Московский марафон

Глава 6. Духи из Duty Free

Самолёт оторвался от взлётной полосы, и Москва осталась где-то там, внизу — сначала отчётливая в деталях, потом всё более расплывчатая, пока не превратилась в просто серое пятно под облаками. Я откинулся в кресле, закрыл глаза и выдохнул так, как выдыхают после долгого, изматывающего, но невероятно счастливого путешествия. Неделя, которая вместила в себя столько, сколько иной раз не вмещает и год, осталась позади.

Сначала воспоминания приходили хаотично, обрывками, как кадры из старого фильма. Алина — та самая, с раскосыми глазами, похожая то ли на казачку, то ли на киргизку, первая ночь, когда я сам не ожидал, что сорвусь.

Потом Оля. Ангел с пятой грудью, который появился на пороге моего номера в белой куртке, натянутой до предела. Её танец — я до сих пор видел перед собой, как она двигалась под медленную музыку, как снимала с себя бельё, как её грудь, тяжёлая и упругая, колыхалась в такт каждому движению. «Я тебя запомню», — сказала она на прощание, и я знал, что это правда. Таких не забывают.

Алёна и Лера — две совершенно разные, но одинаково совершенные. Долгая ночь на Ленинском проспекте, мамочка в норковой шубе, переговоры о деньгах, а потом — этот невероятный вечер в номере. Как они стояли на коленях передо мной и Володей, их попы — узкая и широкая — приподняты, каблуки торчат в потолок. Как они менялись сами, без команд, и как потом, под утро, натягивали свои смешные рейтузы и шапки с помпонами, превращаясь из шикарных путан в обычных московских девчонок. Я улыбнулся, вспомнив, как Лера просила тысячу на такси, а я дал две — для каждой отдельно, и как они смеялись, уходя.

И, наконец, Соня. Рыжая, с зелёными глазами и той самой хрипотцой в голосе, от которой мурашки бегут по коже. Соня, которая пришла не за деньгами, а просто так, потому что Володя её друг. Как она пила коньяк, как опустилась на колени, пока Володя был в душе, как мы потом втроём... а потом она взяла у меня сотку и спрятала в карман джинсов с таким счастливым лицом, будто я подарил ей не просто деньги, а что-то большее.

Я перебирал их в памяти, как драгоценные камни, каждый со своим светом, своей текстурой, своей неповторимой историей. Всплывали детали, о которых я, казалось, уже забыл: запах Алёниных волос, смешанный с ароматом геля для душа, Лерины ямочки на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась, Сонина родинка на внутренней стороне бедра, Олин взгляд из-под ресниц, когда она брала в рот, Алина, стоящая на коленях перед диваном в первый же вечер.

И чем дольше я вспоминал, тем отчётливее чувствовал, как внутри начинает разгораться знакомое тепло. Оно поднималось откуда-то из живота, разливалось по телу, заставляло кровь бежать быстрее.

Я поймал себя на мысли, что ни разу за всё это время не думал о них как о проститутках. Ни разу. Они были просто женщинами — разными, красивыми, желанными. Каждая по-своему уникальная, каждая подарила мне незабываемое наслаждение. А то, что за удовольствие надо платить... я вдруг остро осознал, что это правда всегда и везде.

В браке платишь свободой и терпением. Каждый день, каждый час, каждый компромисс — это плата за иллюзию стабильности. С любовницами платишь временем и нервами — вечным страхом разоблачения, необходимостью врать, изворачиваться, следить за каждым словом. И деньги тратишь со всеми — просто по-разному, но всегда незаметно, исподволь. А с такими, как они, платишь деньгами открыто, честно, без иллюзий. И в этом была своя, особая правда — может, самая честная из всех.

Я посмотрел вниз — на джинсах уже обозначилась выпуклость. Член наливался, упирался в ткань, напоминая, что неделя была щедрой, но организм не знал усталости, он хотел ещё. Я прикрылся сумкой с ноутбуком и откинул голову, пытаясь унять это нежданное возбуждение. Но перед глазами снова были они — Соня, сидящая на мне сверху, её рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, Алёна и Лера, стоящие рядом на четвереньках, Оля, танцующая в белом белье под медленную музыку... Член дёрнулся, требуя своего.

Мысли переключились на Тину. На её длинные светлые волосы, которые пахли дорогим шампунем, на её глаза цвета утреннего тумана над Даугавой, на то, как она умеет целоваться — жадно, глубоко, засовывая язык мне в рот и играя с моим языком до потери пульса. На то, как она выгибается подо мной, как стонет, впиваясь ногтями в спину.

После всех этих экспериментов, после двойных проникновений и групповых игр, после всех этих разных женщин мне вдруг дико, нестерпимо захотелось её. Просто её — привычную, ревнивую, неверную, но мою Тину. Ту, с которой можно было не играть, не притворяться, не платить деньгами?.. Хотя нет, платить приходилось и ей. Дорогие подарки, оплаченные счета, исполнение её прихотей и желаний — всё это выходило совсем недёшево. Просто форма оплаты была другой, замаскированной под заботу и романтику. Но за то наслаждение, которое она мне дарила, за эти часы, когда мир переставал существовать, было совсем не жалко. Ни тех денег, ни других.

Самолёт пошёл на посадку. Я достал телефон, но экран был пуст — связь ещё не появилась. Пришлось ждать, смотреть в иллюминатор на приближающуюся землю, на серое балтийское небо, на знакомые очертания Риги. Внутри всё гудело от предвкушения.

В аэропорту я нёсся на автопилоте — багаж, выход, стоянка такси. И только когда вышел в зал прилёта, включил телефон. Пальцы сами набрали сообщение: «Ты сегодня свободна?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Да, а что?»

Я усмехнулся. Даже через экран чувствовал её любопытство и эту вечную полуулыбку, с которой она всегда смотрела на меня.

Когда такси подъехало к её дому, Тина уже стояла у подъезда. Я увидел её ещё издалека — светлое пятно в серых рижских сумерках.

Она была в короткой светлой курточке, распахнутой, потому что внутри, видимо, было тепло. Из-под неё виднелся тонкий свитер, обтягивающий грудь и талию — тот самый, в котором я любил её особенно сильно, потому что он подчёркивал каждую линию. Джинсы, плотно облегающие длинные ноги, и сапоги на невысоком каблуке — удобные, чтобы бежать ко мне.

Волосы — длинные, светлые, чуть вьющиеся на концах — были распущены, и ветер тут же начал играть с ними, бросая пряди на лицо. Она откидывала их нетерпеливым движением, вглядываясь в приближающуюся машину. В этом жесте было столько знакомого, родного, что у меня внутри всё сжалось.

Когда такси остановилось, она не стала ждать, пока я выйду — сама открыла дверь и скользнула внутрь, на заднее сиденье. И только тогда я смог рассмотреть её лицо.

Глаза — те самые, цвета утреннего тумана над Даугавой, с хитринкой, которая никогда не исчезала, даже когда она злилась. Сейчас в них было столько всего: и радость, и любопытство, и тот особенный блеск, который появлялся только при встрече после разлуки. Губы чуть тронуты блеском, приоткрыты в улыбке. На щеках — лёгкий румянец то ли от ветра, то ли от нетерпения.

Она пахла своими духами — теми, которые я помнил наизусть, которые для меня были запахом её кожи, её волос, её самой. Тёплыми, чуть сладкими, с нотками чего-то неуловимо свежего.

Я смотрел на неё и думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она.

Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Что смотришь? — спросила тихо.

— Соскучился, — ответил я, и это было чистой правдой.

Я смотрел на неё и думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она. Моя.

Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Что смотришь? — спросила тихо.

— Соскучился, — ответил я, и это было чистой правдой.

Я потянулся к ней и поцеловал. Сначала осторожно, пробуя на вкус её губы — знакомые, тёплые, чуть сладковатые от блеска. А потом она ответила, и поцелуй стал жадным, глубоким, с привкусом нетерпения. Её пальцы сжались на моей куртке, притягивая ближе, язык скользнул в мой рот, и я снова вспомнил, как она умеет целоваться — так, что забываешь, где ты и кто ты.

Таксист кашлянул, трогаясь с места, но нам было всё равно. Мы целовались, не размыкая губ, и я чувствовал, как её дыхание сбивается, как она дрожит в моих руках.

Когда мы оторвались друг от друга, она прижалась щекой к моей груди, и я снова вдохнул запах её волос. Тот самый, который не мог забыть все эти дни.

А потом она подняла голову, посмотрела мне в глаза с прищуром и прошептала чуть слышно, почти касаясь губами моего уха:

— Признавайся, изменял мне?

Я замер на секунду. Вопрос повис в воздухе — лёгкий, почти шутливый, но с той самой ноткой, за которой чувствовалась настоящая Тина. Та, что ревновала дико, иррационально, до скандалов и слёз. Та, которая верила, что способна почувствовать измену за сотни километров.

Я усмехнулся, провёл рукой по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Ты же говорила, что сразу почувствуешь, если я изменю, — ответил я тихо: — Вот и чувствуй.

Она прищурилась ещё сильнее, вглядываясь в мои глаза, будто пыталась прочитать там правду. Потом вдруг улыбнулась — той самой хитрой улыбкой, которую я так любил — и ткнула меня пальцем в грудь.

— Хитрый, — сказала она: — Ладно, дома разберёмся.

И снова прильнула ко мне, пряча лицо. Я обнял её крепче, чувствуя, как её тело расслабляется, прижимаясь ко мне в такт движению машины.

Водитель молча вёл такси по утренней Риге, а я смотрел в окно на знакомые улицы, на серое небо, на людей, спешащих по делам. И думал о том, что впереди — день. Наш день. И пусть Тина ревнует, пусть подозревает, пусть даже пытается угадать — сегодня я с ней. И это было главное.

Такси свернуло на улицу Альберта, к дому с чугунной лестницей. К нашей квартире.

Я быстро скинул с себя дорожную одежду, заскочил в душ. Горячая вода смывала остатки перелёта, чужого города, чужих запахов. Я тщательно намыливался, будто хотел смыть с себя саму память о Москве, оставить её там, за бортом этой ночи, которая принадлежала только нам с Тиной.

Вытерся насухо, накинул чёрный шёлковый халат с золотым драконом — тот самый, из Пекина, в котором она всегда любила меня видеть. Шёлк приятно скользнул по коже, дракон на груди тускло блеснул в свете лампы. Я вышел в комнату, зажёг приглушённый свет, оставил гореть только ночник у кровати. В комнате сразу стало уютно, интимно, как всегда перед такими вечерами.

Из ванной доносился шум воды. Она мылась долго, слышно было, как плещется, как открывает какие-то баночки, напевает что-то себе под нос. Я ждал, сидя в кресле, и внутри уже знакомо гудело предвкушение.

Вода стихла. Ещё пара минут — и дверь открылась.

Она вышла. Без халата. Совершенно голая, если не считать капелек воды, которые ещё блестели на коже. И запах — новые духи, те самые, что я привёз, нежно и терпко окутывали её, смешиваясь с чистотой только что смытой косметики.

Я замер, не в силах отвести взгляд.

Волосы — влажные, тёмно-светлые, тяжелыми прядями падали на плечи, на грудь, закрывая соски ровно настолько, чтобы хотелось убрать их рукой. Кожа после душа была чуть розоватой, распаренной, бархатистой на вид. На плечах, на ключицах ещё блестели мелкие капли, стекающие в ложбинку между грудей, к животу.

Лицо её раскраснелось, глаза блестели влажно и смотрели на меня с той особенной смесью нежности и хитринки, которую я так любил. Губы улыбались — мягко, чуть загадочно.

Я медленно поднялся, подошёл к ней. Она не двигалась, позволяя себя рассматривать, и это было как подарок — смотреть на неё, такую знакомую и каждый раз новую.

Тонкая шея с ложбинкой у основания, где билась жилка. Ключицы — острые, изящные, по которым хотелось провести языком. Грудь — не маленькая, не большая, идеальной для её фигуры формы: высокая, упругая, с широко расставленными сосками, которые уже затвердели — то ли от прохлады, то ли от моего взгляда. Соски — светло-розовые, сморщенные, живые.

Талия — узкая, которую всегда хотелось обхватить руками и не отпускать. Чуть ниже — светлый, аккуратный треугольник волос, ещё влажный, с завитками, выбившимися на внутреннюю сторону бёдер. Бёдра — мягкие, женственные, с плавным переходом от талии.

Ноги — длинные, стройные, с округлыми коленями и тонкими лодыжками. На одной — тонкий золотой браслет, который она никогда не снимала.

Она стояла передо мной, пахнущая новыми духами и собой, и я чувствовал, как внутри всё закипает. Не то животное, слепое желание, которое было в Москве, а что-то другое — глубокое, тягучее, тёплое. Желание не просто трахаться, а быть с ней. Именно с ней.

— Нравится? — спросила она тихо, глядя на меня сквозь влажные ресницы.

Я шагнул к ней, обнял, прижал к себе, чувствуя кожей её кожу, мокрые волосы, тепло её тела. Вдохнул запах её шеи — там, где новые духи смешивались с её собственным, неповторимым ароматом.

— Очень, — ответил я хрипло.

Она улыбнулась и потянулась ко мне губами.

Мы целовались долго, жадно, будто хотели наверстать все дни разлуки. Её губы — мягкие, тёплые, с привкусом её дыхания и новых духов — не давали оторваться. Я чувствовал, как её язык играет с моим, как она покусывает мои губы, и от этого по телу бежали мурашки.

Её рука скользнула вниз, коснулась члена. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, нежно, почти невесомо, и начали медленно двигаться — вверх-вниз, дразня, разогревая. Я выдохнул ей в губы, чувствуя, как член наливается под её ладонью, пульсирует в такт сердцу.

Мои руки жили своей жизнью. Я гладил её грудь — упругую, тяжёлую, с сосками, которые уже затвердели до предела. Проводил пальцами по ним, сжимал, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Спускался ниже, по животу, к бёдрам, сжимал её ягодицы — круглые, упругие, такие знакомые и такие желанные. Кожа горела под моими пальцами, дыхание сбивалось, но она не останавливалась, продолжала ласкать меня рукой.

Потом она оторвалась от моих губ, посмотрела мне в глаза — долгим, тёмным взглядом — и начала медленно спускаться вниз. Целовала мою шею, грудь, живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. Кончиком языка обвела пупок, заставляя меня вздрогнуть. А когда опустилась на колени и взяла член в рот, я зажмурился от остроты ощущений.

Она сосала не спеша, но с какой-то особенной, глубокой нежностью. Её язык выписывал круги на головке, губы сжимались вокруг ствола, то ускоряясь, то замедляясь. Она брала глубоко, почти до самого горла, и я чувствовал, как её гортань пульсирует вокруг головки. Потом выпускала, обводила языком по всей длине, спускаясь к яйцам, ласкала их, брала в рот по очереди, осторожно, нежно, но с такой умелостью, от которой у меня подкашивались ноги даже в лежачем положении.

В голове смешалось всё — воспоминания самолёта, все эти женщины, все эти ночи в Москве, и сейчас, её губы, её язык, её тепло. Я думал о том, как дико хотел её там, на высоте девять тысяч метров, прокручивая в голове лица Алины, Оли, Алёны с Лерой, рыжей Сони. И как сейчас это желание, наконец, находит выход.

Я чувствовал, как внутри нарастает волна — быстро, неудержимо, слишком стремительно. Хотел сдержаться, продлить это наслаждение, но тело не слушалось. Слишком много было накоплено за эту неделю, слишком остро я её хотел.

— Тина... — выдохнул я хрипло, сжимая пальцы в её волосах.

Она поняла. Не остановилась, только сжала губы плотнее и взяла глубже, принимая.

Первый толчок вырвался так, что я сам не ожидал. Сперма хлынуло ей в рот, и она только сильнее сжала губы, принимая. Я видел, как движется её горло — раз, другой. Когда отпустило, потекло по подбородку, на грудь, но она даже не шелохнулась, только языком продолжала собирать то, что ещё выходило. Последние капли уже текли сами, смешиваясь со слюной, а она всё держала член во рту, пока пульсация не стихла совсем.

Потом подняла голову. Губы мокрые, подбородок в разводах, на груди белеет капля. Она провела пальцем по коже, собрала эту каплю, поднесла к губам и облизнула — медленно, глядя мне прямо в глаза.

В них не было удивления, только лёгкая, тёплая усмешка и тот особенный блеск, который появлялся, когда она чувствовала себя желанной.

— Соскучился, — сказала она тихо, с хрипотцой: — Это я уже поняла.

Я выдохнул, откинулся на подушки, чувствуя, как по телу разливается приятная, глубокая истома. Она легла рядом, уткнувшись носом мне в плечо, и я чувствовал, как её дыхание постепенно успокаивается. Её пальцы лениво чертили круги у меня на груди.

— Прости, — прошептал я, целуя её в макушку: — Не сдержался. Слишком долго не виделись.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня сверху вниз. В зелёных глазах плясали искорки.

— Глупый, — сказала она, целуя меня в ключицу. — Я же вижу, как ты меня хотел. И не надо извинений.

Мы с Тиной полулежали в кровати, и я рассказывал ей про Москву. Про выставку, про бесконечные стенды с экскаваторами и кранами, про скучные переговоры с подольскими, про то, как Володя таскал меня по театрам — мол, культурная программа. Она слушала, полулёжа на подушке, кутаясь в свой красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, из Пекина.

Я поднялся, достал из холодильника бутылку белого вина — припасённую специально для таких недоговорных вечеров. Разлил по бокалам, протянул ей. Тина взяла, отпила глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. Халат её распахнулся, открывая ложбинку между грудей, гладкую кожу живота, начало бёдер. Она сидела, подобрав под себя ноги, и этот жест — такой естественный, такой её — заставил меня замереть.

Я смотрел на неё, на то, как свет лампы скользит по её ключицам, по шее, по влажным после душа волосам, рассыпанным по плечам. Халат то и дело сползал, открывая то одно, то другое — и я ловил себя на том, что уже не слушаю, о чём она говорит, а просто смотрю. На изгиб её шеи, на родинку чуть выше ключицы, на то, как вздымается грудь при каждом вздохе.

Она заметила мой взгляд, улыбнулась уголком губ.

— Что? — спросила тихо.

— Ничего. Просто ты красивая.

Она смущённо поправила халат, но я видел, что ей приятно. На щеках выступил лёгкий румянец, и она снова отпила вино, чтобы скрыть улыбку.

А я смотрел и чувствовал, как внутри снова разгорается знакомое тепло. Там, под шёлком, было её тело — которое я знал наизусть, но каждый раз открывал заново. И сейчас, после всех московских приключений, после всего, что было, я понял, что хочу её снова. Прямо сейчас. Нестерпимо.

Я поставил бокал, пододвинулся ближе и положил руку ей на колено. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она взглянула на меня, и в её глазах мелькнуло то самое — понимание, предвкушение.

— Ты чего? — спросила шёпотом.

Вместо ответа я потянул за край халата, открывая плечо. Потом поцеловал его — медленно, чувствуя, как она вздрагивает. Потом шею. Потом ключицу. От неё пахло вином, духами и чем-то неуловимо родным.

Халат сполз совсем, открывая грудь. Я провёл пальцем по соску, и он тут же затвердел под моей рукой. Она выдохнула, чуть прогнулась, подставляясь.

— Я снова хочу тебя, — сказал я хрипло.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Поставила бокал, повернулась ко мне и положила руки мне на плечи. Её пальцы скользнули по затылку, зарылись в волосы.

Мы целовались долго, нежно, смакуя каждый миг. Её губы были мягкими, тёплыми, с привкусом вина. Она запустила пальцы в мои волосы, притягивая ближе, и я чувствовал, как её язык играет с моим.

Потом она оторвалась, посмотрела на меня долгим взглядом и начала медленно спускаться вниз. Целовала шею, грудь, живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. А когда оказалась между моих ног, взяла член в руку, погладила, поднесла к губам и посмотрела на меня снизу вверх.

В её глазах была та самая хитринка, смешанная с нежностью. Она провела языком по головке — медленно, смакуя, собирая выступившую каплю. Потом взяла в рот — не спеша, глубоко, до самого основания.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза. Её губы, её язык, её дыхание — всё это было таким родным, таким правильным. Она сосала не торопясь, с той особенной нежностью, которую я любил в ней больше всего. Иногда останавливалась, обводила головку по кругу, дразнила уздечку, а потом снова брала глубоко.

Я запустил пальцы в её светлые волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев. Она подняла на меня глаза, и в них было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— Иди ко мне, — прошептал я.

Она послушалась — легко, без кокетства, словно это было самым естественным движением. Поднялась, перекинула ногу через мои бёдра, взяла член в ладонь и, глядя мне в глаза, медленно опустилась.

Я замер. Её тело приняло меня, и я чувствовал, как внутри неё всё сжимается, расслабляется и снова сжимается, находя свой ритм. Когда она опустилась до конца, мы оба выдохнули.

Я лежал на спине, откинувшись на подушки, и смотрел на неё снизу вверх. Тина сидела на мне — её колени по бокам от моих бёдер, бёдра чуть разведены, светлые волосы рассыпались по плечам и падали на грудь, касаясь сосков. В этом положении она была особенно красивой — расслабленной, уверенной, моей. От неё пахло вином, духами и тем особым теплом, которое бывает только когда два тела находят друг друга.

Красный халат давно сброшен, и она сидит на мне абсолютно голая. Свет с окна падает на неё сбоку, высвечивая каждую линию. Волосы — светлые, почти белые, тяжёлыми волнами спадают на плечи, касаются груди, щекочут мою кожу, когда она наклоняется.

Она двигается на мне, как в танце — то быстрее, то медленнее, то глубоко, почти выходя, то снова погружаясь до упора. В какой-то момент она наклоняется ко мне, и наши губы встречаются. Я целую её — долго, глубоко, чувствуя, как её язык сплетается с моим в такт движениям. Потом она откидывается назад, запрокидывая голову, открывая длинную шею, и я провожу губами по тому, до чего могу дотянуться — по ключицам, по ложбинке между грудей, по твёрдым соскам, когда она снова подаётся вперёд. От неё пахнет вином, духами и тем особенным теплом, которое бывает только когда два тела находят друг друга.

Руки скользят по её спине, по ягодицам, сжимают их, раздвигают. Она вздрагивает, когда я касаюсь её там, но не останавливается — только двигается быстрее, отчаяннее.

Я смотрю на неё и не могу насмотреться. На её лицо, искажённое наслаждением, на глаза, затуманенные желанием, на губы, прикушенные, чтобы не закричать слишком громко. На её тело, которое живёт своей жизнью, подчиняясь только этому ритму, этому танцу.

Она двигается на мне всё быстрее, дыхание сбивается, но я чувствую, что хочу другого. Хочу видеть её спину, её поясницу, её ягодицы — ту её часть, которую мы открыли для себя не сразу, но которая стала нашей особенной тайной.

Я мягко останавливаю её, беру за бёдра и помогаю слезть. Тина смотрит на меня с лёгким недоумением, но в глазах уже разгорается понимание.

— Перевернись, — шепчу я.

Она улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени — и послушно переворачивается, вставая на колени и локти. Светлые волосы рассыпаются по плечам, касаются кровати, спина красиво прогибается, открывая мне поясницу, ягодицы, всё, что я хочу сейчас видеть.

Я провожу пальцем по её нежному отверстию, осторожно, почти невесомо, размазывая гель круговыми движениями. Кожа здесь горячая, пульсирующая, и я чувствую, как мышцы реагируют на каждое прикосновение. Она дышит глубоко, расслабляясь, отдаваясь.

— Ты хочешь? — спрашиваю, замирая.

— Хочу, — выдыхает она в подушку.

Я наклоняюсь, целую её поясницу, ягодицы, чувствуя солоноватый вкус её кожи. Потом возвращаюсь пальцами, массирую круговыми движениями, добавляю ещё геля. Ввожу один палец — осторожно, медленно, чувствуя, как тугое колечко мышц раздвигается, принимая меня. Она замирает, закусив губу, и я вижу, как напряглись её плечи.

— Замри, — шепчу я: — И расслабься.

Она выдыхает — длинно, с хрипотцой — и я чувствую, как мышцы расслабляются, пропуская палец глубже. Двигаю им внутри, медленно, привыкая к ней, к тому, как она откликается на каждое движение. Добавляю второй — осторожно, не торопясь. Она замирает на секунду, потом прогибается сильнее, подаваясь назад, и тихо, сквозь зубы:

— Всё хорошо... Давай ещё.

Я растягиваю её, чувствуя, как пульсируют мышцы вокруг пальцев, как дыхание становится глубже, ровнее. Она уже готова — это видно по тому, как замерло её тело, как она ждёт, только чуть заметно покачивая бёдрами.Убираю пальцы, беру член в руку, провожу головкой по смазанному анусу. Она вздрагивает, замирает. Я медленно вхожу — только головка, только самое начало. Останавливаюсь, давая привыкнуть.

— Всё хорошо? — шепчу, гладя её по спине.

— Да, — голос у неё сдавленный, но в нём слышно желание: — Иди дальше.

Я вхожу глубже. Ещё глубже. Член скользит в этой тесной, обжигающе горячей глубине, и я чувствую каждое сокращение, каждую пульсацию её мышц. Это совсем иначе, чем с московскими девушками. Это Тина. Моя Тина.

Когда вхожу целиком, она замирает — только спина ходит ходуном, пальцы вцепились в подушку. Я стою в ней, чувствуя, как внутри всё подстраивается, сжимается, привыкает. Потом начинаю двигаться.

Медленно. Почти выхожу и снова вхожу — она дышит в такт, иногда всхлипывая, уткнувшись лицом в подушку. Ускоряюсь — её тело отзывается, подаётся навстречу. Кожа на бёдрах под моими пальцами горячая, влажная, мышцы перекатываются при каждом толчке.

Смотрю, как вздрагивают ягодицы, как светлые волосы прилипают к мокрой спине. Наклоняюсь, провожу языком по позвоночнику — солёный вкус пота, смешанный с её духами. Она вздрагивает, выгибается сильнее.Она вздрагивает от каждого прикосновения, сжимается вокруг меня, и я чувствую, как внутри нарастает знакомая волна. Но я не хочу торопиться. Хочу, чтобы это длилось вечно — эта близость, это тепло, моя Тина подо мной.

Я шепчу ей что-то нежное, глупое, и она отвечает мне тихими стонами. Мы движемся в одном ритме, дышим в одном темпе, и я знаю, что эту ночь не забуду никогда.

А потом, откуда-то из глубины, накатывают воспоминания. Московские девушки, сменяющие друг друга лица — Алина с раскосыми глазами, Олина пятая грудь, Алёна и Лера вдвоём на коленях, Соня с рыжими волосами, смотрящая на меня снизу вверх. Картинки вспыхивают и гаснут, смешиваясь с Тиной подо мной, с её светлыми волосами, разметавшимися по подушке, с её телом, принимающим меня. Я чувствую, как внутри закипает что-то дикое, неконтролируемое — смесь благодарности, желания и какой-то первобытной жадности ко всему, что дарит мне жизнь.

Страсть, которая до этого была нежной, тягучей, вдруг становится неистовой. Я перестаю сдерживать себя, ритм ускоряется, толчки становятся глубже, резче. Я вбиваюсь в неё с силой, которую сам от себя не ожидал, чувствуя, как её тело отвечает мне, как оно принимает эту мою дикость.

— Да, — выдыхает она, уткнувшись лицом в подушку: — Не останавливайся!

Её тело отвечает мне — подаётся навстречу, сжимается вокруг меня в такт. Я чувствую, как её мышцы пульсируют, как она дышит, как стонет, уже не в силах сдерживаться. Мои пальцы сжимают её бёдра, наверное, слишком сильно, но она не просит остановиться — наоборот, подмахивает мне, отдаваясь этому ритму, этому безумию, этой ночи.

Я смотрю на неё сверху вниз и вижу, как её тело начинает меняться. Сначала напрягаются плечи, потом спина выгибается ещё сильнее, ягодицы сжимаются вокруг меня. Её дыхание становится частым, поверхностным, срываясь на всхлипы. Она уже не стонет — она скулит, уткнувшись лицом в подушку, и эти звуки, такие живые, такие настоящие, заводят меня до предела.

Потом её тело выгибается дугой. Она замирает на секунду — и начинает кончать. Её крик — приглушённый подушкой, но такой отчаянный, такой громкий, что я чувствую его всем телом. Она дрожит, содрогается, и я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня волнами — раз за разом, выжимая, забирая, благодарные.

Я смотрю на неё и не могу оторваться. На то, как по её спине пробегают судороги, как светлые волосы прилипают к влажной коже, как она замирает на пике, а потом обмякает, тяжело дыша. Но я не останавливаюсь — я чувствую, что сам на пределе.

И когда она, ещё не пришедшая в себя, снова подаётся назад, принимая меня, я понимаю, что больше не могу сдерживаться. Я вхожу в неё до упора, прижимаюсь к её ягодицам, чувствуя, как жар её тела передаётся мне.

Я чувствую, как внутри неё что-то меняется. Сначала просто тепло — глубже, плотнее, чем было. Потом мышцы начинают пульсировать вокруг, ритмично, сильно, выжимая. И я перестаю дышать.

Толчки приходят сами — я их не считаю, не контролирую. Просто чувствую, как внизу живота отпускает.

Она замирает подо мной — ни звука, ни движения. Только пальцы, вцепившиеся в подушку, побелели, да спина напряглась, выгнулась ещё сильнее. Я слышу, как изменилось её дыхание — глубокие, редкие вдохи, будто она боится спугнуть этот момент. Она принимает. Вбирает. Держит в себе.

Когда пульсация стихает, я утыкаюсь лицом ей в спину. Кожа мокрая, горячая, солёная на языке. Подо мной всё ещё вздрагивает, но уже затихая, как вода после шторма. Внутри неё пульсирует — реже, мягче, словно прощаясь.

В комнате тихо. Только наше дыхание, далёкий шум машин за окном, да редкие удары сердца, которые постепенно возвращаются в норму. Ночь за окном начинает светлеть, но до утра ещё далеко.

Боже, — выдыхает она, наконец: — Что это было?

Я не отвечаю. Только целую её между лопаток, чувствуя солоноватый вкус её кожи, и медленно выхожу. Из неё сразу вытекает тёплая струйка — я чувствую это бёдрами, чувствую, как она стекает по её ноге, смешиваясь с её соками, капает на простыню.

Мы валимся рядом, переплетённые, мокрые, обессиленные. Тина поворачивается ко мне, кладёт голову мне на грудь. Её волосы пахнут потом, духами и сексом. Она проводит пальцем по моему животу, лениво, расслабленно.

— Теперь верю, — шепчет она, довольно: — Что в Москве ты мне не изменял.

Я смотрю в потолок и чувствую, как на губах сама собой расползается улыбка. Вспоминаю Алёну и Леру, их шапки с помпонами и две тысячи на такси. Вспоминаю Соню с зелёными глазами, её хрипотцу и стодолларовую купюру, спрятанную в карман джинсов. Вспоминаю Олин танец, Алинины раскосые глаза... И почему-то вместо стыда или страха — только тихое, тёплое удовлетворение. Как будто все эти женщины, все эти ночи были не изменой, а частью пути, который привёл меня сюда, в эту постель, к ней.

Я глажу Тину по голове, вдыхаю запах её волос и ничего не отвечаю. Только улыбаюсь в сторону, пока она не видит.

***

Такси мягко затормозило у её дома. Тина чмокнула меня в щёку, легко, почти невесомо, и, бросив на прощание «пока, Стас», выскользнула из машины. Я смотрел, как она идёт к подъезду — в джинсах, в своей курточке, с пакетом, где лежали духи. На ходу она обернулась, помахала рукой и скрылась за дверью.

Я усмехнулся. Никаких долгих прощаний, никаких обещаний перезвонить — всё как всегда. Лёгкая, свободная, моя Тина.

Такси тронулось, и я назвал свой адрес. В голове прокручивалась эта ночь — и та, другая, что была до неё. Москва, Володя, Соня, Алёна с Лерой, Оля, Алина... и Тина, финальный аккорд этого безумного марафона. Ирония судьбы: чем больше я ей изменял, тем сильнее хотел её саму.

Вон и окна нашей квартиры — обычные, светлые сейчас. Жена, наверное, по дому хлопочет, не ждёт, конечно, но обрадуется. Я люблю возвращаться без лишних расспросов, без суеты. Так спокойнее.

В сумке лежат духи из Duty Free. Хороший подарок. Кстати, Тине такие же купил — чтобы запах не выдал, если вдруг решит надушиться при встрече. А если жена унюхает на мне этот аромат раньше, чем я вручу коробочку, скажу, что в магазине тестировал, на кожу брызнули — обычное дело. Мелочь, а предусмотрительность никогда не лишняя.

Я убрал коробочку обратно, поправил сумку на плече. Главное — не перепутать, кому что говорить. Впрочем, с этим я уже научился справляться. Годы тренировок, можно сказать.

Такси остановилось у дома. Я расплатился, вышел, вдохнул свежий рижский воздух и направился к двери.

Игра продолжается. Дома жена, впереди — новый день и новые роли. А я чувствовал себя так, будто московский марафон не вымотал, а подзарядил меня энергией на полгода вперёд.

Так что хватит на всех.

P.S. Другие марафоны Стаса в рассказах - Мошенник свингера, Кордебалет, Пэтэушницы.

Александр Пронин

2026