Московский марафон

Глава 1. Эта дырочка только твоя

Квартиру эту я снял полтора года назад, когда понял, что встречаться с любовницами в гостиницах больше нет сил, да и накладно. Надоело оглядываться, надоело платить почасово, надоело это чувство, что тебя в любой момент могут застукать. Я тогда как раз сдал крупный объект в центре, получил хорошие деньги, и решил: пора.

Риэлторша, немолодая латышка с вечно поджатыми губами, долго водила меня по разным вариантам, пока мы не зашли сюда. Улица Альберта, дом с чугунной лестницей, кошками и запахом времени. Квартира на третьем этаже — обычная двушка, каких много в старых рижских домах. Высокие потолки с лепниной, обшарпанный, но благородный паркет, огромные окна во двор, заросший старыми липами. Мебель оставили прежние хозяева — уехавшая в Ирландию семья: скрипучая тахта, платяной шкаф с мутным зеркалом, кухонный гарнитур ещё советских времён, книги на латышском и немецком на полках, выцветшие гравюры на стенах. Пахло пылью, старыми вещами и чем-то неуловимо чужим.

Я снял сразу. Плачу наличными раз в полгода, хозяйка приезжает из Дублина, забирает деньги, подписывает бумажки и исчезает ещё на полгода. Идеально.

***

Тина появилась в моей жизни случайно. Я вообще не искал любовницу — они как-то сами находились. Но Тина... Тина была другой.

Познакомились на открытии выставки в Arsenls. Я зашёл туда по работе — один из наших партнёров спонсировал мероприятие, надо было отметиться, пожать руки, сделать вид, что мне интересно. Бродил между картин, делал умное лицо, думал о том, как свалить пораньше. И вдруг увидел её.

Она стояла перед какой-то огромной абстракцией, склонив голову набок, и рассматривала её так, будто читала книгу. Светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из-под которого выбивались пряди. Длинное пальто песочного цвета, под ним — простая водолазка и джинсы. Никакой вызывающей красоты, никакого макияжа почти. Но я смотрел и не мог оторваться.

Я подошёл. Спросил что-то дурацкое про картину — мол, что вы здесь видите? Она повернулась, посмотрела на меня глазами цвета утреннего тумана над Даугавой — серо-голубыми, глубокими, с хитринкой — и ответила. Я уже не помню, что она сказала. Помню только, что её голос — низкий, чуть хрипловатый, с той особой рижской певучестью, которая делает русскую речь здешних немного тягучей, немного ленивой, как чёрный бальзам, — этот голос вошёл в меня и остался.

Тина была русская, но выросла в Риге. Впитала этот город с его медленным ритмом, серым небом и запахом моря. Она училась в Академии художеств на искусствоведа, писала диплом о латышских символистах. Её пальцы, которые я разглядел, когда она брала бокал с шампанским, вечно испачканные углём или масляной краской, пахли скипидаром и чем-то тёплым, женским, неуловимым.

Мы проговорили час. Потом я провожал её до выхода. Потом обменялись номерами. Через неделю она впервые поднялась по этой чугунной лестнице на третий этаж.

***

Я помню тот первый раз до мелочей. Как накрывал на стол — сыр, виноград, бутылка «Риоха». Как помылся под душем, снова оделся и ждал, прислушиваясь к шагам на лестнице. Как открыл дверь — и она стояла, чуть запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках, и улыбалась.

Мы пили вино. Говорили. Я рассказывал про стройку, она — про диплом, про преподавателей, про то, как живёт с родителями на противоположном конце города. Я слушал её голос, смотрел, как она поправляет волосы, как облизывает губы после каждого глотка, и чувствовал, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь.

В какой-то момент я не выдержал. Потянулся через стол, взял её за руку, притянул к себе. Она подалась легко, будто только этого и ждала. Наши губы встретились — и всё вокруг перестало существовать.

Мы целовались прямо на кухне, стоя, прижавшись к стене с выцветшими обоями. Жадно, глубоко, не в силах оторваться. Я зарывался руками в её волосы, она расстёгивала пуговицы на моей рубашке. Её язык у меня во рту — горячий, подвижный, настойчивый. Мои руки под её свитером — на талии, на рёбрах, почти у груди.

— Подожди, — выдохнула она, отрываясь от моих губ: — Дай хотя бы в душ схожу.

— Иди, — сказал я хрипло: — Только не долго.

Она улыбнулась, чмокнула меня в уголок губ и убежала в ванную.

Я сидел на тахте, сжимая в руках бокал, и слушал, как шумит вода. Крутил в пальцах ножку бокала, смотрел в окно на липы, но ничего не видел — только представлял, как она стоит под водой, как вода стекает по её телу, по груди, по животу, между ног. Член упирался в джинсы, дышал я тяжело.

Когда она вышла, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к шее и плечам, у меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё и не мог пошевелиться.

Она стояла в дверном проёме, и свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая каждый изгиб. Полотенце было обмотано вокруг тела, край касался колен, но это только дразнило — я знал, что там, под махровой тканью, скрывается то, о чём я мечтал всю неделю.

— Стас, — сказала она, глядя мне прямо в глаза: — Ты чего там застыл?

Я встал. Подошёл. Осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её плеча. Кожа была горячей после душа, влажной, пахла гелем и ею самой. Я провёл рукой вниз, по ключице, по ложбинке между грудей, чувствуя, как под пальцами дрожит её тело. Потом потянул за край полотенца.

Оно упало на пол.

И я замер.

Я видел голых женщин до неё. Много. Но её тело выделялось среди всех.

Она была тонкая, но не худая — в ней чувствовалась та самая плотность, упругость, от которой перехватывает дыхание. Длинная шея с ложбинкой у основания, где билась жилка — я видел, как пульсирует кровь под тонкой кожей. Ключицы — острые, изящные, как крылья чайки. Грудь — второго размера, идеальной формы: упругая, с широко расставленными сосками, которые уже затвердели, стали тёмно-розовыми. Я смотрел на них и чувствовал, как член дёргается в штанах.

Талия — узкая, которую можно обхватить пальцами. Живот — плоский, с выступающими тазовыми косточками, которые так и хотелось лизнуть языком. Чуть ниже — светлый, аккуратный треугольник волос, чуть более тёмный у самого входа. Я не мог оторвать взгляд от этого треугольника — самого сокровенного, самого запретного.

Бёдра — с плавным переходом к ногам, которые хотелось гладить бесконечно. Длинные, стройные, с округлыми коленями и тонкими лодыжками. Я представил, как эти ноги обхватят меня, и внутри всё сжалось от желания.

Когда она сделала шаг ко мне, под кожей заходили мышцы — играли, напрягались, расслаблялись. Это завораживало. Я смотрел, как двигается её тело, и не мог поверить, что всё это — моё. Хотя бы на этот вечер.

— Ты чего? — спросила она тихо, видя мой взгляд.

— Ты невероятная, — выдохнул я: — Просто невероятная.

Она улыбнулась, шагнула ко мне и прижалась всем телом. Я чувствовал её кожу — горячую, гладкую, влажную после душа. Чувствовал, как её соски упираются мне в грудь. Чувствовал её запах — гель для душа, смешанный с чем-то тёплым, женским, неуловимым.

Мы целовались снова — долго, стоя посреди комнаты. Её губы — чуть обветренные, шершавые — были такими живыми, такими настоящими, что я не мог оторваться. Она целовалась жадно, глубоко, засовывая язык мне в рот, играя с моим языком, посасывая мои губы. Её руки скользили по спине, впивались ногтями.

Я подхватил её на руки — она оказалась легче, чем я думал — и опустил на тахту. Старые пружины жалобно скрипнули. Я навис сверху, чувствуя, как её тело подаётся навстречу.

В тот первый раз всё было немного неловко, немного торопливо — мы слишком долго ждали, слишком хотели друг друга. Я провёл рукой между её ног пальцы сразу утонули в горячей влажности, она была уже мокрая, текучая, готовая. Раздвинул бёдра и вошёл сразу, одним движением.

Она вскрикнула — коротко, удивлённо, и обхватила ногами мою талию. Я чувствовал, как вхожу в неё — туго, горячо, стенки раздвигаются, сжимаются. Головка прошла сразу, и я ощутил, как пульсирует внутри, обхватывает, сдавливает. Влажная глубина, от которой сводит зубы.

Я двигался быстро, не мог сдерживаться — слишком долго ждал, слишком хотел. Каждый толчок — до конца. Член скользил внутри, разгорячённый, налитой. Она стонала мне в плечо, впивалась ногтями в спину, выгибалась навстречу.

Я чувствовал, что подхожу — слишком быстро. Член затвердел ещё сильнее, головка разбухла, дёрнулась раз, другой. Я выдернул в последний момент, перехватил рукой, направил на живот.

Струя ударила ей между грудей — горячо, густо, бело. Ещё струя — ниже, на живот, растеклась тёплой лужей возле пупка. Последняя — совсем слабая, вытекла каплями на лобок, смешалась с её влагой. Член дёргался в руке, выплёскивая остатки, пока не замер, понемногу опадая.

Я смотрел на неё сверху — на сперму, растекающуюся по её коже, на грудь, на живот, на мокрые после душа волосы, разметавшиеся по подушке. Она тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх.

— Извини, — выдохнул я: — Слишком долго ждал. И я не знал... не знал, можно ли внутрь.

Она улыбнулась, провела пальцем по животу, собрала сперму, поднесла к глазам, разглядывая.

— Я пью таблетки, — сказала просто: — Всё нормально. В следующий раз можешь кончать внутрь.

Я лёг рядом, притянул её к себе. Сперма липла к нашим телам, тёплая, влажная, но мы не двигались.

***

С тех пор прошло больше года. Ритуал сложился сам собой.

Я приезжал днём, обычно во вторник или среду. В эти дни у неё не было лекций, а у меня находился предлог уехать с объекта пораньше, так как к трём часам я уже не мог думать ни о чём, кроме неё.

Я заезжал в магазин на углу — маленькую лавку с деревянными полками, где продавали сыры, привезённые с хуторов, и вино, которое старик-продавец выбирал сам. Он уже знал меня, знал, что я беру, и только кивал, пробивая покупки. Я брал бутылку сухого белого, козьего сыра с плесенью, горсть винограда, иногда — коробку шоколадных конфет, если было настроение.

На кухне ставил вино в холодильник, раскладывал сыр на тарелке, мыл виноград, выкладывал его горкой рядом. Зажигал свечу — маленькую, в стеклянном подсвечнике, который Тина как-то принесла. Садился за стол и ждал.

Этот церемония успокаивала, настраивала на нужный лад. Я смотрел в окно на липы во дворе, слушал, как где-то внизу возятся кошки, и думал о ней. Представлял, как она сейчас едет в трамвае, как смотрит в окно, как поправляет волосы. Член начинал наливаться уже тогда, просто от этих мыслей.

Тина приезжала обычно через полчаса. Она всегда звонила в дверь — два коротких звонка, один длинный, наш условный знак. Я открывал, и она входила, запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках. Мы целовались прямо в прихожей — долго, жадно, прислонившись к стене с выцветшими обоями.

Её руки расстёгивали мою рубашку, мои — залезали под её куртку, под свитер, нащупывая тёплую кожу.

— Подожди, — смеялась она: — Дай хотя бы раздеться.

***

Она была превосходной любовницей. И дело было не только в том, что она была красавицей с обложки журнала, но и в том, что она была весьма умна. Это сочетание всегда поражало меня, заставляя сердце биться чаще. Она училась на искусствоведа, щелкала сложные задачи по истории искусства, цитировала Ницше, хотя была блондинкой с длинными, светлыми, пахнущими дорогим шампунем волосами. Всё в ней было прекрасно.

Была в ней лишь одна особенность, которая, если называть вещи своими именами, делала её, мягко выражаясь, женщиной с широкими взглядами на жизнь.

Я был её постоянным любовником уже год. Помимо меня, в её жизни периодически появлялись другие мужчины — спутники на один вечер или на несколько. Она быстро с ними завязывала, но сам факт их существования царапал мне душу. Самое неприятное, что Тина этого совершенно не скрывала. Она рассказывала мне о них, смакуя детали, как делятся с подругой впечатлениями о новом платье. В душе я дико ревновал, в глазах темнело от её откровений, но я молчал. Во-первых, я руководствовался циничной, но, как мне казалось, верной житейской мудростью: лучше есть торт со всеми, чем одному питаться дерьмом. Во-вторых, я её любил. И хотел постоянно. Когда мы были вместе, в сексуальном смысле я всегда был на высоте — это я знал точно, по её дрожи, по её стонам, по тому, как она выгибалась подо мной.

Самое прикольное во всей этой истории, что и у Тины был свой постоянный парень — гражданский муж. Красивый, молодой, накачанный спортсмен, какой-то фитнес-тренер с идеальным прессом. И вот, как ни странно, к нему я её совсем не ревновал. Я даже подсмеивался над ним, называя его про себя «Лось», вкладывая в это слово всю гамму чувств от снисходительности до лёгкой издевки. Меня вполне устраивали эти странные, порочные, но такие сладкие отношения.

Я сам был несвободен. У меня была жена, двое детей-подростков, большой дом в Межапарке, который всё ещё пах свежей краской и стройматериалами. Ипотека в Swedbank, которую мы выплатим, когда дети вырастут. Тина знала об этом и принимала без вопросов. Мы никогда не говорили о будущем. У нас было только настоящее.

Но была в ней одна черта, которая заставляла меня быть осторожным. При всей своей собственной свободе и откровенности, Тина была неимоверно ревнива. Дико, иррационально, до скандалов и слёз. К моей жене — ни разу, ни слова, она вообще о ней не вспоминала, будто той не существовало. Жена была из другого мира, не конкурентка. А вот к остальным... Достаточно было мне задержаться с ответом на сообщение, случайно улыбнуться официантке, слишком долго смотреть в сторону симпатичной девушки на улице — и всё, вечер мог быть испорчен. Она замыкалась, начинала задавать вопросы с пристрастием, и успокоить её можно было только одним способом — долгим, медленным сексом, после которого она оттаивала.

Поэтому я никогда, ни разу не давал ей ни малейшего намёка на повод для ревности. Никаких задержек, никаких подозрительных взглядов, никаких имён. Потому что, скажем честно, я тоже был не святой. И у меня, помимо неё, были другие любовницы, случайные связи, одинокие вечера, когда хотелось просто разрядки без разговоров и нежности. И приводил я их сюда же, в эту квартиру на улице Альберта. Но только не во вторник и не в четверг. Эти дни были только для неё. В остальное время квартира работала на меня, и Тина ничего не замечала. Просто потому, что я не хотел её огорчать. Она была слишком дорога мне, чтобы ранить её такими вещами.

***

Тина снимала куртку и уходила в ванную переодеваться, я возвращался на кухню, разливал вино по бокалам. Слышал, как шумит вода, как она напевает что-то себе под нос, и от этого звука внутри разливалось тепло.

Через несколько минут дверь ванной открывалась, и она выходила. На ней был красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, что я привёз из Пекина полгода назад, когда ездил на строительную выставку. Тогда, в магазине на улице Ванфуцзин, я увидел его в витрине и почему-то сразу подумал о ней.

С тех пор халат стал её любимым. Шёлк мягко струился по фигуре, облегая плечи, грудь, бёдра, иероглифы поблёскивали в свете лампы, когда она двигалась. Полы халата распахивались при каждом шаге, открывая длинные ноги, и она знала это — дразнила, не завязывала пояс, шла медленно, с ленивой грацией кошки.

Я смотрел на неё и улыбался про себя. В шкафу, в спальне, висели ещё несколько халатов — попроще, тоже шёлковые с иероглифами. Я прикупил их там же, в Пекине, для других случаев. Для других девушек, которые бывали здесь в другие дни. Перед приходом Тины я всегда проверял, чтобы эти халаты были надёжно спрятаны в глубине шкафа.

Она садилась напротив, поджимала под себя ноги. Халат сползал с плеча, открывая ключицу, ложбинку между грудей. Она поправляла его — небрежно, не стараясь прикрыться, просто чтобы я смотрел, чтобы ждал, чтобы сходил с ума.

— Нравится? — спрашивала она, проводя пальцем по золотому узору на рукаве.

— Ты знаешь.

Она улыбалась, брала бокал с вином, делала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. И мы начинали говорить. Она рассказывала о дипломе, о преподавателе, который требовал переделать главу в третий раз, о подругах по курсу, о коте, который повадился спать на её подоконнике в коммуналке. Я рассказывал о стройке, о проблемах с субподрядчиками, о заказчиках, которые вечно недовольны. Мы могли говорить часами — о всякой ерунде, о серьёзном. Она была умна, начитана, умела слушать и умела спорить. С ней было интересно даже просто сидеть и пить вино.

Но внутри меня уже разгоралось. Я смотрел, как она облизывает губы, как поправляет волосы, как откидывается на спинку стула, и чувствовал, как член упирается в джинсы, как тяжелеет в паху. Она видела это — и улыбалась. Дразнила.

— Стас, ты меня вообще слушаешь?

— Ага.

— О чём я только что говорила?

— О Дали.

— И что я сказала?

— Что он — гений.

Она смеялась. Я тянулся через стол, брал её за руку, подносил к губам, целовал пальцы — каждый по отдельности, чувствуя языком солоноватый привкус её кожи.

— Пойду в душ, — говорил я.

— Иди.

Я включал воду — горячую, почти обжигающую — и стоял под струями, глядя, как пар заволакивает зеркало. Мылся медленно, с наслаждением, давая воде стекать по лицу, по груди, по ногам. Член уже стоял — твёрдый, налитой, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я трогал его, проводил рукой по стволу, но не дрочил — берёг для неё.

Я выходил из душа, заворачивался в халат — чёрный шёлк с золотым драконом, который извивался от плеча до пояса. Купил его в том же пекинском магазине, что и Тинин красный. С тех пор он висел здесь, на крючке за дверью, дожидаясь этих минут.

Я толкнул дверь в комнату.

Тина уже была там. Сидела на тахте, подобрав под себя ноги. В руке — бокал с вином, который я оставил на столике перед уходом в душ. Она сделала глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки, и медленно поставила бокал обратно.

— Долго ты, — сказала она. — Я уже заждалась.

Она развела руки в стороны. Халат распахнулся.

Под ним не было ничего.

Она сидела передо мной голая — только красный шёлк на плечах, сползающий на локти. Грудь открыта, соски уже твёрдые, тёмные на светлой коже. Живот, бёдра, светлый треугольник между ног — всё это было моим. Всё это ждало меня.

Я шагнул к ней.

Она протянула руку, взялась за пояс моего халата, потянула. Узел развязался. Шёлк пополз с плеч, упал на пол.

Она оглядела меня — с головы до ног, задержалась взглядом на члене. Он уже стоял — твёрдый, налитой, с прозрачной каплей на головке. Она провела пальцем по стволу, собирая эту каплю, поднесла палец к губам, лизнула.

— Соскучился, — улыбнулась она.

— А ты?

Вместо ответа она наклонилась вперёд и взяла член в рот.

Это был не просто минет. Это было приветствие. Она брала медленно, смакуя, обводила языком головку, проводила по стволу, опускалась глубже, почти до самого горла, и замирала там на секунду, чувствуя, как пульсирует у неё во рту. Потом так же медленно выпускала, облизывала, дразнила, смотрела снизу вверх этими своими глазами.

Я запустил пальцы в её волосы — влажные после душа, пахнущие шампунем. Не направлял, просто гладил, чувствуя, как она двигается, как находит ритм, как языком выписывает узоры на головке.

— Тина, — выдохнул я.

Она остановилась. Подняла на меня глаза. Улыбнулась.

— Иди ко мне, — сказала она и откинулась на подушки, разводя руки в стороны, открываясь вся.

Мы целовались долго. Она целовалась по-особенному — не просто открывала рот, она пила из меня, высасывала душу, пока я не начинал терять ориентацию. Её язык был горячим, подвижным, он проникал везде, играл с моим языком, дразнил, ускользал и возвращался. Я чувствовал вкус вина на её губах и что-то ещё — её собственный, неуловимый вкус.

Мои руки скользили по её спине, вниз, к ягодицам. Я сжимал их, раздвигал, чувствуя пальцами влажную щель. Она уже была мокрая — даже не касался, а уже чувствовал этот жар.

Я подхватил её под ягодицы, она обхватила ногами мою талию, и уложил её на центр тахты. Я опустил её на простынь, навис сверху.

Мои губы скользнули по её шее — вниз, к ключицам. Я лизал эту ложбинку, чувствуя, как бьётся пульс под кожей. Ниже, к груди. Взял сосок в рот — сначала осторожно, обводя языком, потом сильнее, посасывая, чувствуя, как он твердеет, как она выгибается подо мной. Её пальцы впивались в мои волосы, сжимали, дёргали.

— Сильнее, — шептала она: — Пожалуйста.

Она пахла гелем для душа и собственным телом. Этот запах — сладковатый, чуть солёный, тёплый — сводил с ума. Я вдыхал его, зарываясь лицом в ложбинку между грудей, и чувствовал, как член упирается в её живот.

Опускаясь ниже, я целовал её живот. Проводил языком по выступающим тазовым косточкам, по дорожке волос, уходящих вниз. Она вздрагивала от каждого прикосновения, дышала всё чаще.

Я раздвинул её бёдра. Уткнулся лицом в промежность. Запах здесь был другим — насыщенным, терпким, пьянящим.

Я развёл пальцами половые губы. Они были влажные, набухшие, раскрытые. Я провёл языком снизу вверх — от входа до клитора. Она охнула, дёрнулась, сильнее раздвигая ноги. Я повторил движение. Потом ещё и ещё.

Её соки текли по моему языку — солоноватые, чуть горьковатые, тягучие. Я слизывал их. Втянул клитор губами, посасывая, поглаживая языком, чувствуя, как он пульсирует. Она застонала громче, задвигала бёдрами навстречу.

Я ввёл два пальца внутрь. Они вошли легко — до самого основания, в горячую, скользкую глубину. Я сгибал пальцы внутри и продолжал ласкать клитор языком.

Она кончила быстро. Её тело выгнулось дугой, бёдра задрожали мелкой дрожью, из горла вырвался хриплый, почти звериный звук. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев пульсирующими волнами, как по животу пробегают судороги. Я продолжал ласкать языком, пока она не оттолкнула меня, обессиленная.

Она лежала, раскинув руки, с влажным лицом и растрёпанными волосами, тяжело дыша. Я поднялся, навис над ней.

— Отдохни, — сказал я.

— Нет, — выдохнула она: — Иди сюда.

Я вошёл в неё. Она была настолько мокрая, что член вошёл целиком, до самого основания, с одного толчка. Она вскрикнула.

Я двигался медленно. Сначала — почти выходя и снова входя, чувствуя, как её стенки сжимаются. Потом быстрее, ритмичнее, вбиваясь в неё так, что тахта начинала поскрипывать.

Её ноги обхватывали мою талию, пятки упирались мне в ягодицы, подгоняя. Она стонала — уже не сдерживаясь, в голос, хрипло, срываясь на крик. Я наклонялся, целовал её в губы, и мы целовались, не прекращая движений.

— Стас, — выдыхала она: — Стас, ещё.

Я перевернул её на живот, приподнял таз, поставив на колени. Она уткнулась лицом в подушку, прогнула спину, отставила зад — круглый, упругий, с ямочками по бокам. Я вошёл сзади. Эта поза позволяла войти ещё глубже, и она стонала уже в подушку.

Я сжимал её ягодицы, раздвигал их, глядя, как член входит и выходит, влажный от её соков. Шлепки кожи о кожу, влажные звуки, её стоны, моё дыхание — всё смешалось.

Я чувствовал, что оргазм близко. Член пульсировал, налился до предела. Я вышел из неё, перевернул на спину, снова вошёл. Теперь я видел её лицо — затуманенные глаза, прикушенную губу.

— Куда? — спросил я.

— Кончай внутрь!

Я вошёл до упора и кончил. Глубоко, сильно, толчками, я чувствовал, как сперма выплёскивается, заполняет её, пульсирует в такт моему сердцу. Я замер, прижавшись к ней, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение.

Я остался внутри, пока пульсация не стихла. Потом медленно вышел.

Посмотрел вниз, из неё сразу потекла моя сперма, мутная, с молочным отливом. Вытекла струйкой по внутренней стороне бедра, одна капля повисла на половых губах.

Она не вытиралась. Не спешила в душ. Лежала, чуть расставив ноги, и я видел, как моё семя продолжает просачивается из неё.

Мы лежали долго. Молчали, иногда перекидываясь словами. Я гладил её по голове, перебирал влажные волосы, смотрел в потолок. За окном темнело, липы шумели под ветром.

Я почувствовал, что сперма на животе начала засыхать. Шевельнулся.

— Пойду в душ, — сказал я.

— Иди.

Я встал, прошёл в ванную. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под струями, смывал с себя пот, её запах, засохшую сперму. Мылся с наслаждением. Член приятно ныл после оргазма.

Когда вышел, Тина лежала на тахте в той же позе. Сперма на её животе и груди уже подсохла, поблескивала.

— Теперь ты, — сказал я.

Она встала, лениво потянулась и ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода. Лёг на тахту, расслабленный, и ждал.

Минут через десять вода стихла. Тина вышла из ванной, завёрнутая в полотенце, с влажными волосами. Кожа после душа была розовой, чистой. Подошла к тахте, посмотрела на меня, скинула полотенце и легла рядом.

***

Наш второй раунд всегда был особенным. Не таким диким, как первый. Медленным, тягучим, почти ленивым.

Мы целовались — долго, нежно. Я гладил её тело — грудь, живот, бёдра — чувствуя под пальцами чистую, гладкую кожу. Она взяла мой член в руку, провела по стволу, сжимая.

— Уже готов, — улыбнулась она.

— Для тебя всегда готов.

Она сползла вниз и взяла в рот.

Тина не спешила, не глотала сразу, не пыталась изображать порнозвезду. Она играла. Сначала просто проводила губами по стволу, едва касаясь, дразня. Потом обводила языком головку — медленно, по кругу. Потом брала в рот — не глубоко, только головку, и посасывала, глядя на меня снизу вверх.

Я запускал пальцы в её волосы, гладил по голове, чувствуя, как она двигается. Она брала глубже, почти до самого горла, замирала на секунду, потом медленно выпускала. И снова.

— Тина, — сказал я: — Хватит.

Она остановилась, подняла на меня глаза.

— Хочу туда, — сказал я.

Она, поняла и улыбнулась. Кивнула.

Я пристрастил её к анальному сексу не сразу. В начале наших отношений Тина даже слышать об этом не хотела — боялась, что больно, что противно. Я не настаивал. Просто иногда, в самые горячие моменты, проводил пальцем там, смазывал слюной, массировал.

Проходили месяцы, прежде чем она впервые позволила ввести палец. И то зажмурилась, вцепилась в подушку, закусила губу. Но не остановила.

Потом был первый раз по-настоящему. Медленно, бесконечно долго, с маслом для массажа, с остановками, с её шёпотом «тише, тише, подожди». Когда я вошёл целиком, она выдохнула и расплакалась — от неожиданности, от ощущения наполненности, от того, что это оказалось совсем не страшно.

После того раза она как-то сказала мне фразу, которую я запомнил навсегда. Мы лежали, я обнимал её, и она вдруг прошептала:

— Знаешь, Стас... этой дырочкой я никому не изменяю. Она только твоя.

Я тогда даже не сразу нашёлся что ответить. А она продолжала:

— С другими у меня всё обычно. А это — только с тобой. Потому что я тебе доверяю.

С тех пор анальный секс стал нашей особенной историей. Не каждый раз, но когда она чувствовала, что готова — она сама говорила. Или просто поворачивалась спиной, вставала на колени и ждала.

Сейчас она ждала. Уже стояла на четвереньках на тахте, уткнувшись лицом в подушку, прогнув спину, отставив зад — круглый, упругий, с ямочками по бокам. Свет из окна падал на её тело, высвечивая каждый изгиб, каждую линию. Она была прекрасна в этой позе — беззащитная и открытая, готовая принять меня туда, куда пускала далеко не каждого.

За прошедшие месяцы мы научились делать это правильно. Я помнил наш первый анальный опыт — как долго уговаривал, как она боялась, как зажмуривалась и вцеплялась в подушку, как дрожала всем телом, когда я только прикасался пальцем. Теперь всё было иначе.

Я закупился в секшопах основательно. Не просто одним тюбиком, а целым пакетом. Несколько разных смазок — на водной основе и силиконовые, с охлаждающим эффектом и с согревающим, с ароматизаторами и без. Тина сначала смеялась, когда я вывалил всё это на тахту, но потом оценила. Ещё я купил маленький анальный фаллоимитатор из гладкого чёрного силикона — тонкий, гибкий, с закруглённым кончиком, идеальный для начала. И анальный конус — расширяющийся от тонкого кончика до основания, сантиметра четыре в диаметре.

Тина сначала смущалась, когда я впервые достал всё это из пакета. Даже покраснела, спросила: "Ты думаешь, мне это понадобится?" Но потом привыкла. Даже полюбила. Говорила, что с подготовкой всегда только приятно. Что она чувствует себя расслабленной и наполненной одновременно. Что без этих игрушек наш анальный секс теперь для неё немыслим.

Я подошёл к ней сзади, провёл рукой по ягодицам — гладким, тёплым, чуть влажным после душа. Сжал, раздвинул, любуясь открывшимся видом нижней щелочки и верхней дырочки.

Я выпрямился, потянулся к тумбочке, где лежали наши игрушки. Открыл верхний ящик — там, среди смазок и фаллоимитаторов, поблёскивал анальный конус. Взял его в руку – гладкий и холодный.

Подержав для нагрева в ладони, я выдавил на него немного смазки — скользкой до невозможности, прозрачной, как гель. Размазал по всей длине, от тонкого кончика до широкого основания. Потом добавил ещё — люблю, чтобы было много, чтобы текло, чтобы она чувствовала эту влажную скользкость.

— Готова? — спросил я, приставляя вибрирующий кончик к анусу.

— Да, — выдохнула она в подушку: — Давай.

Я надавил легонько. Конус вошёл сразу — тонкий кончик проскользнул легко, почти незаметно для неё. Тина только вздохнула глубже. Я вводил медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг скользкого силикона. Конус уходил всё глубже, расширяясь, растягивая её, подготавливая.

Я замер на секунду, давая ей привыкнуть. Потом ввёл ещё — до самого широкого места, где диаметр был почти четыре сантиметра. Там конус вошёл туго, с усилием, и Тина застонала — глухо, протяжно, уткнувшись лицом в подушку.

— Всё? — спросил я.

— Всё, — выдохнула она: — Подожди... Привыкай...

Я держал конус, медленно двигая. Тина дышала глубоко, расслаблялась, привыкала к ощущению наполненности. Прошло секунд тридцать — она шевельнулась, подалась назад, насаживаясь на конус ещё сильнее.

— Вытаскивай, — сказала она: — Я готова.

Я начал выводить конус — медленно, так же осторожно, как вводил. Тина выдыхала с каждым миллиметром, и когда узкий кончик вышел полностью, она вздрогнула всем телом, выгнулась.

Я отложил конус в сторону. Анус был растянут, влажен от смазки, приоткрыт — маленькое розовое отверстие, которое ждало меня. Я пальцем проверил готовность. Тина застонала громче, задвигала задом, насаживаясь на мой язык.

— Хватит дразнить, — выдохнула она: — Иди уже.

Я выпрямился, взял член в руку. Он стоял твёрдо, налитой до предела, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я провёл головкой по анусу, собирая остатки смазки, смешивая их со своей смазкой. Потом приставил.

Надавил.

Головка вошла сразу — туго, горячо, до боли приятно. Благодаря подготовке — почти без сопротивления, но я всё равно чувствовал, как тесно, как плотно её мышцы обхватывают меня. Тина застонала в подушку, но не отдёрнулась, наоборот — подалась назад, насаживаясь глубже.

Я входил медленно, чувствуя, как стенки раздвигаются, сжимаются, пульсируют вокруг члена. Глубже. Ещё глубже. Пока яйца не коснулись её промежности.

Я замер на секунду, привыкая к этому ощущению. Там было совсем другое тепло — плотнее, уже, невыносимо тесное, чем во влагалище. Другая текстура, другое сжатие. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг меня, сжимаются, расслабляются, снова сжимаются — в такт её дыханию, в такт моему сердцу.

Я начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, давая ей привыкнуть к ритму. Потом быстрее, глубже, вбиваясь в неё так, что тахта начала поскрипывать и съезжать по паркету.

Она стонала уже не в подушку — в голос, хрипло, срываясь на крик. Каждый мой толчок выбивал из неё новый звук — то низкий, протяжный, то высокий, почти визгливый. Я наклонялся, целовал её спину, лопатки, затылок, не прекращая движений.

— Стас, — выдыхала она между стонами: — Стас, так хорошо... Так глубоко...

Я чувствовал, как напрягаются её мышцы, как она сжимает меня изнутри, как её тело принимает, вбирает, держит. И вдруг я ощутил, что что-то меняется.

Её дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. Она замерла на секунду — и потом начала кончать.

Тело выгнулось так сильно, что я испугался — не сломается ли позвоночник. Она закричала — не застонала, не завыла, а закричала высоким, почти нечеловеческим голосом, уткнувшись лицом в подушку. Крик перешёл в визг, визг — в хрип, и всё это время её мышцы сжимались вокруг моего члена с такой силой, что я боялся, что меня вытолкнет наружу.

Она дрожала. Всё тело ходило ходуном — ягодицы, спина, плечи — мелкая, частая дрожь, которая не останавливалась. Из горла вырывались звуки, которых я никогда раньше не слышал — будто она плакала и смеялась одновременно.

Я замер внутри неё, не смея шевельнуться, чувствуя, как волны оргазма прокатываются по её телу, одна за другой, затухая медленно, нехотя.

Прошло, наверное, минуты две, прежде чем она обмякла. Рухнула лицом в подушку, раскинула руки в стороны и затихла. Только спина ещё вздрагивала — остаточные судороги.

Я осторожно вышел из неё. Она даже не пошевелилась.

— Тина, — позвал я тихо.

Она повернула голову, посмотрела на меня мутными, совершенно пьяными глазами. Улыбнулась — криво, расслабленно, уголком губ.

— Ты жива там? — спросил я.

— Не знаю, — прошептала она хрипло: — Кажется, я умерла. На пару минут.

Я лёг рядом, притянул её к себе. Она прижалась, уткнулась носом мне в шею, и я чувствовал, как её сердце колотится где-то под рёбрами, как она всё ещё мелко подрагивает.

***

Через несколько минут она приподнялась на локтях, посмотрела на меня. Глаза всё ещё мутные после того оргазма, но в глубине уже зажглась знакомая хитринка. Губы распухшие, прикушенные, на щеках размазалась тушь — плакала, когда кончала, или просто пот выступил, не разобрать. Она провела рукой по лицу, откинула свалившиеся на лоб волосы и улыбнулась той самой улыбкой.

— Иди в душ, — сказала она хрипло: — Я пока приду в себя.

Я наклонился, поцеловал её в уголок влажных губ, встал и пошёл в ванную.

Вода была горячей, почти обжигающей. Я стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как смывается пот, её слюна, запах секса, въевшийся в кожу. Член приятно ныл после долгого стояка — расслаблялся, опадал, но где-то в глубине уже чувствовал, что это не конец. Мылся с наслаждением, давая воде стекать по лицу, по груди, по ногам. Потом выключил воду, взял полотенце — махровое, большое, пахнущее ею и сыростью — и начал вытираться.

Когда я вышел из ванной, Тина лежала на тахте. Не спала — просто лежала на спине, раскинув руки, глядя в потолок. Тело расслабленное, ноги чуть раздвинуты, между ними всё ещё поблёскивает влага — моя сперма из первого раза давно вытекла, но осталось её собственное возбуждение. Она повернула голову, посмотрела на меня.

— Иди сюда, — сказала тихо.

Я подошёл. Лёг рядом на спину, закинул руки за голову. Член ещё не стоял — отдыхал, прикрытый кожей, но я знал, что это ненадолго. Тина повернулась на бок, провела рукой по моей груди — вниз, по животу, к паху. Взяла в ладонь, сжала легонько, погладила большим пальцем головку.

— Он соскучился, — улыбнулась она.

— По тебе — всегда!

Она хмыкнула, наклонилась и поцеловала меня в живот. Чуть выше пупка, потом ниже, ещё ниже, пока губы не коснулись головки. Она провела языком по стволу — снизу вверх, медленно, дразняще. Член дёрнулся, начал наливаться, подниматься. Она обвела языком головку по кругу, собрала выступившую прозрачную каплю, замерла на секунду, глядя на меня снизу вверх.

Это был тот самый благодарственный королевский минет, наша традиция, без которой не заканчивалась ни одна встреча. Она не спешила. Она смаковала. Брала медленно, опускаясь всё глубже, пока головка не коснулась горла. Замирала там на секунду, чувствуя, как пульсирует у неё во рту. Потом так же медленно выпускала, облизывала, дразнила, играла. Рукой гладила яйца, сжимала, перекатывала в ладони.

Я гладил её по голове, перебирал мокрые после душа волосы, смотрел, как она двигается. Она любила, когда я держал её за волосы — не сильно, просто направлял, задавал ритм. Иногда она брала глубже, почти до самого горла, и я чувствовал, как напрягаются мышцы, как она сдерживает рвотный рефлекс, как ей это нравится — чувствовать меня так глубоко.

— Тина, — выдохнул я: — Сейчас.

Она ускорилась. Задвигала головой быстрее, ритмичнее, рукой дрочила ствол в такт движениям губ. Я чувствовал, как поднимается волна — от яиц к основанию члена, оттуда к головке, горячая, неудержимая.

Я кончил ей в рот. Она почувствовала первым ударом — горячо, неожиданно много, и на секунду замерла, но сразу задвигалась снова, ритмично сжимая губами пульсирующий член. Сперма заполняла рот — она не глотала сразу, держала, позволяя растекаться по языку, по нёбу, смешиваться со слюной. Потом потекла — из уголка губ тонкой струйкой по подбородку вниз, на грудь. Белое пятно расползлось по коже, тягучая нитка повисла между подбородком и ключицей. Она не вытирала, не останавливалась, продолжала работать языком, собирая остатки. Член дёргался уже мельче, реже, последние капли вытекали почти невидимо — она слизывала их, высасывала дочиста.

Только когда я обмяк, когда последние судороги стихли, она медленно выпустила член. Облизнула губы, провела языком по головке — уже без спешки, для удовольствия. Потом села, глядя на меня.

Губы влажные, блестящие. Подбородок в разводах, на груди — белое пятно, которое медленно стекает к животу. Она провела пальцем по груди, собрала то, что стекло, поднесла к глазам, разглядывая тягучую каплю на подушечке. Белая, густая, с перламутровым отливом в свете лампы.

Улыбнулась. Отправила в рот. Прикрыла глаза на секунду, смакуя.

— Хорошая сегодня порция, — сказала просто.

Я притянул её к себе, поцеловал в губы — чувствуя на них свой собственный вкус, солоновато-горьковатый, знакомый. Она отвечала на поцелуй, не морщась, не спеша вытереться. Ей нравилось целоваться после минета — говорила, что это интимно, что так она чувствует меня даже глубже, чем когда я внутри.

Тина уткнулась носом мне в шею, прижалась всем телом. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовал, как медленно уходит последнее напряжение, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, которая бывает только после хорошего секса. Член приятно ныл, опавший, опустошённый, удовлетворённый.

За окном совсем стемнело. Липы шумели под ветром, где-то во дворе мяукали кошки, в соседней квартире играла тихая музыка — латышское радио, какая-то старая эстрада. Тина дышала ровно, глубоко, засыпала.

Я смотрел в потолок с лепниной, слушал её дыхание, вспоминал, как мы познакомились, как первый раз пришли сюда, как всё начиналось. Уже год. Много или мало — непонятно. Но каждый вторник и четверг я возвращался сюда, к ней, к этому телу, к этим глазам, к этому голосу.

***

— Во вторник? — спросила Тина, прижимаясь щекой к моей груди. Её палец лениво вычерчивал круги у меня на животе, спускаясь всё ниже, к тому месту, которое после двух оргазмов пока отдыхало, но уже начинало подавать признаки жизни.

— В этот не получится, — я вздохнул, запуская руку в её волосы: — В понедельник до конца недели в Москву. Выставка строительной техники.

Она замерла. Палец остановился. Потом она подняла голову и посмотрела на меня — глаза уже не сонные, а острые, как у кошки, заметившей мышь.

В Москву, значит, — протянула она. Голос стал чуть ниже, чуть тягучее.

— Именно.

— И надолго?

— До пятницы.

Она села на тахте, подобрав под себя ноги. Красный халат распахнулся, открывая грудь, живот, бёдра, но она даже не заметила — вся её внимание была прикована ко мне.

— Стас.

— Тина.

— Ты там смотри мне.

— В каком смысле?

Она подалась вперёд, упёрлась пальцем мне в грудь. Ноготь, накрашенный бледно-розовым, оставил белую полоску на коже.

— В прямом. Там эти... москвички. Они же все как на подбор — худые, накачанные губы, ноги от ушей. Ходят по выставкам, строят глазки командировочным. А ты у меня — видный, успешный, с деньгами. Для них ты как лакомый кусочек.

— Тина...

— Я серьёзно, Стас! — она уже не шутила. В голосе звенели металлические нотки, те самые, которые я знал слишком хорошо: — Я же знаю эти выставки. Банкеты, фуршеты, знакомства. А вечером в гостинице скучно, выпил немного — и готово дело.

Я молчал, глядя на неё. Она прищурилась.

— И вот что я тебе скажу, — она понизила голос, глядя мне прямо в глаза: — Ты даже не думай, что я не узнаю. Я сразу почувствую. Мгновенно. Даже если ты просто посмотришь на кого-то не так. Даже если просто подумаешь. Я пойму.

— Телепатия?

— Не смейся. Я серьёзно. У меня на это нюх. И если ты там... — она замялась, подбирая слово: — Если ты мне там изменишь, я это почувствую. И тогда не знаю, что с тобой сделаю!

Она смотрела на меня в упор, и в этих серо-голубых глазах не было ни капли игры. Только холодная, спокойная решимость.

— Тина, — я взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы: — Я еду туда работать. Смотреть технику, договариваться о поставках, жать руки партнёрам. Всё. Никаких банкетов до утра, никаких фуршетов, ничего. Только работа и гостиница.

— И ты будешь один в номере.

— Один.

— С телевизором.

— С телевизором.

— И с минибаром.

— Тина, я не пью в командировках.

— Ладно, — сказала она: — Верю. Но смотри мне.

— Я понял.

— Повтори.

— Если я там изменю, ты сразу поймёшь. Почувствуешь. Даже если просто посмотрю.

— Хорошо, — она кивнула, удовлетворённая: — Запомнил?

— Запомнил.

Она ещё несколько секунд смотрела мне в глаза — проверяла, искала что-то там, в глубине. Потом улыбнулась, чмокнула меня в губы и легко соскочила с тахты.

— Пойду в душ, — сказала она, подбирая с пола свой красный халат: — Завтра с утра в академию, курсовую сдавать.

— Иди.

Она ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода, как она напевала что-то себе под нос — уже привычный ритуал. А сам лежал на тахте, глядя в потолок, и прокручивал в голове наш разговор. "Сразу почувствую" — надо же такое придумать. Но с ней никогда не поймёшь, шутит она или всерьёз.

Минут через десять вода стихла. Тина вышла из ванной уже одетая — в джинсах, тонком свитере, с чуть влажными волосами, собранными в небрежный пучок. От неё пахло гелем для душа и свежестью, но это был уже запах прощания.

— Я готова, — сказала она.

Я встал, подошёл к ней, обнял. Поцеловал в макушку, в висок, в уголок губ.

— Я буду скучать, — сказал я.

— Я тоже. Но помни: я всё чувствую.

Она улыбнулась, чмокнула меня в ответ и выскользнула в прихожую. Я слышал, как она одевается, как звенит ключами, как открывается входная дверь.

Дверь хлопнула. Шаги затихли внизу. Я остался один.

Некоторое время я просто стоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Потом вздохнул и пошёл в душ.

В ванной ещё пахло ею — гелем для душа, шампунем, чем-то тёплым, женским. Я включил воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под струями, я тщательно мылся, смывая с себя всё: её запах, наши запахи, пот, слюну, сперму — всё, что могло бы выдать меня дома. Мылся долго, с мылом, с гелем, снова с мылом. Тёр кожу мочалкой, пока она не стала красной.

Выключив воду, я взял полотенце — чистое, из шкафа — и вытерся насухо. Потом открыл шкафчик над раковиной, где стояли мои вещи. Достал флакон одеколона — своего постоянного, которым пользовался каждый день. Тот самый запах, к которому привыкли дома, к которому привыкла жена. Щедро брызнул на шею, на грудь, на запястья. Вдохнул — привычно, спокойно. Запах Тины исчез, перебитый моим собственным.

Я вернулся в комнату. Сменил испачканную простыню. Осмотрелся — не осталось ли чего. На тахте лежала подушка со следами её волос. Я стряхнул их, растелил покрывало. Проверил пол — ни серёжек, ни заколок, ничего. Всё чисто.

Потом подошёл к шкафу. Открыл дверцу.

Внутри, на левой стороне, на плечиках висел её красный халат с золотыми иероглифами — тот самый, что я привёз из Пекина. Я аккуратно снял его, провёл рукой по шёлку, вдохнул запах — её запах, въевшийся в ткань. Повесил в самый дальний угол, за другие вещи, чтобы не бросался в глаза.

А справа, на тех же плечиках, ждали своего часа другие халаты

Завтра пятница. В три часа сюда придёт Таня. Мы знакомы месяца два, встречались уже раза четыре. Молодая, весёлая, совершенно не ревнивая — ей всё равно, есть у меня кто-то ещё или нет. У неё самой муж и дочка, ей нужен просто отдых, просто секс, просто возможность побыть не матерью и не женой, а просто женщиной. С ней легко. С ней не надо прятать халаты в шкаф.

Но сегодня была Тина. И халат её теперь висел в самом дальнем углу, дожидаясь следующего вторника.

Я закрыл дверцу шкафа, обвёл комнату взглядом — чисто, прибрано, никаких следов. Только запах моего одеколона витал в воздухе — ровно тот, с которым я приеду домой.

Оделся — рубашка, джинсы, куртка. Проверил ключи, телефон, кошелёк. Выключил свет в комнате, в прихожей. На пороге задержался на секунду, прислушиваясь к тишине.

Где-то внизу мяукала кошка. Липы шумели за окном. Квартира дышала спокойно, ровно, как всегда.

Я вышел, запер дверь и начал спускаться по чугунной лестнице вниз. В голове уже крутились мысли о завтрашнем дне: встреча с Таней, потом суббота, потом воскресенье, а в понедельник утром — самолёт в Москву. Выставка. Деловые встречи. Новые люди.

И её слова, которые почему-то застряли в голове:

"Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь"

Глупости, конечно. Но на всякий случай я решил, что в Москве буду осторожен. Мало ли. Вдруг и правда почувствует.

Я усмехнулся своим мыслям, сел в машину и выехал со двора.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026