Я сидел в темноте гостиной. Справа, за тонкой стенкой спальни, спала Злата. Я знал это - я слышал её дыхание. Ровное, глубокое, как у младенца. Та, которую три часа назад вывалили на порог в луже собственного унижения, с надписью «СУКА» на животе и чёртовой игрушкой в заднице, спала сном праведницы. Никаких кошмаров. Никаких метаний. Только тихое, размеренное сопение. Слева, в другой комнате, спала Оля. Её сон был другим - я слышал, как она ворочалась, как скрипела кровать, как она всхлипывала во сне, но не просыпалась. Она приехала спасать семью, а нашла только труп семьи и двух зомби, которые этот труп доедают. А я сидел между ними с телефоном в руке, и внутри меня было странное, пугающее спокойствие. Даже не спокойствие - тишина. И в этой тишине самым громким звуком было уведомление о переводе. 500 евро от Алекса. И ещё 200 от Боба за эксклюзив. Деньги грели душу. Они были единственным тёплым, что осталось в этом мире.

Я открыл Telegram. Чаты жили своей жизнью. Боб уже выложил видео из «Барракуды». Название - классика: «#315 (ЗЛАТА). Живое шоу. Полная версия. ХИТ».

Под постом кипело. Я пролистывал комментарии, и каждый был как плевок, но почему-то эти плевки не жгли, а согревали.

User_009: B, ты гений! Эта сучка работает на камеру лучше любой профессионалки! Смотрите, как она жопой вертит, когда в неё заходят сзади!

Kripo_23: А я говорил! Муженёк, ты где? Принимай поздравления! Твоя шлюха теперь звезда интернета! Гордиться должен!

User_Beast: Я там был, пацаны! В самом начале, пока она ещё соображала. Это не передать словами. Она сама просила, сама! Говорила: «Давай, жёстче, я люблю!»

Anon_Devochka: Боже, какой уровень раскрепощения. Она реально ловит кайф. Посмотрите на её глаза на 12-й минуте - там уже ничего человеческого, только животное. Шикарно!

BlackLabel: Муженёк, ты молоток! Вывел семейный бизнес на новый уровень! Теперь её будут снимать все, кому не лень. Главное - цену держи!

Я читал и чувствовал, как губы сами растягиваются в улыбку. Не горькую, не вымученную. Самую настоящую, идиотскую, облегчённую. Они правы. Это бизнес. Я держу цену. Она делает то, что любит. Я получаю деньги. Все при деле.

B (личка): Ну что, кук? Как ощущения? Ты теперь не просто муж, а продюсер года. Я тут подбил статистику - твоя Злата вошла в топ-5 просмотров за неделю. Поздравляю. Новые заказы посыпались. Studio_Black предлагает контракт на серию. Photographer_Alex просит эксклюзив на «семейные съёмки». Держи скрины.

Он скинул десяток сообщений. От «студий», от частников, от каких-то арабов с предложениями снять «настоящую славянскую мать» на вилле в Дубае. Я смотрел на цифры и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не любовь. Не гордость. Что-то другое, тёмное и сытое. Мы наконец-то стали нужными. Востребованными.

Я: Спасибо, Боб. Ты был прав.

B: Я всегда прав. Отдыхай. Завтра новый день. И новые задачи.

Я убрал телефон и посмотрел на экран ноутбука. Там уже был открыт видеофайл от Алекса. Не само шоу - я его уже видел живьём, когда стоял у входа в «Барракуду», пока охранник выкручивал мне руку. Другое. Интервью. То, что было до того, как она шагнула в этот ад.

Я включил.

Экран засветился. Дешёвый бар, дневной свет, никого. Злата сидит за столиком, перед ней бокал белого вина. Она нервничает, теребит салфетку. Рядом - Алекс. Спокойный, улыбчивый, с камерой на столе.

Алекс: Расслабься, Злат. Это просто проба. Никто тебя не кусает. Расскажи, как давно ты в Греции?

Злата (нервно смеётся): Да почти год. С мужем. Тяжело, знаешь... без языка, без денег.

Алекс: Понимаю. А чем занималась раньше? Ну, до того, как пришла ко мне?

Злата: Бухгалтером была. В порту. Но... уволили. Несправедливо.

Алекс понимающе кивает, подливает ей вина. Она пьёт, закусывает губу. Видно, как она хочет ему понравиться, как ждёт одобрения.

Алекс: А муж знает, что ты здесь?

Злата (быстро): Он... он сам предложил. Сказал, у меня талант, надо пробовать. Он у меня хороший, Федя. Добрый. Работает много.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри поднимается тёплая волна. «Добрый». «Хороший». Она не знает, что Алекс - мой. Что я сижу сейчас и слушаю, как она врёт, думая, что врёт ему, а на самом деле врёт мне. Идеально.

Алекс: Слушай, Злат. Тут такое дело. У меня сегодня вечером в «Барракуде» небольшая тусовка. Друзья, хорошие люди. Нужна девушка для... ну, для интерактива. Не съёмка, просто живое общение. За это хорошо платят. Тысяча евро минимум. Плюс чаевые. Ты как?

Злата замирает. В её глазах - борьба. Стыд, жадность, любопытство. Жадность побеждает.

Злата: А что нужно делать?

Алекс (пожимает плечами): Общаться. Танцевать. Может, чуть ближе, чем обычно. Ты же взрослая девочка, понимаешь. Но без насилия. Только то, что ты сама разрешишь. Честно.

Он снова подливает. Она пьёт. Вино исчезает быстро.

Злата: А если... ну, если они захотят больше? Там же мужчины...

Алекс: Ты хозяйка своего тела. Скажешь «нет» - значит нет. Но, Злат... - он наклоняется ближе, понижая голос. - Если ты разрешишь больше, платят больше. Гораздо больше. Это бизнес. Тебе решать.

Пауза. Злата смотрит в стол. Потом поднимает глаза. В них уже нет борьбы. Только расчёт и странный, голодный блеск.

Злата: А сколько за «больше»?

Алекс (улыбается): Тысячи три-четыре. За ночь. С учётом твоей внешности... - он окидывает её оценивающим взглядом. - Можно и пять выбить. Организуем.

Злата молчит. Потом кивает.

Злата: Я согласна.

Алекс: Умница. Только, Злат... - он достаёт из кармана маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. - Это для куража. Расслабляет. Принимают все девочки перед выходом. Без этого тяжело. Хочешь?

Злата смотрит на пузырёк. Колеблется секунду. Берёт, выпивает залпом. Кривится.

Злата: Гадость.

Алекс: Зато работает. Через полчаса полетишь. И помни - ты звезда. Веди себя как звезда. Они твои, а не ты их. Поняла?

Она кивает. Её глаза уже начинают стекленеть. Наркота въедается в кровь.

Алекс: А теперь давай повторим. Ты красивая. Ты сильная. Ты хочешь денег и внимания. Что ты скажешь, если тебе предложат... ну, групповой секс?

Злата заплетающимся языком, но с вызовом:

Злата: Скажу... сколько платите?

Алекс: Молодец. Ты готова.

Он выключает камеру. Экран гаснет.

Я сидел и смотрел на чёрный квадрат. В груди разрасталось то самое тёплое, грязное чувство. Она сама. Сама выбрала. Сама выпила. Сама спросила цену. Я не насиловал. Я не принуждал. Я просто... создал условия. Как садовник, который поливает сорняк и смотрит, как он цветёт.

Следующий файл. Видео из «Барракуды». Я включил.

Тот самый зал. Техно-музыка, стробоскопы, полумрак. Злата на подиуме. Сначала она стоит, держится за стойку, улыбается пьяно-наркотической улыбкой. Рядом крутятся трое. Один гладит её по спине, другой что-то шепчет на ухо. Она кивает.

Потом камера приближается. Чётко видно лицо - глаза пустые, зрачки расширены, но улыбка не сходит. Она сама стягивает лямку платья с плеча. Обнажается грудь. Кто-то сзади расстёгивает молнию. Платье падает на пол. Она остаётся в трусах, которые через минуту сорвут.

Дальше - мясо. Я смотрел, не отрываясь, впитывая каждый кадр.

Её ставят раком на барную стойку. Первый заходит сзади, грубо, без смазки. Она вскрикивает, но не от боли - от неожиданности. Потом привыкает. Второй становится перед ней, зажимает голову. Она берёт в рот. Третий дрочит рядом, поливая её лицо и грудь своей спермой. Камера ловит её глаза - они открыты, смотрят куда-то сквозь, но в них нет ужаса. Там пустота и... странное удовлетворение.

Меняются позы. Меняются мужчины. Их много. Камера не выключается ни на секунду.

В какой-то момент её переворачивают на спину прямо на холодном полу. Двое поднимают ей ноги, разводят широко. Третий встаёт на колени между ними. Его член толстый, венозный, он входит в неё медленно, смакуя. Она стонет, выгибается. Второй в это время засовывает ей в рот свой, уже мокрый от чужой слюны. Третий сзади... нет, сзади никого, но её анус уже занят - кто-то вставил туда ту самую чёрную пробку. Она торчит оттуда, пока её трахают спереди и в рот.

Я смотрю на часы в углу экрана. Прошло сорок минут. Она всё ещё в сознании. Улыбается. Даже смеётся. Просит добавки.

Потом - кульминация. Самый уродливый, самый прекрасный кадр.

Злата лежит на спине, раскинув руки. Над ней нависает здоровенный негр с татуировками на лице. Он кончает ей прямо в открытый рот. Струя попадает на губы, на щёки, в волосы. Она не закрывается. Наоборот, открывает рот шире, ловит языком. Следом - второй, белый, с пивным животом, кончает ей на грудь и живот, растирая сперму ладонью, как крем. Третий, тот самый, что был сзади в начале, подходит и кончает ей на лобок, прямо на выбритую вагину, размазывая по коже.

Она лежит, залитая с ног до головы. Белое течёт по лицу, по груди, по животу, смешиваясь в лужицу под её задницей. Её тело дёргается в мелких спазмах.

Кто-то из толпы подходит с маркером. Выводит на животе кривыми буквами: «ΣΚΥΛΑ». Потом ещё кто-то на спине: «PUBLIC USE». Она не сопротивляется. Только хихикает и пытается что-то сказать, но изо рта вытекает только слюна, смешанная с чужим семенем.

Камера отъезжает. Общий план. Бар, полумрак, и в центре - белое, обнажённое, исписанное тело моей жены. Вокруг - десятки мужчин, кто-то ещё дрочит, кто-то просто смотрит, кто-то снимает на телефон.

Потом - резкий монтаж. Тот же зал, но позже. Музыка стихла, свет зажгли. Толпа рассосалась. Остались только трое - те, что принесли её потом домой. Они подходят к ней, всё ещё лежащей на полу. Она не двигается. Только тихонько постанывает и пускает слюни.

Один берёт её под мышки, приподнимает. Голова безвольно мотается, запрокидывается назад. Глаза закрыты. Изо рта тянется нитка слюны, падает на грудь. Двое других подхватывают под ноги. Она висит между ними, как тряпичная кукла, голая, грязная, исписанная, с пробкой, торчащей из задницы.

Камера приближается к лицу. Крупный план. Она открывает глаза. Стеклянные, пустые, ничего не видящие. Губы растягиваются в улыбку. Бессмысленную, счастливую, младенческую. Изо рта вылетает тихое, влажное «фырк». Пузырёк слюны лопается на подбородке.

Стоп-кадр. Конец видео.

Экран погас. Я сидел в тишине. Справа, за стеной, по-прежнему ровно дышала Злата. Младенец, который только что кончил сосать грудь. Слева, в другой комнате, всхлипывала во сне Оля. Она видела сегодня слишком много.

Я посмотрел на телефон. В чате Боба уже неслись новые комментарии. Кто-то предлагал организовать «встречу с фанатами». Кто-то спрашивал, можно ли снять продолжение в домашней обстановке, «чтобы видеть, как она завтракает в этом же виде».

Я набрал Бобу:

Я: Видео огонь. Жду новых заказов.

Он ответил мгновенно:

B: Молодец, кук. Ты начинаешь понимать кайф. Завтра обсудим детали. Спокойной ночи. И передай Злате - она великолепна.

Утро

Я сидел на кухне с чашкой остывшего кофе и смотрел, как две мои женщины готовятся к бою. Из душа доносился шум воды - Злата отмокала, смывала с себя вчерашнее. Оля уже сидела напротив меня, злая, невыспавшаяся, с тёмными кругами под глазами. Она не пила кофе. Просто смотрела на дверь ванной и ждала.

— Долго она там будет прохлаждаться? - спросила Оля, не поворачивая головы.

— Не знаю. - Я пожал плечами. - Пусть отмокнет. Ей есть что смывать.

Оля фыркнула, но ничего не сказала.

Вода стихла. Через пять минут дверь открылась, и вышла Злата. Завёрнутая в мой старый халат, с мокрыми волосами, с опухшим, но удивительно спокойным лицом. Она прошла к столу, села напротив Оли, налила себе воды из кувшина. Выпила. Посмотрела на нас по очереди. И включила дурочку.

— Ну чё вы такие кислые? - спросила она с наигранной лёгкостью. - С добрым утром, что ли. Оленька, как спалось?

Оля смотрела на неё, не мигая. Её молчание было тяжелее любого крика.

— А чё ты смотришь так? - Злата повела плечом, халат чуть сполз, обнажив синяк на ключице. Она поправила его, но без смущения. - Было вчера весело, ну. Выпили лишнего. С кем не бывает.

— Весело? - переспросила Оля. Голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. - Мам, ты вообще помнишь, что было?

— Ну... - Злата закатила глаза, изображая усилие памяти. - Помню бар, музыку, ребята хорошие... А чё? Что-то случилось?

Я смотрел на неё и поражался. Это был не просто спектакль. Она реально, каким-то шестым чувством, пыталась пробить брешь в реальности, заставить нас сомневаться. И знаете что? Если бы Оли не было рядом, если бы я сидел здесь один, глядя на её невинные глаза и этот дурацкий халат, - я бы, наверное, поверил. Реально поверил бы, что мне всё приснилось. Что не было никакого видео, никакой спермы, никаких надписей маркером. Что это просто пьяная выходка, которую можно забыть. Я даже рот открыл, чтобы сказать что-то примирительное, типа «ладно, бывает». Но Оля меня опередила.

— Случилось, - отрезала она. - Тебя трахали в баре. На камеру. Всю ночь. Ты приползла домой голая, с пробкой в заднице и надписами на теле. Я тебя лично отмывала, пока из тебя текло. Ты это помнишь?

Злата замерла. Её лицо дёрнулось. На секунду всего на секунду в глазах мелькнул настоящий, животный страх. Но она быстро взяла себя в руки. Улыбнулась. Покачала головой, как будто Оля сказала какую-то глупость.

— Ой, Оленька, ну что ты выдумываешь? - голос был ровным, почти ласковым. Насмотрелась своих порнофильмов в Варшаве и теперь на мать бочку катишь? Я просто выпила. Меня тошнило, я могла испачкаться. Федя, скажи ей!

Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде была мольба. Не за правду за соучастие. «Поддержи мою версию, и мы всё забудем, как страшный сон».

Я молчал.

— А это? - Оля встала, подошла к Злате и резко дёрнула край халата, обнажая живот. Там, на бледной коже, всё ещё читались размазанные следы маркера. - Это тоже показалось? «СУКА» по-гречески? Сама себе написала, пока пьяная была?

Злата отдёрнула халат, запахнулась. Впервые в её глазах мелькнула злость. Настоящая, неигровая.

— А ты не лезь! - рявкнула она. - Ты вообще кто такая, чтобы меня судить? Я твоя мать!

— Мать? мать, которая даёт себя иметь в сортире на камеру, пока дочь это смотрит в интернете? мать, после которой пахнет чужой спермой? охуенная мать, ничего не скажешь.

— А ты! - Злата вскочила, халат распахнулся, и я увидел всё: синяки на бёдрах, засосы на груди, следы пальцев на талии. Она не пыталась прикрыться. Она стояла голая перед нами и орала. Ты думаешь, я не знаю, чем ты в своей Варшаве занимаешься? Думаешь, мне твои подружки не пишут? «Ой, Злата, а ваша Оля такая популярная, у неё столько знакомых... эмигрантов...» Думаешь, я не понимаю, что это значит?

Оля замерла. Её лицо пошло пятнами.

— Что ты несёшь? - прошипела она.

— А то! - Злата шагнула к ней, почти касаясь животом. - Ты там, в Европе, строишь из себя принцессу, а сама подстилка для эмигрантов! Для этих... черножопых, для арабов, для кого попало! Тебе лишь бы кто заплатил за ужин! А меня смеешь судить?

— Заткнись! - Оля толкнула её в плечо, но голос дрогнул, сорвался на полуслове. - Он обещал! Он говорил, что я особенная, что мы поженимся, что у нас будет семья! Ты ничего не знаешь!

— Особенная? - переспросила Злата, и в её голосе было столько яда, что, казалось, им можно травить крыс. - Ты особенная, как все шлюхи в Варшаве. Таких, как ты, там по сотне за углом стоит. Он тебе обещал? А скольким он до тебя обещал? И после тебя скольким пообещает?

Оля замахнулась, но Злата перехватила её руку, сжала запястье.

— Руки убрала, - процедила она. - Я тебя растила, кормила, одевала, а теперь ты на мать руку поднимаешь? Из-за какого-то черножопого, который тебя, как тряпку, своим друзьям передаёт?

— Заткнись, сука!

Они стояли друг напротив друга две женщины, мать и дочь, обе красивые, обе уничтоженные, обе голые одна буквально, другая морально. И каждая поливала другую дерьмом, пытаясь доказать, что именно она не шлюха. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не злость, не отвращение. Какое-то отстранённое, почти научное любопытство. Как будто я смотрел документальный фильм о падении человеческого достоинства. И в этом фильме не было правых.

— Ты просто завидуешь! - кричала Оля. - Завидуешь, что я молодая, что у меня есть выбор! А ты - старая, страшная, никому не нужная, кроме этого... - она ткнула пальцем в меня, - этого тюфяка, который позволяет другим тебя трахать!

— Ах я старая? - взвизгнула Злата. - Да я вчера пятерых обслужила, пока ты в носик плакала! Кому я нужна? Да на меня очередь стоит! А на тебя только нищие эмигранты, которым просто больше не на кого глаз положить!

— Заткнись, шлюха!

— Сама заткнись, подстилка!

Они сцепились. В прямом смысле. Злата вцепилась Оле в волосы, Оля попыталась ударить её по лицу. Халат слетел окончательно, и я увидел, как две женщины, мать и дочь, катаются по полу нашей убогой кухни, царапаясь и ругаясь, как уличные кошки. Злата - голая, в синяках, с размазанной надписью на животе. Оля - в ночной рубашке, с перекошенным от ярости лицом.

Я сидел и смотрел. Допивал остывший кофе. В голове было пусто и чисто.

Какая разница, кто из них прав? думал я. Какая разница, что там было в Варшаве? Важно только одно деньги и этот цирк. Моя семья. Злата заехала Оле локтем в грудь. Оля взвизгнула и вцепилась зубами матери в плечо. Злата заорала.

Я встал, подошёл к ним, разнял. Без усилий они обе выдохлись за минуту драки. Развёл по углам кухни, как нашкодивших котят. Злата прикрылась халатом, тяжело дыша. Оля вытирала слюну с подбородка и смотрела на мать с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними должен был загореться.

— Хватит, - сказал я спокойно. - Обе хороши.

Они замолчали, переводя дыхание. Я сел обратно за стол. Посмотрел на них - растрёпанных, злых, униженных и унижающих.

— Знаете, что я думаю? - спросил я. - Я думаю, вы друг друга стоите.

Злата хотела что-то возразить, но я поднял руку.

— Ты, - я кивнул на Злату. - Трахаешься в баре на камеру и делаешь вид, что это сон. Ты, - кивнул на Олю. - Осуждаешь мать, а сама, судя по всему, не лучше. И обе орёте друг на друга, как базарные бабы. Класс. Просто класс.

— Пап... - начала Оля.

— Молчи, - оборвал я. - Я не судья. Мне всё равно. Просто запомните: вы обе здесь, в этой грязи, не потому что я плохой муж или плохой отец.

Я встал, пошёл к плите, включил конфорку, поставил чайник.

— Завтракать будете? - спросил, не оборачиваясь.

Сзади было тихо. Потом послышались шаги - Оля ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Злата всхлипнула, но не двинулась с места. Я слышал её дыхание - тяжёлое, прерывистое.

— Федя... - прошептала она. - Федя, прости...

Я не обернулся.

— Чай будешь? - повторил я.

Она не ответила. Я налил воды в чайник, поставил на плиту. Посмотрел в окно на серое утро, на облупленные стены соседнего дома. Вспомнил вчерашнее видео. Её улыбку. Слюну на подбородке.

Плохо, что Оля приехала, подумал я. Без неё я бы точно играл в сказку. А так типа хоть правду увидел. Всю. Сразу. Без прикрас.

Чайник закипел. Я выключил газ. Налил себе ещё одну чашку.

— На кухне уберёшь, - сказал я Злате, не глядя. —

И вышел в комнату, оставив её одну голую, в рваном халате, посреди кухни, где только что она дралась с собственной дочерью за право называться главной шлюхой семьи. Оля собралась за десять минут. Кидала вещи в чемодан как попало джинсы поверх платья, косметика отдельно от всего, зарядка от телефона так и осталась торчать из розетки, но она не заметила. Или ей было всё равно. Я выдернул, сунул в наружный карман.

— Ничего не забыла? - спросил я, хотя знал, что она забыла. Забыла здесь всё, что можно.

— Нет, - бросила она, не глядя.

Мы ехали в аэропорт молча. Я не мешал. Думал о своём. О том, что осталось позади. О Злате, которая сейчас, наверное, досматривает сны в нашей прокуренной квартире. О том, как мы начинали.

Я вспомнил её молодой. Двадцать лет назад, в той глухой деревне под Житомиром, где дороги развозило по весне так, что ни пройти ни проехать. Она работала продавщицей в сельпо, жила с больной матерью в хате с печным отоплением. Красивая - дико красивая, той породистой, сочной красотой, которая в городе делает из девушки модель, а в деревне просто повод для сплетен. Я приехал туда по делам, увидел её у прилавка, и всё. Пропал.

— Пап, - голос Оли вырвал меня из воспоминаний. - Ты чего молчишь?

— Думаю, - ответил я, не отрывая взгляда от дороги.

— О чём?

— О том, как я встретил твою маму. В Житомирской области. Деревня, знаешь, такая... глухая. Она за прилавком стояла, колбасу нарезала. А я смотрел и думал: вот оно. Моя.

Оля хмыкнула.

— Романтика.

— Не романтика. - Я покачал головой. - Я её оттуда вытащил. Понимаешь? Из грязи, из нищеты, из этого... безнадёжного существования. Квартиру ей купил, одежду, машину. В люди вывел. Она при мне стала тем, кем стала.

— И теперь она стала... этим. - Оля кивнула куда-то назад, в сторону Салоник.

— Да, - согласился я. - Теперь стала этим.

Мы проехали ещё пару километров. За окном замелькали указатели на аэропорт.

— Пап, - Оля повернулась ко мне, и в её голосе не было прежней злости, только усталость. - Ты что теперь делать будешь? Когда всё наружу вылезло? Я имею в виду... ты же не можешь просто так жить дальше. После всего.

Я усмехнулся.

— А почему нет?

— Потому что это ненормально! - она почти выкрикнула, но сразу сбавила тон. - Потому что мать... она же... как ты на неё смотреть будешь? Как ты с ней в одной постели спать будешь, зная, что её... что она...

Она не договорила. Я помог:

— Зная, что её трахали всей толпой на камеру? Что она сама напросилась? Что из неё текло, как из дырявого ведра?

Оля поморщилась, но не отвела взгляда.

— Да. Зная всё это.

Я вздохнул. Дорога впереди была пустой, и я позволил себе говорить медленно, почти размышляя вслух.

— Понимаешь, Оль... Я её люблю. Не так, как в кино показывают. Не той любовью, от которой бабочки в животе. Это всё прошло давно. Я люблю её... памятью. Воспоминаниями. Тем, что мы вместе прошли. Тем, как я её оттуда вытащил. Как мы строили эту жизнь, как у нас всё было - машины, квартиры, достаток. Как она смеялась, когда мы купили первую иномарку. Как плакала, когда родилась ты. Это всё - моё. И это никуда не делось.

— А сейчас? - тихо спросила Оля.

— А сейчас... - Я помолчал. - Сейчас я смотрю на неё и вижу всё сразу. И ту девчонку из деревни, и ту стерву, которая вчера трахалась в баре. И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Она всегда такой была. Просто раньше я не видел. Или не хотел видеть.

Я рассказал Оле то, о чём молчал шестнадцать лет. Про измены. Про те случаи, которые замечал, но проглатывал. Про того студента в Минске, которого я застал у нас дома, когда она делала вид, что он просто «помогал с ремонтом». Про командировки, из которых она возвращалась с каким-то новым, чужим блеском в глазах. Про её взгляды на других мужчин, которые я ловил годами и убеждал себя, что это просто так, ерунда.

— Она никогда не была святой, Оль. И я не святой. У меня тоже было. Мы оба... такие. Просто раньше это было тихо, под одеялом. А теперь - на всю катушку. При свете софитов.

Оля молчала, переваривая.

— И ты не чувствуешь вины? - спросила она наконец. - За то, что подтолкнул? За Боба, за фото, за этого «фотографа»?

Я покачал головой.

— Нет. Не чувствую. Потому что я не подталкивал. Я просто... убрал препятствия. Открыл дверь. А уж заходить или нет это она решала сама. Каждый раз сама. Когда соглашалась на фото. Когда шла в бар. Когда пила ту дрянь. Когда говорила «да» тем мужикам. Это был её выбор, Оль. Не мой.

— Но ты же знал, чем кончится!

— Знал. - Я кивнул. - И что? Я должен был запереть её дома? Связать? Не пускать? Она бы всё равно нашла способ. Такие, как она, всегда находят. Или такие, как я, - я усмехнулся, - всегда находят способ не мешать.

Подъехали к аэропорту. Мы сидели в тишине, глядя на людей с чемоданами, на прощания и встречи, на эту нормальную жизнь, которая текла мимо нас.

Оля повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.

— Пап, я боюсь за тебя. Ты там один с ней... с этим... Ты не сорвёшься? Не сделаешь глупость?

— Не сделаю, - твёрдо сказал я. - Я обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь. - Я взял её за руку. - Я закончу эту историю, Оль. По-своему закончу. Но без глупостей. Обещаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, пытаясь понять, вру я или нет. Потом кивнула, выдохнула.

— Ладно. Верю.

Мы обнялись на прощание. Крепко, по-настоящему. От неё пахло её духами, самолётом и молодостью - всем тем, чего уже не было в нашей с Златой жизни.

— Береги себя, пап.

— Ты тоже. Пиши.

Она вышла из машины, достала чемодан из багажника и пошла к стеклянным дверям. На полпути обернулась, помахала рукой. Я помахал в ответ. Потом она скрылась внутри, и я остался один в машине, на парковке аэропорта, с мыслями, которые крутились в голове, как мухи над помойкой.

Я обещал закончить эту историю.

В Салоники. В нашу квартиру. К Злате, которая, наверное, уже проснулась и теперь ломает голову, как выкручиваться дальше. Я знал, как закончить эту историю. Не так, как она думает. Не так, как надеется Оля. По-своему. Машина набирала скорость, унося меня обратно в тот мир, где пахнет спермой и дешёвым вином, где моя жена звезда интернета, а я её менеджер, продюсер и единственный зритель в первом ряду. Я подъезжал к дому и поймал себя на мысли, что внутри у меня всё сжалось в ожидании. Не страха нет, страха уже не было. Какого-то животного, грязного любопытства. Я представил, как открываю дверь, а оттуда музыка, стоны, запах пота и чужого семени. Как она там, на нашей кровати, с новыми «друзьями», которых Боб подогнал через чат. Как я захожу, а они даже не останавливаются, только кивают: «Привет, муж, заходи, места много».

Я даже улыбнулся этой картинке. Почему-то она не пугала. Казалась почти логичной.

Поднялся на лифте. Выдохнул. Открыл дверь.

Тишина.

Ни музыки, ни стонов. Только тихое бормотание телевизора из комнаты. Я прошёл на кухню, заглянул в спальню. Злата сидела на кровати в моей старой футболке, поджав под себя ноги, и смотрела какой-то турецкий сериал. На экране двое рыдали в объятиях друг друга. Она даже не обернулась на мой приход.

— Привет, - сказал я, вешая куртку.

— М-м-м, - отозвалась она, не отрываясь от экрана.

Я прошёл на кухню, налил воды, сел за стол. Смотрел на неё сквозь дверной проём. Футболка сползла с плеча, обнажив тот самый синяк - фиолетовый отпечаток чьих-то пальцев. Она не замечала. Или делала вид, что не замечает.

— Олю проводил? - спросила она, не поворачивая головы.

— Да. Улетела.

— Хорошо. - В её голосе не было ничего. Ни сожаления, ни облегчения. Просто констатация.

Сериал кончился, пошли титры. Она потянулась, зевнула, наконец повернулась ко мне. Посмотрела долгим, изучающим взглядом. Я ждал.

— Федь, - начала она тем самым тоном, каким начинаются разводы и признания. -Нам надо поговорить.

— Давай, - кивнул я. Спокойно. Даже слишком.

Она вздохнула, поправила футболку, прикрыла синяк.

— То, что Оля тут наговорила... Ты же не веришь ей, правда? Она же ребёнок ещё, глупая, насмотрелась всякого в своей Варшаве, теперь ей везде групповуха мерещится.

Я смотрел на неё и слушал. Голос ровный, глаза невинные, губы чуть надуты обиженная женщина, которую оклеветала собственная дочь. Классика.

— А видео? - спросил я просто, чтобы спросить.

— Какое видео? - она даже бровью не повела. - Федь, ну ты чего? Век технологий, сейчас всё подделать можно. Лица наклеить, тела... Я в тиктоке видела, как Президентов заставляют танцевать, и то верят. А тут меня, простую женщину. Думаешь, трудно?

Я чуть не рассмеялся. Президенты, танцующие под техно, и моя жена, которую трахают в баре для неё это было явления одного порядка. Цифровая реальность, где ничего не правда.

— И надпись на животе, - добавил я. - «СУКА» по-гречески. Тоже подделали?

Она закатила глаза.

- Ой, Федь, ну это же маркер! Мы с девчонками дурачились, пока ты с Олей по окрестностям шатался. Пришли подруги тогда в бар, выпили, пошутили. Я и забыла смыть. А ты уж и повод нашёл.

Я молчал. Она восприняла это как сомнение и усилила напор. Конечно она думала что опять может наставляет рога, но мне выгодно что она была шлюхой.

— Федя, посмотри на меня. - Она подошла, села рядом, взяла мои руки в свои. Ладони тёплые, мягкие.

— Я твоя жена. Шестнадцать лет. Я тебя люблю. Неужели ты поверишь каким-то видео, какой-то Олькиной истерике, а не мне?

Она смотрела в глаза, и в её взгляде было столько уверенности, столько силы, что я на секунду сам усомнился. Может, и правда - показалось? Может, Оля переборщила, насочиняла?

Но потом я вспомнил тот кадр. Её улыбку. Слюну на подбородке. И как она ловила ртом чужую сперму.

— Я верю тебе, - сказал я. И сам удивился, как легко это прозвучало. - Конечно, верю.

Она выдохнула, прижалась ко мне, обняла. Я чувствовал её тело - знакомое, тёплое, и одновременно чужое, как будто после долгой разлуки.

— Спасибо, Феденька, - прошептала она мне в шею. - Ты у меня самый лучший. Самый понимающий.

Я гладил её по голове, по спутанным волосам, и думал: «Как же легко тебе врать. И как легко мне - делать вид, что я верю. Мы идеальная пара».

Она отстранилась, вытерла несуществующие слёзы. И тут её лицо изменилось. Стало жёстче, злее. Куда делась та обиженная женщина?

— Но знаешь что, Федь? - голос стал другим. Ниже, с металлическими нотками. - Я не могу молчать про Олю. Ты должен знать правду.

— Какую правду?

Она встала, прошлась по комнате, закурила, хотя в спальне курить было нельзя. Я не сделал замечания. Было интересно.

— Ты думаешь, она такая святая приехала нас спасать? Мамочку жалеть? - Злата усмехнулась. - А я тебе расскажу, чем наша доченька в Варшаве занимается. Мне её же подруги пишут. Жалуются, переживают.

— И что пишут?

Она затянулась, выпустила дым в потолок.

— Она может уже и дизайнер, Федя. Он раньше наша дочурка работала в ночных клубах. Но не официанткой. Эскорт-услуги. Для эмигрантов. Для наших же, для украинцев, для поляков, для кого угодно. Знаешь, как это называется? Девочка на час. Подстилка для тех, у кого денег на нормальных нет.

Я молчал. Смотрел на неё.

— Думаешь, я вру? - Злата достала телефон, начала листать. - Вот, смотри. Мне Маринка из Варшавы скинула. Скрины переписки. Она сама клиентам цены назначает. За ночь - двести евро. За час - пятьдесят. Оптом - дешевле.

Она сунула мне телефон под нос. Я увидел какие-то сообщения, аватарку Оли в мессенджере, обсуждение цен. Подделка? Возможно. Правда? Тоже возможно.

— И это ещё не всё, - продолжала Злата, разогреваясь. - Она там с африканцами связалась. С теми самыми, про которых нам рассказывала. Не с одним с компанией. Они её между собой передают, как игрушку. Она думает, что это любовь, а они просто пользуются, потому что она белая и дешёвая.

Я взял телефон, пролистал. Сообщения были откровенные, грязные. Оля на них отвечала, назначала встречи, торговалась. Я не знал, правда это или ловкая подделка. Но картинка складывалась.

— И после этого она смеет меня судить? - Злата почти кричала. - Меня! Которая хотя бы с мужем живёт, которая семью сохраняет! А она - шлюха международная, позорище на всю Европу, и ещё нос воротит!

Она выхватила телефон, швырнула на кровать. Села рядом, тяжело дыша.

— Вот так, Федя. Теперь ты знаешь всю правду про свою любимую доченьку.

Я сидел молча. В голове было пусто и чисто. Ни злости, ни разочарования. Только лёгкое, почти профессиональное уважение к Злате. Как она ловко развернула ситуацию. Ещё минуту назад она была обвиняемой - а уже стала обвинителем. Ещё минуту назад я должен был её судить - а теперь должен судить Олю.

Гениально.

— Ты не злишься? - спросила она, глядя на меня с подозрением.

— На что? - я пожал плечами. - На то, что наша дочь - проститутка? Или на то, что ты её сдала мне со всеми потрохами?

Она замерла, не понимая, как реагировать.

— Злюсь, конечно, - добавил я для убедительности. - Просто... устал уже, Злат. Столько всего за эти дни. Оля приехала, эти её разборки, видео эти дурацкие... Я устал.

Она расслабилась, погладила меня по плечу.

— Я понимаю, Феденька. Ты у меня хороший. Добрый. Слишком добрый. Поэтому тебя все обманывают. И Оля, и эти... которые видео снимают. А я одна тебя люблю по-настоящему.

— Знаю, - сказал я. И сам себе поверил.

Мы посидели ещё немного. Потом она ушла в душ. А я остался на кровати, глядя в потолок. В голове крутились картинки - Оля в варшавском клубе, Оля с африканцами, Оля, торгующаяся за цену. Правда это или ложь?

Неважно.

Важно было другое: Злата выиграла этот раунд. Она не просто оправдалась - она уничтожила образ дочери в моих глазах. И сделала это так виртуозно, что я почти восхищался.

сидели на кухне, допивали дешёвый кофе, и я уже думал, чем заняться в этот бесконечный день, когда Злата вдруг подняла голову и посмотрела на меня тем особенным взглядом, каким смотрят, когда пришла в голову гениальная идея. Не для нас - для себя. Но мне было всё равно.

— Федь, - начала она, отставляя чашку. - Слушай, а поехали куда-нибудь? А?

— Куда? - я даже не сразу понял.

— Ну, не знаю. - Она повела плечом, и халат снова сполз, обнажив тот самый синяк. Она уже не прятала их. Носила как трофеи. - За город. К морю. Подальше от всего этого... - она обвела рукой квартиру, телефон, невидимый интернет. - От сплетен, от видео этих дурацких, от Олькиных звонков. Проветримся.

Я смотрел на неё и думал: «Подальше от сплетен. От видео. От всего, что напоминает о том, кем ты стала. Или, наоборот, кем ты всегда была».

— Машина у Мартина, - сказал я для порядка. - Он сказал, завтра вернёт.

— Ну и что? - Злата отмахнулась. - Обойдёмся без машины. Возьмём такси. Деньги-то у нас есть?

У нас. Она сказала «у нас». Как будто те три тысячи, что я снял сегодня утром, пока она досматривала сны, имели к ней хоть какое-то отношение. Хотя, если подумать, имели. Самое прямое.

— Есть, - кивнул я. - Немного.

— Вот и чудненько! - она вскочила, халат распахнулся окончательно, и я увидел всё: синяки, засосы, размазанные следы маркера на животе, которые она так и не смыла до конца. - Я быстренько соберусь. Ты пока кофе допивай.

Она умчалась в спальню. Я остался сидеть, глядя в окно на серое греческое небо. Двадцать тысяч евро. За два месяца. За фото, за видео, за её тело, которое теперь принадлежало не мне, а всему интернету. Двадцать тысяч. Я никогда не думал, что задница моей жены стоит так дорого. Или так дёшево - смотря с какой стороны посмотреть.

Я чувствовал себя в шоколаде. Честно. Не было ни стыда, ни вины, ни даже той липкой ревности, которая жгла меня в первые дни. Только холодное, приятное чувство, что всё идёт по плану. Что мы наконец-то нашли способ выживать в этом мире, где у нищих эмигрантов нет будущего. Деньги грели душу. Они были единственным тёплым, что осталось.

Я снял три тысячи. Наличными. Засунул в карман джинсов - приятная тяжесть, упирающаяся в бедро. На эти деньги можно жить месяц, ни в чём себе не отказывая. Можно купить Злате новое платье, которое она через неделю порвёт в каком-нибудь баре. Можно сходить в ресторан, где официанты не будут смотреть на нас как на мусор. Можно просто дышать свободно.

Через полчаса она выпорхнула из спальни. Я поднял глаза и... присвистнул. Нет, правда присвистнул, сам не заметил.

На ней было платье. Назовём это платьем. Короткое, белое, в обтяжку, с глубоким вырезом, из-под которого грудь вываливалась наружу, как тесто из переполненной формы. Ткань тонкая, почти прозрачная - на солнце, наверное, будет видно всё. Трусики угадывались, но не факт, что они вообще были. Туфли на высоченных каблуках, от которых у неё через час начнут болеть ноги, но она будет терпеть, потому что красиво.

Волосы распущены, губы накрашены ярко-красным, глаза подведены так, что взгляд режет, как нож.

— Ну как? - спросила она, покрутившись. Платье задралось, обнажив верхнюю часть бедра. На внутренней стороне я заметил свежий синяк - отпечаток чьих-то пальцев. Вчерашний, наверное.

— Шикарно, - сказал я. И это было правдой. Она выглядела именно так, как должна выглядеть женщина, чьё тело стоит двадцать тысяч. Как проститутка. Самая дорогая проститутка в этом городе. Пока неофициально, но это вопрос времени.

— А не жарко будет? - спросил я для вида.

— Федя, - она закатила глаза, - мы едем к морю, а не в тундру. Пусть смотрят, нам не жалко.

Им и так смотреть не жалко, - подумал я. Они уже насмотрелись. В подробностях.

Мы вышли из дома. Телефоны оставили на столе - оба. Её - специально, чтобы «отдохнуть от уведомлений». Мой - чтобы не отсвечивать. Боб и так знает, где я. Если надо - найдёт способ. Но сегодня пусть отдыхает. Сегодня у нас выходной.

Поймали такси. Водитель - пожилой грек с усами, как у Санта-Клауса, - уставился на Злату, как на восьмое чудо света. Она улыбнулась ему, поправила вырез, откинулась на сиденье, положив ногу на ногу так, что платье задралось почти до талии. Водитель чуть не въехал в столб.

— Куда едем? - спросил он, с трудом отводя взгляд.

— К воде, - сказала Злата. - Подальше от города. Где тихо и красиво.

— И чтоб интернета не было, - добавил я.

Водитель хмыкнул, но ничего не сказал. Тронулись.

За окном поплыли улицы, потом окраины, потом поля, оливковые рощи, маленькие деревушки, где живут такие же люди, как мы, только без наших тараканов. Злата всю дорогу болтала. О всякой ерунде - о погоде, о том, как ей надоела эта квартира, о том, что надо бы купить новую сумку. Я слушал вполуха, кивал, смотрел в окно.

Потом она вдруг замолчала, посерьёзнела. Повернулась ко мне.

— Федь, - сказала она тихо, чтобы водитель не слышал. - Ты не замечал ничего странного в последнее время?

— Например? - спросил я, хотя уже знал, что будет.

— Ну... - Она замялась, теребя край платья. - Мне кажется, за мной следят. По телефону. Какие-то странные сообщения, звонки с незнакомых номеров. И ещё... - она понизила голос до шёпота. - Я как-то нашла в телефоне приложение, которое не ставила. Удалила, но оно снова появилось.

Я с трудом сдержал улыбку. Милая, это не приложение само появляется. Это я его ставлю. По заданию Боба. Чтобы знать о тебе всё. Чтобы предугадывать твои шаги. Чтобы быть на шаг впереди.

— Тебе кажется, - сказал я спокойно. - Нервы. После всего, что случилось.

— Может быть, - она вздохнула. - Но знаешь, что ещё? Помнишь тот вечер, в баре? Когда я... ну, перебрала?

— Помню.

— Мне кажется, там были какие-то люди с телефонами. Которые снимали. Я не уверена, но... - Она посмотрела на меня с надеждой. - Ты же не думаешь, что это видео могло попасть в интернет?

Я чуть не рассмеялся. Милая, оно не просто попало. Оно завирусилось. У него тысячи просмотров. Тебя обсуждают в чатах, как порнозвезду. Ты - хит сезона. Боб уже строит планы на сиквел.

— Не думаю, - сказал я, пожимая плечами. - Мало ли что снимают в барах. Кому это интересно?

— Правда? - Она улыбнулась, расслабилась. - А то Оля так кричала... Я уж думала, может, и правда что-то было.

— Оля много кричит, - отрезал я. - Она вообще в последнее время какая-то странная. Ты сама рассказывала, чем она в Варшаве занимается. Может, у неё совесть нечиста, вот она и бесится.

Злата оживилась. Мои слова легли на благодатную почву.

— Вот именно! - подхватила она. - Я же тебе говорила! Она там с этими эмигрантами, с африканцами... А туда же, мать учить! Святоша нашлась!

Я кивал, поддакивал. Внутри же разрасталось то самое тёплое, сытое чувство. Как же мне играла на руку их ссора. Если бы не эта дурацкая гордость Златы, если бы она не начала поливать дочь помоями, Оля бы уже всё рассказала. Про Боба. Про фото. Про шпионское ПО. Про то, что я - сутенёр собственной жены.

Но Злата была слишком занята своей правотой. Слишком увлечена мыслью, что она - жертва, а дочь - предательница. Она думала, что водит всех за нос. А на самом деле я водил за нос её. И это было прекрасно.

— Знаешь, что я думаю? - сказала Злата, перебивая мои мысли. - Я думаю, Оля просто завидует. Я в тридцать четыре выгляжу лучше, чем она в свои двадцать. И мужики на меня смотрят больше, чем на неё. Вот она и бесится.

— Может быть, - согласился я.

— Точно тебе говорю! - Она воодушевилась. - Она же в Варшаве никому не нужна со своими эмигрантами. А тут - мать, которая собирает толпы. Конечно, обидно

Я смотрел на неё и думал: «Ты даже не представляешь, насколько ты права. Ты действительно собираешь толпы. Только не в реальной жизни, а в интернете. И эти толпы платят деньги, чтобы увидеть тебя голой. А ты думаешь, что это зависть».

Водитель высадил нас у небольшого пляжа, далеко от города. Место было дикое - ни кафе, ни лежаков, только скалы, море и редкие кусты. Идеально. Злата скинула платье прямо у машины, оставшись в чём-то, что отдалённо напоминало купальник - два крошечных треугольника на груди и полоска ткани внизу. Водитель выпучил глаза, долго смотрел, потом вздохнул и уехал.

Мы остались одни.

Злата побежала к воде, её задница прыгала в такт шагам. Я смотрел и думал о двадцати тысячах. О тех деньгах, что лежат в кармане. О том, что скоро будет ещё больше.

Она обернулась, помахала рукой.

— Федя, иди сюда! Вода супер!

Я пошёл. Медленно, глядя под ноги. Песок был горячим. Море - синим. Жизнь - дерьмовой и прекрасной одновременно.

— Злат, - окликнул я, когда подошёл ближе.

Она обернулась, вода стекала по её телу, по груди, по животу, по тому месту, где вчера была надпись «сука».

— А?

— Ты знаешь, что я тебя люблю? - спросил я.

Она улыбнулась. Широко, искренне.

— Знаю, дурачок. Я тоже тебя люблю.

Мы сидели на горячем песке, глядя на море, и говорили. Вернее, говорил в основном я. Злата слушала, поджав под себя ноги, изредка кивая и гладя меня по руке. Море было спокойным, почти зеркальным, и этот покой развязывал язык.

Я рассказывал ей про то, как всё начиналось. Про те годы, когда мы жили не просто хорошо, а по-королевски. Про трёшку в центре с видом на парк, про две иномарки в гараже, про рестораны, где официанты знали нас по имени. Про ту жизнь, где деньги были не проблемой, а просто фоном.

— Помнишь, Злат? - спросил я, глядя на горизонт. - Как мы в Париж летали на уикенд? Просто потому что захотелось свежих круассанов.

Она улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Помню. Ты тогда ещё купил мне то кольцо с бриллиантом. Я его потом заложила, когда мы сюда ехали.

— Знаю, - кивнул я. - И правильно сделала. Кольца - ерунда. Главное, что мы вместе.

Она прижалась ко мне, и я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань купальника. Тела, которое стоило двадцать тысяч евро. Тела, которое видели тысячи незнакомцев в интернете. Моей жены.

— А потом всё рухнуло, - продолжал я. - Пандемия, бизнес, долги... Я же тебе рассказывал, как всё пошло по наклонной. Но главное даже не это. Главное - враги.

Злата подняла голову, посмотрела на меня.

— Враги?

— Много врагов, Злат. Крайне много. - Я помолчал, собираясь с мыслями. - Когда ты наверху, у тебя куча друзей. Когда падаешь - друзья исчезают, а враги остаются. И некоторые из них очень злопамятные.

Она молчала, и я продолжал, глядя куда-то сквозь море, в прошлое.

— Ты же знаешь, чем я промышлял. Нефть, перевалки, откаты. Люди там серьёзные. Я думал, что я умный, что я всех переиграл. А когда начались проблемы, я начал писать посты в ВК и Телеграм. Думал, я смелый, думал, правду режу. А на деле просто подписывал себе приговор.

— Ты мне рассказывал, - тихо сказала Злата.

— Не всё я рассказывал. - Я повернулся к ней. - Помнишь Серёгу? Сергея Петренко? Моего партнёра?

— Помню. Высокий такой, с усами. Он ещё к нам на дачу приезжал.

— Да. - Я сглотнул. - Его расстреляли три года назад. Около гостиницы «Украина» в Киеве. Трое в масках, из автоматов. Прямо средь бела дня. Он просто вышел покурить, а его в мясо.

Злата вздрогнула.

— Господи...

— Я тогда уже в Греции был. Мне ребята скинули видео. - Я покачал головой. - Знаешь, что самое страшное? Он тоже послал нахуй того, кого слать не надо. Сказал, что ему море по колено. А оно оказалось по горло.

Мы замолчали. Волны тихо шуршали по песку. Где-то кричали чайки. Мир вокруг был таким мирным, таким нормальным, а в моей голове крутились картинки, от которых становилось холодно даже под греческим солнцем.

— Федь, - Злата сжала мою руку. - Ты думаешь, они могут... найти нас здесь?

Я посмотрел на неё. В её глазах был настоящий страх. Не тот, игровой, который она включала, когда хотела разжалобить, а настоящий, животный.

— Не знаю, - честно ответил я. - Наверное, могут. Если очень захотят. У них везде руки длинные.

— И что нам делать?

— Понятия не имею. - Я вздохнул. - Может, ничего. Может, им уже не до нас. У них там сейчас свои разборки, война, дележка. Может, про нас забыли.

— А если не забыли?

Я промолчал. Потому что ответа не было.

Она прижалась ко мне сильнее, и я чувствовал, как её тело дрожит. Не от холода - от страха. Странное чувство - видеть страх в женщине, которая вчера позволяла делать с собой что угодно перед камерами. Оказывается, она боится не того.

— Всё будет хорошо, - сказал я, скорее для себя, чем для неё. - Мы что-нибудь придумаем.

И в этот момент она резко отстранилась. Лицо побледнело, глаза расширились. Она схватилась за живот.

— Злат? Что с тобой?

Она не ответила. Её вырвало. Прямо на песок, между нами. Желчью и тем немногим, что было в желудке. Я поддержал её за плечи, пока она кашляла и сплёвывала.

— Воды принести? - спросил я, когда приступ закончился.

Она покачала головой, вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то странное. Не страх, не стыд. Что-то другое, чему я не сразу нашёл название.

А потом оно пришло. Понимание. Холодное, острое, как нож.

Токсикоз. Беременность.

Я смотрел на неё, и внутри всё сжалось в тугой узел. Ревность. Самая настоящая, дикая, животная ревность, которую я не чувствовал уже много месяцев. Она ударила под дых, перехватила дыхание.

Чей? Который из? Тот, что в баре? Тот, что кончал ей в рот? Тот, здоровенный негр с татуировками, что заливал ей лицо? Или те, трое, с пляжа, с которых всё началось? А может, Алекс? Или кто-то из тех, чьих лиц я даже не видел на видео?

Я представил это с пугающей чёткостью. Чужое семя внутри неё. Тёплое, густое, текущее глубоко в матку, встречающее яйцеклетку, оплодотворяющее. Чужой ребёнок. Ребёнок от толпы. Ребёнок, которого она будет носить, рожать, кормить грудью. А я буду рядом. Буду делать вид, что это наш. Что это нормально.

— Федь... - начала она, глядя на меня с тревогой. - Ты чего?

Я выдохнул. Медленно, через силу. Разжал кулаки, которые сам не заметил, как сжал. Заставил лицо расслабиться.

— Ничего, Злат. Просто испугался за тебя. Ты как?

— Нормально, - она вымученно улыбнулась. - Наверное, съела что-то несвежее.

Я кивнул. Сделал вид, что поверил.

Несвежее. Конечно. Трёхнедельной давности. С чужой спермой внутри.

— Давай посидим ещё, - сказал я спокойно. - Отдохнём.

Она кивнула, откинулась на песок, прикрыла глаза. Я смотрел на её живот. Плоский, загорелый, красивый. И представил, как он начнёт округляться. Как внутри него будет расти чужой плод.

Нет. Нет, надо держать себя в руках. Олень. Я - благородный олень, который ничего не замечает. Который верит в «несвежее». Который будет рад ребёнку, даже если этот ребёнок - от всей греческой диаспоры.

Я справился. Через минуту дыхание выровнялось, пульс успокоился. Я снова был тем Федей, который кивает, когда жену уводят в бар. Тем Федей, который продаёт её фото Бобу. Тем Федей, которому всё равно.

— Злат, - позвал я.

— М-м-м?

— Хочешь, завтра сходим к врачу? Проверимся. А то мало ли.

Она открыла глаза, посмотрела на меня с подозрением.

— Зачем?

— Ну, - я пожал плечами, - вдруг серьёзное что. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Она помолчала, потом кивнула.

— Ладно. Сходим.

Я улыбнулся. Самой тёплой, самой искренней улыбкой, на которую был способен.

Она пойдёт к врачу. Врач скажет, что она беременна. Она скажет, что это мой ребёнок. Я сделаю счастливое лицо. Мы будем праздновать. А потом...

А потом я пойду к Бобу. И спрошу, сколько стоит контент с беременной женой. Потому что наверняка есть категория. «Милфы», «беременные», «семейное». Спрос рождает предложение. А моя Злата - теперь предложение. Всегда.

Она задремала на песке, подставив лицо солнцу. Я сидел рядом, смотрел на неё и думал о врагах, о детях, о деньгах. О том, что жизнь - странная штука. Ещё утром я боялся, что меня найдут и расстреляют у гостиницы. А сейчас я боюсь, что моя жена родит ребёнка от толпы, и мне придётся делать вид, что это счастье.

Странная штука жизнь.Я достал из кармана пачку сигарет, закурил. Пепел упал на песок, ветер тут же сдул его.Ничего. Всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем.Я закончу эту историю. Когда придёт время.А пока - пусть спит. Пусть видит сны. Пусть внутри неё зреет чужое семя. Какая разница? Деньги-то капают.

Этот и другие рассказы есть на моем бусти https://boosty.to/diholeass и (псссс мои рассказы в тгк они выходят чуть раньше https://t.me/DianaHolltext)