Это четвертая часть фантазии За гранью запретного

Утро было тихим, но эта тишина не имела ничего общего с покоем. Она была густой, звенящей, наполненной остатками вчерашнего электричества и неопределенностью. Максим проснулся не от будильника, а от собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Первым воспоминанием был не сон, а оглушительный финал вчерашнего вечера: ее мокрые пальцы у его рта, его собственный сдавленный стон, ее тело, выгнутое в судорогах под его взглядом, и горячий, пряный запах, который, казалось, впитался в стены гостиной.

Он долго лежал, глядя в потолок, не смея пошевелиться. Вчера они перешли черту. Не просто прикоснулись, а встали по разные стороны пропасти и, не раздумывая, прыгнули навстречу друг другу. Это был не «урок» и не «игра». Это было честно, до предела честно, и от этой честности теперь было страшно.

Наконец, заставив себя встать, он натянул джинсы и футболку и пошел на кухню. Каждый шаг по коридору отдавался в висках. Он не знал, что увидит, не знал, как она будет на него смотреть. Будет ли она сожалеть? Или сделает вид, что ничего не произошло?

Елена стояла у окна, держа в руках чашку с чаем, и смотрела на просыпающийся город. На ней был обычный, просторный халат, волос она собрала в небрежный пучок. Она выглядела так, как выглядела каждое утро, и это одновременно успокаивало и разочаровывало. Услышав его шаги, она не обернулась, лишь чуть заметно кивнула, молча приглашая к столу. На плите тихо шипел кофейник, наполняя кухню бодрым ароматом.

Он сел на свой обычный стул. Тишина стала почти физической, давящей на уши. Он не мог вынести этого.

— Мам...

Она медленно повернулась. Ее лицо было спокойным, без тени смущения или осуждения, но в глазах плескалась какая-то глубокая, серьезная мысль.

— Я... о вчерашнем... — начал он, но слова застревали.

Она поставила свою чашку на стол и подошла, чтобы налить ему кофе. Ее движения были плавными, выверенными, как всегда.

— Не извиняйся, Максим. И не пытайся объяснить. Вчера не было ничего, что требует извинений, — ее голос был тихим, но твердым. Она поставила перед ним чашку и села напротив. — Вчера была искренность. И это, наверное, самое редкое и ценное, что бывает между людьми.

Он поднял на нее глаза, удивленный таким началом.

— Искренность?.. — переспросил он. — Но это же... мы...

— Именно. Мы, — она прервала его, и в ее взгляде не было и тени сомнения. — Знаешь, в чем разница между сексом по расписанию и тем, что было вчера? В расписании нет места искренности. Это ритуал. А то, что случилось с нами... это было спонтанно. Это возникло из желания, которое невозможно контролировать, невозможно спланировать. Оно просто было. И мы не побоялись ему соответствовать.

Она сделала паузу, давая ему переварить сказанное. Он смотрел на нее, и в голове роились образы вчерашнего вечера. Он не мог сдержать самого главного своего вопроса.

— Я... о том вчерашнем еще... — начал он, и слова, которые он так боялся произнести, сорвались с его языка. — В конце... когда ты... это... когда брызги полились... Что это было? Это... сквирт?

Он выговорил это слово, и ему стало стыдно, словно он задал какой-то грязный, запрещенный вопрос. Но она не поморщилась. На ее лице не появилось ни тени брезгливости. Только серьезное, понимающее выражение.

— Да, это сквирт, или женская эякуляция, — спокойно ответила она. — И это нормально. Очень нормально.

Она посмотрела на него так прямо, так открыто, что ему стало легче. Он чувствовал, как ледяной комок в груди начинает таять.

— И это идеальный пример того, о чем я говорю, — продолжила она, и ее голос стал еще тише, почти конфиденциальным. — Не все женщины это могут, и не каждая каждый раз. Это не моча, как многие думают. Это жидкость из желез, которые находятся рядом с уретрой. К этому нельзя прийти силой или по расписанию. К этому приходят, когда полностью отпускаешь контроль. Когда позволяешь себе быть настолько уязвимой и честной, что тело просто отвечает тебе тем же.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Вчера это случилось, потому что я не боялась. Я не боялась тебя. Я не боялась своих желаний. Я просто позволила этому случиться. Это и есть та самая искренность. Самая настоящая.

Ее слова падали в тишину кухни, как тяжелые, но теплые камни. Он никогда не думал об этом с такой стороны. Для него это было бурлением гормонов, стыдом, восторгом. А она видела в этом какой-то высокий философский смысл. И она была права.

— Я думала об этом ночью, — добавила она, возвращаясь к своей первоначальной мысли. — Люди годами живут вместе, спят в одной постели, но боятся быть искренними. Они прячут свои желания, свою страсть за удобными ролями: «любящий муж», «заботливая жена». Они боятся показать, кто они есть на самом деле, когда сбрасывают все маски. А мы... мы вчера сбросили их. И увидели друг в друге не просто маму и сына. Мы увидели мужчину и женщину. Со всем их страхом, желанием и красотой.

— Это... это было важно? — спросил он, и его голос прозвучал почти детски.

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонью его руку. Ее прикосновение было теплым, ободряющим.

— Это было невероятно важно. Это была новая искренность между нами. Та, что делает невозможное возможным. Теперь мы не сможем притворяться, что между нами есть только материнская любовь. Мы знаем, что есть и нечто другое. И это не страшно, Максим. Это делает нас свободными.

Она убрала руку, но тепло ее прикосновения осталось. Он впервые за утро выдохнул по-настоящему, и напряжение спало с плеч. Они не просто переспали. Они стали свидетелями самого сокровенного друг друга. Они вступили в новый сговор. Сговор искренности.

Они молчали еще несколько минут, просто пили кофе, и эта тишина уже не была давящей. Она стала общей, понятной. В ней было больше доверия, чем в тысячах произнесенных слов. Наконец, Елена поставила чашку на блюдце, и легкий звон прервал молчание.

Она взяла его руку, и ее пальцы слегка сжали его ладонь. Ее взгляд стал серьезным, почти шепотом.

— Самое главное. Все, что происходит между нами, остается только между нами. Это наш общий секрет. Наша сила и наша уязвимость. Мы не можем позволить этому выплеснуться наружу. Никто никогда не должен ничего узнать. Потому что мир не поймет нашей искренности. Он увидит только извращение. И это нас разрушит.

Он смотрел на нее и видел, как ей важно это последнее условие. Это был их общий щит. Он не стал говорить много слов. Он просто сжал ее руку в ответ, крепко и уверенно.

— Я понимаю, — сказал он твердо. — Никогда. Только наше.

Она улыбнулась — облегченно и тепло. На этом их разговор был закончен. Но не совсем. Не отпуская его руки, Елена подняла свою чашку с остывшим чаем. Она посмотрела на него, и в ее глазах плясали озорные искорки.

— Тогда... по-настоящему, — сказала она тихо.

Она поднесла чашку к его губам. Он немного растерялся, но потом понял. Он наклонился и сделал маленький глоток из ее чашки. Затем она сама отпила из его чашки, которую он не успел допить.

Это был странный, почти детский ритуал. Но в этот момент он казался более важным, чем любые клятвы. Это была их общая чашка. Их общая тайна.

На следующее утро всё изменилось. Разговор об искренности смел все старые правила. Игра пошла на новый уровень, где слова нужно было подтверждать делом.

Лето стояло в самом разгаре. Утреннее солнце заливало кухню ярким, липким светом. Максим проснулся раньше обычного. В голове не было гула от ночных посиделок, в теле — усталости. Была только какая-то странная, бродячая энергия, которая не давала лежать в постели. Он встал, натянул шорты и пошел на кухню за водой.

Ещё с порога его услышал тихую, мелодичную музыку, которую включала мама по утрам, и почувствовал запах — сладкий, прянущий, с нотками карамели и ванили. Это пахли панкейки. Но когда он вошел, то замер на пороге, забыв и про воду, и про сон.

Елена стояла у плиты, спиной к нему, и её спина была голой.

На ней был только один фартук. Не тот, хозяйственный, а лёгкий, декоративный, из чёрной ткани с тонкими завязками на шее. Тесьма едва прикрывала её грудь, и то, казалось, по чистой случайности, закрывая лишь соски и оставляя открытыми большую часть полных, тяжёлых грудей. А ниже талии не было ничего. Её попа, упругая, круглая, с лёгким загаром от недавнего отпуска, была абсолютно голой. Она медленно покачивала бедрами в такт музыке, когда переворачивала на сковороде очередной золотистый блинчик, и её гладкие, обтягивающие мышцы ягодиц играли под тёплым светом солнца.

Максим замер, чувствуя, как кровь мгновенно приливает к паху. Его член, ещё сонный секунду назад, мгновенно затвердел, уперевшись в ткань шорт. Он смотрел, затаив дыханием, на этот невероятный, запретный спектакль, разыгрывающийся у него на кухне. Он смотрел не как сын, а как мужчина, который видит самую желанную женщину.

Она, наконец, почувствовала его взгляд. Она обернулась через плечо, и её глаза встретились с его. На её губах играла лёгкая, игривая улыбка.

— О, не своевременное для вас время, так рано, молодой человек, — сказала она, её голос был ленивым и тёплым. — Или тебе не спится?

Она не смутилась. Не прикрылась. Она просто повернулась обратно к плите и продолжила своё дело, продолжая медленно вилять бедрами, и это его чуть забавляло. Она знала, на что он смотрит. И ей это нравилось.

Он вспомнил их утренний разговор. «Если я чего-то хочу — я скажу или покажу». Он не хотел стоять в стороне. Он хотел играть.

Он подошел ближе. Она услышала его шаги.

— Осторожнее, молодой человек, — снова сказала она, не поворачиваясь. — Горячо.

Он остановился рядом с ней, так близко, что мог дотронуться. Его сердце колотилось. Он смотрел на её голую спину, на изгиб талии, и голова пошла кругом.

— Ой, я буду шоколадом! — вдруг вырвалось у него, вспомнив про соус. Он повернулся к столу, где стояла миска с шоколадным муссом, взял ложку и, растерявшись от её близости, уронил её. Ложка со звоном ударилась о пол, а капли шоколада разбрызгались по плитке.

— Боже, прости! — вырвалось у него.

Он быстро присел на корточки, чтобы подобрать ложку, и в этот момент его голова оказалась точно на уровне её ягодиц. Он поднял глаза и замер. С этого расстояния он видел всё. Он видел гладкую, тёмную кожу, видел тонкую складочку между ягодицами, видел едва заметный край её ануса. Он смотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет взять прямо здесь и сейчас.

И в этот момент что-то изменилось. Атмосфера в комнате стала густой, как мёд. Музыка будто затихла. Она почувствовала его взгляд. Она перестала вилять бедрами, замерла. Она почувствовала, как по её спине, по ногам, начала гулять энергия, похожая на мурашки, и низ живота потянул сладкой, тянущей болью. Она медленно повернулась к плите, чтобы скрыть своё лицо, и ушла в свои ощущения.

Чтобы разрядить обстановку, она сказала, её голос был немного срывающимся:

— Ну давай, снимай пробу уже.

Она сняла со сковороды готовый панкейк, полила его шоколадом и поставила на тарелку. Максим встал, всё ещё не в силах оторвать взгляд от её тела. Он взял тарелку и начал есть, стоя рядом с ней. Она развернулась к нему боком, продолжая стоять у плиты, и в этот момент, когда она подалась, чтобы переложить очередной блин, её сосок полностью выскользнул из-под фартука. Тёмный, твёрдый, он смотрел прямо на него. Всё его внимание тут же переключилось на эту маленькую, соблазнительную деталь.

Она заметила его взгляд и попыталась отвлечь его внимание.

— Ну как вкусно? Или нет?

Макс не отвечал. Он откусил кусок панкейка и намеренно оставил на губах очень много шоколада. Он поднял руку, чтобы вытереть его, и в этот момент его вдруг осенило. Он решил схитрить. Вместо того чтобы вытереть губы, он быстро провёл пальцем по своему рту, а потом, будто случайно, мазнул этим пальцем прямо по её выскользнувшему соску.

Она вздрогнула от неожиданности.

— Молодой человек, что вы делаете? — прошептала она.

Но он уже не слушал. Он схватил её за талию и притянул к себе. Его руки обхватили обе её груди, он начал их сжимать, а потом наклонился и стал сосать тот самый сосок, который только что испачкал шоколадом. Она застонала.

— Макс, боже... Ты не дашь мне приготовить...

Но она не отталкивала его. Она запустила пальцы ему в волосы и прижимала его голову к своей груди. Он ласкал её грудь, то переходя с одного соска на другой, то покусывая их кончиками. Он был в трансе. Потом он взял её за бёдра, легко приподнял и посадил на тумбу рядом с плитой.

Она сидела, широко раздвинув ноги, и фартук едва прикрывал её промежность. Он поднял этот фартук.

И он увидел её. Её влажную, уже возбуждённую промежность, аккуратно подстриженную. Он ринулся к ней, как пчела к мёду. Когда он начал ласкать её языком, знакомый ему сладкий запах её возбуждения ударил ему в голову, и кухню наполнило его неосознанное, животное замычание от удовольствия. Он сделал несколько ласкательных движений, и она вдруг остановила его руками, отодвинув его голову. Он посмотрел на неё, не понимая. Его лицо было влажным, а в глазах стоял чистый, неподдельный вопрос.

Она спрыгнула с тумбы, подошла к кофемашине, нажала кнопку и приготовила короткий американо. Затем она вернулась на прежнее место, удобно умостившись перед ним, снова широко раздвинув ноги. Она сделала небольшой глоток горячего кофе, и ее губы блестели. Она посмотрела на его растерянное лицо и хитро улыбнулась.

— Ты знаешь, что такое «горячий»? — спросила она тихим, томным голосом.

Максим замер, моргая. Он смотрел то на ее губы, то на ее промежность, и полная растерянность была написана на его лице. Он медленно покачал головой.

Она усмехнулась, видя его смятение.

— «Горячий» — это когда ласкают горячим ртом, — объяснила она, и ее голос стал еще ниже, соблазнительнее. Она сделала еще один маленький глоток кофе, не проглатывая его, а держа во рту. — Когда ты только что выпил что-то обжигающее... и твои губы, твой язык становятся очень, очень горячими.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Попробуй немножко пригубить... а то кофе остынет. И своими тёплыми губами, языком приблизься к моей промежности и ласкай её.

Он смотрел на неё, на ее блестящие от кофе губы, и понял. Это была новая игра. Новая искренность. Он не был больше растерянным мальчиком. Он был мужчиной, которому доверили тайну.

Он осторожно наклонился и коснулся её тёплых, влажных половых губ. Она тихо застонала, поощряя его. Он сделал еще один прикосновенный поцелуй, чувствуя, как её кожа горячая от кофе и от возбуждения.

— Да, боже, продолжай, — прошептала она.

Он стал смелее. Он начал облизывать её внешние губы широким, мягким языком, медленно, очень неспеша. В этот момент исчезло все, кроме ее вкуса. Он мог пить его вечно. Он чувствовал, как она откликается на его ласки: ее дыхание сбилось, стало прерывистым, и она начала подавать бедрами ему навстречу, словно ища его язык. Пальцы раздвинули ее губы, и его язык устремился к нежной, влажной плоти, чередуя широкие мазки с узорами из кончика.

Ее реакция была такой бурной, что ему захотелось повторить эксперимент. Он снова отстранился, и она уже с предвкушением посмотрела на него. Он взял ее чашку и снова сделал небольшой глоток горячего кофе, задержав его во рту. Он вернулся к ней, но теперь его горячий язык принялся ласкать ее внутренние губы, медленно скользя по набухшей, нежной плоти. Она вздрогнула всем телом и запутала пальцы в его волосах, издавая тихий, протяжный стон.

Потом он перешёл к её клитору. Сначала он просто лёгкими дотрагиваниями кончика языка заставил его набухнуть, стать твёрдым. Она тихо закричала и сжала его волосы в кулаках. Он обхватил её клитор губами и начал сосать его, лаская языком одновременно. Её тело начало дрожать. Он чувствовал, что она близка. Его рука, скользившая по ее бедру, в какой-то момент двинулась выше, по изгибу талии, и нашла ее грудь. Он сжал ее, нащупывая набухший сосок сквозь тонкую ткань фартука, и она в ответ пригнула его голову к себе еще сильнее. Он засунул свой горячий язычок поглубже внутрь, продолжая лаская клитор и сжимая ее грудь.

Она уже была на грани, когда он вдруг отстранился. Не надолго, всего на секунду. Он протянул руку к столешнице, взял ее чашку с еще горячим американо и сделал большой глоток, не проглатывая, а держа обжигающую жидкость во рту. В этот момент его взгляд упал на ее грудь, массивную, тяжёлую, которую он только что сжимал. Сквозь влажную от кофе и возбуждения ткань фартука проступал ее сосок — темный, твердый, зовущий. С раскаленным ртом, наполненным горячим кофе, ему отчаянно захотелось дорваться до него, обжечь его так же, как он собирался обжечь ее клитор. Он поднял на нее глаза, и их взгляды встретились. В этот миг в ее глазах не было материнской нежности, а в его — сыновейского трепета. Это были мужчина и женщина, объединенные одним голодным, животным желанием.

И это желание было сильнее необходимости возвращаться к тому, с чего он начал. Он не стал опускаться снова. Он поднялся, и в этот момент в голове щелкнуло: теперь ему можно все. Он сбросил тонкую тесьму фартука, и ее тяжелая, полная грудь обнажилась перед ним — та самая, которую он тайно желал в обычной жизни и которую теперь мог трогать без всяких запретов. Он прильнул к ней так близко, что мог разглядеть каждую мелочь: темную, ареолу, усыпанную крошечными бугорками, и в центре — ее сосок, напряженный и упругий, как ягода. Он обхватил его губами, и горячий кофе, который он все еще держал во рту, обожег ее сосок, заставив ее закричать. Он начал сосать, то лаская его языком, то слегка покусывая, доводя ее до безумия. Когда он наконец отстранился, ее сосок изменился: он стал еще более плотным, налитым, а окружающая его ареола сморщилась, собравшись в плотные, упругие бугорки, которые отчетливо выказывали ее страсть.

Он сделал еще один глоток горячего кофе, не отрывая от нее взгляда. И в этот момент она, все еще сидя на тумбе, чуть откинулась назад и чуть шире раздвинула ноги. Это был не жест, а чистое приглашение. Ее тело, еще дрожащее от ласк груди, само открывалось ему навстречу. Он понял это без слов. Его взгляд скользил ниже, к ее промежности, и он увидел, насколько она возбуждена. Ее соки текли непрерывной, тонкой дорожкой прямо из ее раскрытого входа, медленно стекая по гладкой коже промежности. В этот момент им овладело чисто животное, инстинктивное желание. Он наклонился ниже и, чтобы добраться до источника, властно приподнял ее за бедра, слегка приподнимая над тумбой и открывая ей еще больше. Он начал снизу, от самого ануса, и медленно провел языком вверх по всей влажной дорожке, слизывая ее соки прямо до источника. Соленый, острый вкус взорвался у него во рту.

И только после этого, с этим вкусом на губах, он вернулся к ее клитору. Он обхватил его губами, и она вскрикнула от острого, пронзительного удовольствия, смешанного с легкой болью. Он ласкал ее, то отступая, чтобы снова набрать в рот горячий кофе, то возвращаясь, чтобы окутать ее огнем. И вот, когда ее клитор уже пылал под его языком, он, не прекращая ласки, осторожно поднес свой палец к ее входу, позволяя ей почувствовать новое, более глубокое прикосновение. Она почувствовала, как его палец, не встретив никакого сопротивления, погрузился в ее раскаленную, истомленную влажность. Ее соков было так много, что он скользил почти без усилий, и ее внутренние мышцы тут же судорожно сжались, втягивая его глубже. Он играл с температурами и с проникновением, сводя ее с ума.

Это стало для неё последней каплей. Её тело выгнулось дугой, она закричала: «Боже, да!» — и в конце концов взяла его за голову и прижала её к себе так сильно, что он едва мог дышать. Её промежность судорожно сжалась, и он почувствовал, как по его языку хлынул тёплый поток её соков. Она кричала и дрожала в оргазме, но в какой-то момент ощущения стали настолько острыми, почти невыносимыми, что инстинктивно оттолкнула его голову от себя, спасаясь от дальнейшего прикосновения.

Он не отстранился. Он остался на коленях, просто глядя на нее. Она сидела на тумбе, обмякшая, с закрытыми глазами, и ее грудь тяжело поднималась и опускалась. Волосы прилипли к влажному лбу, а на щеках играл румянец. Он смотрел на ее лицо, искаженное еще гримасой удовольствия, и видел перед собой не маму. Он видел женщину, которую только что довел до оргазма. Женщину, чей вкус все еще был у него на губах. В этот миг в нем не было ни капли сыновейского трепета, только гордость и первобытное, обладательское желание.

Когда она опомнилась через некоторое время, она тяжело дышала. Она посмотрела на него, его лицо было мокрым от её соков.

— Боже... это было невероятно, — прошептала она. — Ты... просто невероятен.

Она встала и подошла к кофемашине. Пока Максим приходил в себя, она насыпала свежий кофе и нажала кнопку. Через минуту аромат свежесваренного напитка наполнил кухню. Она сделала себе новую, дымящуюся чашку.

— А теперь... твоя награда, — сказала она, возвращаясь к нему с горячим кофе в руке. — Садись. Надо же что-то сделать с твоей напряжённостью.

Она усадила его на стул, и сама опустилась на колени перед ним, медленно, словно совершая ритуал. Ее пальцы с нежностью застегнули молнию на его шортах, и его напряженный член, вырвавшись на свободу, уперся ей в ладонь. Она не стала сразу его брать. Вместо этого она просто смотрела на него — на тяжелый, налитый кровью ствол, на тугую, багровую головку, уже блестящую от предвкушения. Она провела кончиком пальца по выступающей вене на его основании, и член дрогнул в ответ на ее прикосновение. Она обхватила его у основания, чувствуя, как он пульсирует в ее ладони, горячий и живой.

— Какой ты красивый, когда так хочешь, — прошептала она, и ее голос был низким, хриплым от желания. Она поднесла его голову к своим губам и, не отрывая взгляда от его глаз, коснулась ее кончиком языка, оставив на ней крошечную, соленую капельку.

Она начала медленно двигать рукой по его члену, сжимая его чуть сильнее у основания и ослабляя у головки. Кожа под ее ладонью была гладкой и раскаленной. Она не спешила, давая ему возможность насладиться каждым движением. Затем она наклонилась и ее теплые, влажные губы легли на его мошонку. Она не целовала, а просто прижималась, вдыхая его чистый, мужской аромат, смешанный со слабым запахом пота. Он закинул голову назад, и его горло выдало сдавленный стон.

Она оторвалась, посмотрела на его лицо, искаженное удовольствием, и улыбнулась. Затем она сделала небольшой глоток своего горячего кофе из чашки, стоящей на столе, и снова вернулась к нему. На этот раз она обхватила его губами уже головку. Контраст между обжигающим ртом и горячей кожей его члена был ошеломляющим. Он вздрогнул всем телом, его руки инстинктивно вцепились в край стола. Она начала медленно двигаться вниз, окутывая его все большим и большим количеством тепла и влаги, пока не взяла его полностью, до самого основания, и ее горло коснулось его пальцев.

Она задержалась на мгновение, чувствуя, как он бьется у нее во рту, а потом так же медленно начала подниматься, оставляя на его стволе блестящую дорожку слюны. Но это было только начало. Она снова отпила глоток горячего кофе, а затем, не проглатывая, снова опустилась на его член. Теперь ее рот был еще горячее. Она играла с температурами, сводя его с ума: глоток горячего кофе, медленное погружение; потом отступление, легкое дуновение прохладным воздухом и снова огонь. Он уже не понимал, где боль, а где невыносимое удовольствие. Его руки соскользнули со стола и впились в ее волосы, не направляя, а просто держа, цепляясь за единственную реальность в этом вихре ощущений.

Ее язык стал более настойчивым. Она вылизала всю его длину, уделяя особое внимание самой чувствительной коже под головке, и ее кончик танцевал на уздечке, вызывая у него спазмы в животе. Она смотрела ему прямо в глаза, и он видел, как ей это нравится, как наслаждаются ее губы, как горят ее щеки. Она больше не играла. Она хотела его. Она снова взяла его в рот, но теперь ее движения стали быстрее, глубже, требовательнее. Ее головка ритмично поднималась и опускалась, ее ладонь сжимала его у основания, работая в унисон. Он чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, горячий узел, готовый вот-вот разорваться. Она почувствовала его пульсацию, учащение дыхания, и ее движения стали еще более уверенными. Она хотела забрать все.

С громким, сдавленным криком, похожим на рык, он кончил. Его тело выгнулось, и он излился ей в рот глубокой, горячей волной. Она не остановилась, продолжая двигаться, помогая ему вытянуть последнее спазмическое удовольствие, пока он не опустел и не обмяк, тяжело дыша. Она медленно отпустила его, облизала губы, не упустив ни капли, и посмотрела на него с победной, теплой улыбкой.

Она подошла к столу, взяла тарелку с остывшим панкейком, который так и не был съеден. Она провела блинчиком по его головке, все еще влажной и чувствительной, собирая последние капли его семени. Затем она откусила кусочек и медленно прожевала, закрыв глаза от удовольствия.

— М-м-м... — промычала она, открыв глаза и глядя на него с лукавой нежностью. — Сладкий завтрак.

«Дорогой читатель, мне важна обратная связь по поводу моих рассказов. Я только учусь писать, это мои первые шаги и первый опыт, поэтому связать свои идеи, фантазии и переживания в единое повествование — для меня непростая задача. Возможно, от главы к главе я делаю это неумело. Я также стараюсь сделать свои произведения „вкуснее“, и меня иногда в этом заносит. Поэтому я буду очень признателен за любую обратную связь, которая поможет мне становиться лучше.»

Спасибо за комментарии и оценки..