Сообщение от Оли горело на экране, как сигнал тревоги. Я не ответил. Ответить значит признать, что в её тоне была не просто скука, а стальная нота, которую я слышал лишь раз когда она, пятнадцатилетняя, застукала меня с той студенткой. Я отложил телефон экраном вниз. Он тут же завибрировал, передавая дрожь через стол к моим костяшкам. Не Оля. Боб.

B: Доброе утро, кук. Поздравляю с успешным релизом. Аудитория в восторге. Спрашивают про бэкстейдж.

Я не ответил. Включил чайник. Шум кипящей воды заглушил тишину, но не вибрацию в столе.

B: Ладно, к делу. Твоя Злата теперь звезда. Но звезды тускнеют без регулярного контента. Нужно что-то... камерное. Домашнее. Чтобы фанаты почувствовали близость.

В спальне послышалось движение. Я быстро стёр всю переписку с Бобом, оставив только уведомление о переводе. Дверь открылась. Злата вышла. Не та, что вчера сломленная, липкая от песка и спермы. Другая. Волосы были собраны в тугой, мокрый пучок, лицо без косметики, бледное, но с поджатыми губами. На ней был мой старый халат. Она прошла мимо, не глядя, и открыла холодильник. Достала воду.

— Голова раскалывается

сказала она голосом, в котором не было ни стыда, ни раскаяния, только констатация факта, как о погоде. Что там вчера было... Я ничего не помню после третьего коктейля.

В её тоне была выверенная нота недоумение, смешанное с досадой на саму себя. Она играла в «невинную жертву обстоятельств».

Я стал благородным оленем.

— Ничего страшного Злат

сказал я, наливая ей стакан воды. Голос был спокоен.

— Ты просто перебрала. На корпоративах так бывает. Я тебя нашёл на пляже, ты еле стояла на ногах. Вся в песке. Довёл домой.

Она взяла стакан, её пальцы слегка дрожали. Она прикрылась этим -физической слабостью.

— Спасибо,

пробормотала она, сделав глоток. Потом посмотрела на меня. В её глазах был не вопрос, а сканирование. Она искала трещины в моём спокойствии. Подозрение, ревность, гнев. Любое доказательство того, что я знаю больше.

— Я... не натворила глупостей? Ничего такого?

— Каких глупостей?

— я сделал удивлённое лицо, слегка нахмурившись. Ты бормотала что-то про итальянцев и яхты. Я думал, у тебя морская болезнь от коктейлей. Всё.

Я видел, как в её взгляде промелькнуло облегчение, быстро погашенное. Она кивнула, отвернулась к окну.

B (новая вибрация): Кстати, насчёт вчерашнего. Пользователь XX1 (тот самый) просил передать твоей жене благодарность. Говорит, она очень... отзывчивая. И готов к повтору. Уже собрал компанию побольше. Цена, соответственно, растёт.

Но благородный олень должен быть выше этого. Я притворился, что читаю новости.

Злата выпила воду и направилась в ванную.

— Приму душ. На работу надо.

— Ты уверена? Может, возьмёшь день?

спросил я с наигранной заботой.

— Нет

её ответ был резким.

— Всё в порядке. Просто... неловко.

Дверь ванной закрылась. Через секунду зашумела вода. Я взял свой телефон. Личка в Telegram была забита. Не только от Боба.

User_Beast: Эй, куколд! Твоя шалава огонь! Когда повторим? У меня два друга из Сербии, они хотят посмотреть, как украинки принимают коллективно. Организуй.

Kripo_23: Молодец, мужик. Не помешал. Уважаю. Держи контакты моего друга, у него вилла под Салониками. Хочет устроить тематическую вечеринку. Твоя Злата будет королевой бала. Оплата по твоим расценкам, только умножь на три.

Anon_Devochka: Здравствуйте ещё раз... После вчерашнего я... я даже не знаю. Это было так... реально. Она не кричала? Мне показалось, ей... понравилось? Можно спросить у неё? Я доплачу.

Я отключил уведомления. Из ванной доносились звуки душа. Я представил, как вода смывает с неё остатки песка и засохшего семени. Как она, стоя под струями, пытается собрать в голове обрывки вчерашнего. Она будет вспоминать руки, голоса, боль, странное возбуждение. И будет пугаться. И тут же гнать эти мысли, цепляясь за мою версию о пьяном падении в песок. Её реальность теперь будет расколота. И в этой трещине поселится что-то новое. Не стыд, а... азарт? Любопытство? Ярость на себя? Не знаю. Но это будет уже не моя старая Злата.

Мой телефон снова ожил. Звонила не Оля, не Боб. Звонил неизвестный номер с греческим кодом.

Я поднял трубку. -Алло?

— Это порт,

сказал мужской голос на ломаном диалекте нашего языка.

— Говорите с мужем Златы?

— Да. Что случилось?

— Она сегодня не нужна. Вообще. Больше не нужна. Её контракт... расторгнут. По этическим причинам. Вещи она может забрать в пятницу. Вахтёр передаст.

Трубку бросили. Звонок длился десять секунд. Этические причины. Значит, видео с корпоратива уже сделало своё дело. Не просто слухи. Официальное решение.

Душ выключился. Через минуту вышла Злата, закутанная в полотенце. Её волосы капали на плечи.

— Кто звонил?

спросила она, пытаясь звучать небрежно.

Благородный олень сделал грустное, сочувствующее лицо.

— Это... из порта, Злат.

Она замерла.

— И что?

— Тебя уволили. Говорят, «по этическим причинам». Вещи забрать в пятницу.

Сначала на её лице было просто непонимание.

— Какие... этические причины? Это из-за вчерашнего? Из-за того, что я выпила? Это что, преступление?

— Не знаю, может, кто-то что-то увидел... неправильно понял.

— Неправильно понял? К ним? Ко мне? К себе? Ага, конечно. Наверное, увидели, как я падаю в песок, и решили, что я проститутка. Блядь.

Она резко развернулась и пошла в спальню, хлопнув дверью. Я остался на кухне. Моё спокойствие было уже не игрой. Оно было тяжёлым, как свинцовый плащ. Я только что сообщил жене, что она лишилась работы. И сделал это с лицом сочувствующего идиота. Я стал соучастником в разрушении её жизни.

Через полчаса она вышла. Оделась не в офисный костюм, а в узкие джинсы и чёрную футболку без бюстгальтера. Её грудь отчётливо проступала под тканью. Это был не вызов. Это было равнодушие. Она накрасила губы тёмной помадой.

— Куда? спросил я.

— На улицу. Дышать.

Она вышла, хлопнув входной дверью.

Мой телефон завибрировал. Боб, будто чувствуя момент.

B: Ну что? Как наша звёздочка восприняла новость о карьерном росте? (прислал смайлик с улыбкой до ушей).

Я: Уволили. В ярости.

B: Идеально. Теперь у неё много свободного времени. И, как следствие, потребность в... новых источниках дохода. И внимания. Ты же знаешь, что для неё внимание валюта.

Он был прав. Работа в порту была для неё не только деньгами. Это был клочок нормальности, уважения, статуса. Теперь этого не стало.

B: Задание на сегодня.

Я: Какое?

B: Всё просто скажи что ты нашёл для неё... лёгкую подработку. Фотосъемка. Для каталога одежды. Частный заказчик. Хорошо платит. Надо только не стесняться. Она же модель по натуре. Скажи, что познакомился с фотографом.

Это был следующий шаг. От публичного падения к «цивилизованному» предложению. От случайной грязи к системной. И я должен был стать тем, кто откроет ей дверь в этот новый мир, притворяясь заботливым мужем, который помогает найти работу.

Я написал: «Понял».

И пока я планировал, как лгать ей с самым честным лицом, в мой мессенджер пришло новое сообщение. От человека с ником Studio_Black. Тот самый, что предлагал «кремпай».

Studio_Black: Ваш материал в тренде. На волне. Предложение актуально. Бюджет вырос. Обсудим? У нас есть идея сюжета: «Интервью твоей жены как она потеряла всё». Очень психологично. С участием «коллег» из порта. Можем воссоздать атмосферу офиса.

Я не ответил. Но и не удалил.

Снаружи, за окном, где-то бродила моя жена хитрая манипуляторша, думавшая, что обманывает простодушного мужа.

Тишина в квартире стала густой, звонкой, давящей на виски. Сообщение Оли лежало неотвеченным, как неразорвавшаяся граната. Я набрал её номер. Она сняла трубку после первого гудка.

— Пап, как ты мог это допустить?

Голос не звенел, как раньше. Он был низким, сдавленным, как будто её душили.

— Оль, привет. О чём ты?

Моя интонация была идеально спокойной, чуть усталой.

— Не притворяйся! её сдавленность лопнула, сменившись резким, почти визгливым шепотом. Нашу маму! Твою жену! Мне скинул друг, который подписан на неё в инстаграме, зачем-то следит... Это же слив! Ты видел, пап? Ты это видел?!

«Слив». Это слово, такое современное, такое цифровое, резануло слух. В её устах оно звучало как приговор.

— Оля, успокойся. Я не понимаю, о чём ты. Что за слив ?

— Пап, хватит! -В трубке послышался шум, будто она закрыла дверь в комнате. Варшава в этом гудит! Это уже не в каких-то тёмных чатиках! Это в общих пабликах! «Славянская милфа трахаеться на пляже в Греции!» Видео! Фото! Её... её там, блять, втроём! На песке! Лицо видно! Её Маму все видят! Как ты мог такое допустить?!

Её голос сорвался на крик, и в нём было не только отвращение, но и животный ужас. Ужас ребёнка, который видит, как публично раздевают её мать. Мою дочь рвало от стыда за нас. Внутри у меня что-то ёкнуло. Не стыд. Нечто другое, почти весёлое, циничное. Копия моей жены делает мне замечания. Дитя, которое само связалось с чернокожим художником аферистом, учит меня жизни.

Я сделал глубокий вдох, давая ей понять, как она меня утомляет.

— Доча, скажи мне на милость, кто её заставил так нажраться?

В трубке повисло гробовое молчание.

— Что? -выдавила она.

— Ты спрашиваешь, как я мог допустить. Я спрашиваю тебя: кто её заставил? Я, что ли, лил ей в глотку тот бред, что они там пили? Я за руку водил её флиртовать со своим начальником и этими... альфонсами? я не нянька своей жене, Оля. Я её муж. Муж, а не полицейский. Она взрослая женщина. Она сама выбрала, сколько пить. Сама выбрала, с кем смеяться. Сама выбрала... куда пойти.

— Папа, ты... ты что, это оправдываешь? её там... ТРАХАЛИ! Это же насилие!

— ТРАХАЛИ ? Дочка, послушай себя. Ты там, в своей Варшаве, вся в трендах, в феминизме. Она, по-твоему, кукла безвольная? Её «использовали»? А может, ей понравилось? Может, она сама этого хотела? Внимания, острых ощущений? Ты же видела её фото она всегда любила, когда на неё смотрят.

Я почти слышал, как по ту сторону провода у неё перехватывает дыхание. Я бил в самое больное -в её картину мира, где мать -жертва.

— Ты... ты сволочь, -Ты её муж. Ты должен был её защитить. Увести. Не дать этому случиться!

— Увести? Оля, милая. Я тебе сейчас страшную тайну открою. Женщину, которая дает себе нажраться в хлам и подставить свою пизду на всю округу это её сознательный выбор. Как её защитить? «Родная, не пей, не бегай налево, я же твой муж»? Да если бы вы, бабы, хоть раз в жизни своих мужиков слушали! Но мы же тупые, мужики правда? Мы ничего не понимаем в ваших «потребностях». И ещё я, дурак, должен ревновать? К кому? К очереди из желающих? Бесполезно это всё. И зачем? Чтобы она потом меня ненавидела за то, что я её «праздник» испортил? Хер там. Я сделал всё, что мог в моей ситуации. Нашёл её пьяную, в отключке, отмыл, как ребёнка, уложил. И сказал, что ничего не было. Чтобы ей хоть передо мной не было стыдно. А знаешь, что она сейчас чувствует? Стыд? Хрен. Она злится. Бешено злится, что её из-за этого уволили. Вот и вся её мораль, дочка. Вся.

Я сделал паузу, дав ей переварить эту горечь. Потом добавил, уже мягче, с оттенком отеческого разочарования:

— А ты... вместо того чтобы поддержать мать в трудную минуту, звонишь и обвиняешь меня. Классно. Очень по-семейному.

Она молчала. Я слышал её тяжёлое дыхание. Я выиграл этот раунд.

— Я приеду, -наконец сказала она. Голос был пустым, выгоревшим.

— Зачем? -спросил я с искренним удивлением. -Устраивать ещё один скандал? Маме и так тяжело.

— Чтобы понять. Чтобы посмотреть тебе в глаза. И ей.

— Делай что хочешь, хотя она этого не видела. Билеты дорогие. А у нас, как ты знаешь, проблемы.

— Не беспокойся, бросила она. У меня есть деньги. И друзья, которые не станут снимать мою мать на телефон, пока её трахают трое мужиков.

Она сбросила трубку. Резкий гудок в ухе. Я опустил телефон. Спор закончился. Я сохранил лицо. Более того, я посеял в ней сомнение. Но цена... Ценой была полная, окончательная потеря дочери. И её обещание приехать.

Я подошёл к окну. На улице, на скамейке у подъезда, сидела Злата. Она курила, глядя в одну точку. Её поза была закрытой, но не сломленной. Она что-то обдумывала. Строила свою защиту, свои новые мифы.

А я стоял над ней, в своей квартире-аквариуме, и понимал, что времени осталось совсем немного. До приезда Оли. До нового требования Боба. До момента, когда Злата, лишённая работы и окружённая только моим лицемерным спокойствием и настойчивым шепотом из телефона, начнёт искать выход.

И выход этот, я знал, будет лежать через ту самую дверь, которую я ей вежливо приоткрою. Дверь к «фотографу». К «лёгкой подработке».

Личка ломилась. Уведомления всплывали поверх уведомлений, как гнойные пузыри. User_Beast слал новые фото с пляжа -уже без Златы, но с намёками: «Ждём повтор, куколд! Место то же». Studio_Black присылал контракт в PDF. Я всё это глушил одним движением, очищая экран, пока не дошёл до кошелька.

Перевёл Оле пятьсот евро. На билет и на первое время. Не из раскаяния. Так спокойнее. Плата за отсрочку. Деньги ушли, и почти сразу пришло её сообщение.

Оля: Пап, прости. Я наговорила лишнего. Я просто в шоке была. Ты прав, ты не мог за ней уследить как за ребёнком. Она сама взрослая. Спасибо за деньги. Прилечу, поговорим нормально.

Я усмехнулся. Мой спектакль сработал. Она проглотила наживку «взрослой женщины, несущей ответственность». Теперь её ярость сменилась виной передо мной. Идеально.

В этот момент ключ щёлкнул в замке. Вошла Злата. Она не просто расстроенная -она была выжата, как тряпка. Глаза опухшие, но не от слёз, а от бессильной злобы. Она скинула куртку на пол и прошла на кухню, не глядя на меня.

Благородный олень включился на полную.

— Любимая, что случилось? -спросил я, подходя. Голос -шёлк и участие.

Она обернулась, опёршись о столешницу. В её взгляде была буря. Не раскаяние, а ярость, смешанная с животным страхом. Она хотела выговориться. Признаться. Я видел, как слова подступают к её губам. Она открыла рот, чтобы сказать: «Федя, там было не так… Они… я…»

И тут же закусила губу. В её глазах мелькнул расчёт. Признаться -значит разрушить хлипкий миф о «пьяном падении». Значит дать мне моральное право на скандал, на контроль, на что угодно. Она этого не хотела. Она хотела сохранить хоть какую-то власть в этой игре, хоть иллюзию, что обманывает меня.

Я смотрел на её лицо и мысленно дорисовывал картину, которую она так и не решилась озвучить. Я представил, как она, с того самого вечера, описывала бы мне всё в красках, думая, что я ничего не знаю.

«Представляешь, Феденька, -сказал бы её голос в моей голове, игривый и виноватый. -Я так напилась, а они… такие наглые. Один, тот что в чёрном, подвел меня к воде. Песок был холодный. Он прижал меня к влажному песку сзади, его грубые руки впились в мои бёдра. Его член был толстый, горячий, он вошёл в меня без прелюдии, резко, отчего я вскрикнула, но звук потонул в шуме волн. А другой встал передо мной, зажал мою голову, и его член упёрся мне в губы. Он пах солёным потом и пивом. Я… я не сопротивлялась, Федя. Мне было стыдно, но моё тело, пьяное и разгорячённое, само открылось им. Я взяла его в рот. Он двигал бёдрами, глубоко заходя в глотку, я давилась, а он стонал. Потом он кончил. Густая, горькая сперма хлынула мне в рот, я пыталась выплюнуть, но он не давал. «Глотай, шлюха», -сказал он. И я… проглотила. А тот, что сзади, в это время долбил меня всё сильнее, его яйца шлёпались о мою кожу. Я чувствовала, как его член растягивает мою влажную, готовую на всё пизду изнутри. Потом он вытащил и кончил мне на спину, горячими струями. А третий…»

Я прервал свой же мысленный монолог. Картина была слишком яркой, слишком подробной. От неё свело живот. Но Злата не сказала ничего этого.

Вместо этого она выдохнула, и из её рта вырвалась не исповедь, а циничная, отточенная ложь.

— Встретила ту дуру Марину с работы, -буркнула она, отворачиваясь к окну. -Сука, глаза в пол опускала, шепталась с кем-то. Наверное, сплетничает, что я алкоголичка и позор порта. Вот и всё.

Она врала. И врала плохо. Но она не знала главного: что я знаю ВСЁ. И что наша дочь, которой она сейчас пытается казаться невинной жертвой сплетен, уже рассказала мне цифровую версию её позора и скоро будет здесь.

— Не обращай внимания, -сказал я, кладя руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. -Люди -сволочи. Надо думать о будущем. О работе.

— О какой работе? -она фыркнула, но в её тоне появился интерес. Прагматичный, голодный. -Меня теперь везде в радиусе километра знать будут как ту шлю… ту, что с корпоратива.

— Я тут кое с кем познакомился, -начал я осторожно, играя роль простодушного мужа, который ищет выход. -Фотограф. Снимает для каталогов. Частные заказы. Говорит, ищет типаж… натуральный, женственный. Платит хорошо. Натурой. Может, сходить попробовать?

Я следил за её лицом. Сначала недоверие. Потом -расчёт. Её взгляд скользнул по моему лицу, ища подвох. Она искала ревность, контроль, злость. Не нашла. Видела лишь усталую озабоченность.

— Фотограф? -переспросила она медленно. -А что снимать-то? Не нижнее бельё?

— Не знаю, -развёл я руками. -Говорит, разное. Для рекламы. Одежда, может, купальники. Ты же фотогеничная. Может, это шанс.

Она молчала, обдумывая. Работа моделью, даже для мелких каталогов -это лестно. Это внимание. Это способ вернуть себе чувство собственной ценности, которую только что растоптали в порту. И это -деньги. Быстрые деньги, в которых мы отчаянно нуждались.

— Дай контакты, -наконец сказала она, и в её голосе прозвучала решимость. -Я сама напишу.

— Конечно, -кивнул я. -Скину.

Я скинул ей номер «фотографа Алекса». Того самого, что писал мне ещё вчера. Я ничего не решил окончательно. Но колесо было запущено. Она сама сделает следующий шаг.

Пока она изучала профиль в телефоне, я смотрел на неё и думал. Мысли метались, как летучие мыши в пещере.

Фотограф. Это просто фото. Арт. Невинно. С него можно начать.

Потом другая мысль, чёрная и липкая: А можно и не начинать с фото. Studio_Black. Кино. Для взрослых. Там платят сразу много. За один раз можно решить полгода проблем. Она уже прошла инициацию на пляже. Что ей терять?

И тут же, как удар хлыстом: А если она забеременеет?

Я представил это с пугающей чёткостью. Не моё семя внутри неё -а чужое. Густая, тёплая сперма какого-нибудь «актёра» из Studio_Black, попавшая глубоко в её матку в день овуляции. Её живот, округлившийся от чужого плода. Моя жена, вынашивающая ребёнка, зачатого на съёмочной площадке порно, пока я, благородный олень, приношу ей чай с лимоном и глажу по голове.

Нет. Это был абсолютный, окончательный крах. Даже в моём опустившемся мире на это был табу. Я отшвырнул эти мысли, как раскалённый уголёк.

— Ладно, -Злата оторвалась от экрана. -Напишу. Посмотрим, что за фрукт.

Она пошла в душ, уже с другим выражением лица -сосредоточенным, почти деловым. Она думала о работе, о возможности, о своём шансе.

А я остался стоять на кухне, разрываемый на части. Между ролью заботливого мужа и ролью сутенёра. Между желанием сохранить хоть что-то и пониманием, что путь назад отрезан. Боб ждал в телефоне. Оля летела на самолёте. А Злата, моя хитрая, лживая жена, сама шагала в капкан, который я для нее расставлял, притворяясь, что помогаю.

Оля ответила почти мгновенно. Видимо, сидела в телефоне, обдумывая наш разговор.

Оля: Пап, деньги пришли. Спасибо. Я уже смотрю билеты на послезавтра. Ты там… держись.

В её словах сквозила та самая виноватая жалость, которой я и добивался. Идеальный момент, чтобы затянуть удавку.

Я: Оленька, слушай. Только маме ничего не говори. Ни слова.

Пауза. Три точки «пишет…» замигали и пропали. Потом снова появились. Она обдумывала.

Оля: Не говорить? Пап, она же в полной… прострации. Она думает, что все видят в ней пьяную дуру. А они видят… это. Она должна знать!

Я: Знать что? -отбил я быстро. -Что её дочь, вместо поддержки, первой прибежала тыкать её носом в это дерьмо? Что её собственная кровь видела, как её… используют? Ты хочешь добить её окончательно?

Оля: Я не хочу тыкать носом! Я хочу помочь! Сказать, что она не виновата, что её подставили, сняли без спроса!

Я усмехнулся. Она всё ещё цеплялась за версию «невинной жертвы». Это было на руку.

Я: А она тебе поверит? -написал я холодно. -Она выстроила себе защиту. Она уверена, что просто напилась и упала в песок. Ты прилетишь, начнёшь говорить про видео, про «подставу». Она первым делом подумает: «Откуда Оля знает? Значит, все видят». И сломается. Ты хочешь этого? Чтобы твоя мать, у которой и так отняли работу, ещё и узнала, что её позор -публичный?

Три точки мигали долго. Я представлял, как она там, в своей варшавской комнатке, курит у окна и ломает голову.

Оля: А как же ты? -пришло наконец. -Ты же её муж. Ты видел это… это видео? Ты знаешь?

Вот он, главный вопрос. Прямо в цель. Я сделал вид, что отвечаю с тяжелейшей внутренней борьбой.

Я: Я… ничего не видел. Мне скинули только скриншоты из чатов. Говорят, там что-то есть. Я не стал смотреть. Не могу.

Это была гениальная, на мой взгляд, полуправда. Я не смотрел то конкретное видео? Я смотрел трансляцию в реальном времени. Но технически -я не открывал файл позже. Я дал ей то, что она хотела услышать: образ страдающего, но благородного мужа, который отвернулся от грязи, чтобы сохранить в себе хоть что-то к жене.

Оля: Боже… пап… прости. -её ответ был полон растерянности. -Я не думала…

Я: Думать надо, -отрезал я, переходя в наступление. -Скажи мне, каким я буду мужем после этого? Если я ей всё выложу? Каким мужем она будет видеть меня? Тем, кто тычет её в её же позор? Или тем, кто, зная всё, продолжает быть рядом? Кто закрывает на это глаза, потому что… потому что шестнадцать лет. Потому что ты. Потому что кроме меня ей некому помочь.

Я выложил весь свой козырь: жертвенность. Я изобразил себя мучеником, который глотает свою гордость и боль ради семьи.

Оля: Ты хочешь сделать вид, что ничего не было? -её ответ был острым, почти циничным. -Просто жить дальше, как будто её не трахали на камеру?

Я: Я хочу, чтобы она выжила, -написал я просто. -А для этого ей сейчас нужна не правда. Ей нужна… иллюзия нормальности. Хотя бы от нас с тобой. От меня -что я верю её версии. От тебя -что ты ничего не знаешь и просто приехала поддержать. Мы можем дать ей это? Или ты хочешь устроить тут суд с разборками, после которого она или сопьётся окончательно, или свалится с балкона?

Жестоко. Но эффективно. Я поставил перед дочерью ультиматум: либо её моральное право быть в шоке, либо, возможно, жизнь матери.

Пауза была долгой. Очень долгой.

Оля: Хорошо, -пришло наконец. Одно слово. Обессиленное. -Я ничего не скажу. Буду делать вид, что верю в её «пьяный вечер». Но, пап… -тут она добавила новое сообщение, и его тон сменился. В нём появилась та самая сталь, которая была в начале. -Слушай. Я не дура. Я вижу, как ты это всё преподносишь. «Благородный страдалец». Мама, может, и купится. Я -нет до конца. Ты что-то замыслил. Или ты уже настолько сломлен, что просто плывёшь по течению. Не знаю. Но если с ней случится что-то ещё… если это видео было не последним… я тебе этого не прощу. Никогда. Ты понял?

Она видела. Чёрт, она видела сквозь фасад. Но она была в ловушке. Её любовь к матери и моя манипуляция связали ей руки. Она согласилась на мои правила, но выстрелила предупреждением.

Я: Я понял, -ответил я скупо. Ничего не отрицая, ничего не подтверждая. -Просто приезжай. Будем решать, как ей помочь. Вместе.

Оля: Да. Вместе.

На том и закончили. Она обещала молчать. Я сохранил свой образ в её глазах -хоть и потрёпанный, но стоящий. Но между нами теперь лежала не просто трещина, а пропасть недоверия, заполненная грязью того самого видео. Она приедет сюда не как дочь, а как следователь. А я должен буду отыгрывать свою роль перед двумя главными женщинами в моей жизни одновременно: перед Златой -благородного, доверчивого мужа, перед Олей -страдающего, но держащего удар отца.

Я положил телефон. Из ванной доносился шум воды. Злата мылась. Смывала с себя, как думала, только пыль и стыд за выпивку. Не зная, что её дочь купила билет, чтобы наблюдать за этой семейной пьесой абсурда. И не зная, что её муж, стоя в тишине кухни, уже думал не о том, «как помочь», а о том, какую из двух предложенных Бобом или «фотографом» схем выбрать, чтобы монетизировать её новый статус «публичной женщины».

Боб не спал. Он работал, как станок. Утром, пока я варил кофе, в телеграм прилетела пачка новых скринов. Не видео с пляжа -этого добра уже было навалом. Переписки. Из её скрытых чатов, которые выловил его троян.

Один -с той же Мариной, про которую она вчера врала. Но датирован вчерашним вечером, когда Злата уже была дома.

Злата: Ты видела этих троих? Тот, что в чёрном, он мне потом в личку написал.

Марина: Ой, ну и? Хвастается?

Злата: Говорит, у него ещё два друга таких же здоровых. Предлагает встретиться на яхте. «Отдохнуть без мужа».

Марина: И ты что?

Злата: Послала, конечно. Я не шлюха. Но… представляешь, они на пляже… он был такой грубый. И от этого… заводило. Я до сих пор вся горю.

Я читал и не злился. Скорее, мне было… интересно. Боб снимал с неё лак, слой за слоем, и под ним оказывалась не жертва, а хищница с мокрым подшёрстком. Она не просто «дала себя использовать». Она таилась в этом. И теперь, лишившись работы, искала новые острые ощущения, веря, что я, старый добрый Федя, понятия не имею.

Другой скрин -из местного греческого чата знакомств. Её сообщение от сегодняшнего утра:

Zlatka_34 (без фото): Скучно. Муж на работе. Кто развлечёт? Можно выпить кофе. Или что покрепче.

И третий -самый мерзкий. Голосовое сообщение, которое она отправила одному из тех троих, User_XX1. Боб переслал его с текстовой расшифровкой. Её голос был хриплым, томным, не пьяным -игривым:

«Ну, привет… Да, помню тебя… того, что сзади. Сильный ты, я до сих пор хожу кое-как. Надоело уже просто кофе пить… Когда твоя яхта?»

Я выключил экран. Не было ни ревности, ни даже брезгливости. Было холодное восхищение работой Боба. Он был как патологоанатом, вскрывающий труп нашей семейной жизни и показывающий мне: смотри, какие тут красивые, извитые черви. А Злата… Злата думала, что я просто нюхаю формалин со стороны и морщусь.

В этот момент на её телефоне, который лежал на столе, загорелся экран. Сообщения. Одно за другим. Я наклонился, не притрагиваясь.

Неизвестный номер: Злата, привет! Это Витя, с порта, грузились вместе в прошлом месяце. Слышал, тебя кинули. Отстой. Предлагаю встретиться, обсудить. Может, свою лавочку откроем.

Второй номер: Алё, красавица! Это Серёга, водила с третьего терминала. Ты на видео -просто огонь! Хочешь повторить, но по-человечески? Без этих… пацанов. Я один, но за двоих отвечу.

Мои бывшие коллеги. Грузчики, водилы. Они видели то же видео. И теперь, почуяв, что она «в доступе», лезут. В их сообщениях не было даже намёка на уважение. Один сплошной нахрап. Злата стала не женщиной, а легендой, мифом, который можно попробовать.

Она вышла из спальни, потягиваясь. На ней была только моя рубашка. Увидела свой телефон, взяла, скользнула взглядом по уведомлениям. Я видел, как её лицо осталось каменным. Ни смущения, ни страха. Только лёгкая, презрительная усмешка в уголках губ. Она смахнула уведомления, не открывая, и посмотрела на меня.

— Федя, а что на завтрак? -спросила она, как ни в чём не бывало.

Она думала, что я ничего не видел. Что я верю в её истерику про сплетницу Марину. Что для меня эти сообщения -просто спам.

— Яичницу сделаю, -сказал я, поворачиваясь к плите. -Кстати, Оля звонила. Прилетает послезавтра.

Тишина. Густая. Потом её голос, осторожный:

— Оля? Зачем? У неё же работа, учёба.

— Говорит, соскучилась. Поддержать хочет. После того как тебя уволили.

Я слышал, как она замерла. Это было опасно. Оля -единственный человек, перед которым у Златы не было масок. Дочь, которая знала её настоящую. Которая могла взглядом, словом, всё разрушить.

— Откуда у тебя деньги на билет? -спросила она вдруг. Голос стал лезвием. -У нас же ни копья. Ты что, взял в долг у кого?

Вот оно. Проверка. Она искала слабину в моей легенде. Я не оборачивался, разбивая яйца на раскалённую сковороду. Шипение заполнило паузу.

— Накопил, -сказал я грубо, без эмоций. -С той самой разгрузки, где чуть спину не сломал. И с предыдущей. Копейка к копейке. Думал, на чёрный день. Вот он и настал, этот день. На дочь хватило.

— «Накопил», -повторила она скептически. -Ты три месяца на хлеб с адыгейским сыром копил, Фёдор. А тут -раз, и пятьсот евро на билет нашлись.

Я обернулся. Смотрел ей прямо в глаза. Лицо сделал усталым, почти обиженным.

— А что, по-твоему, я их украл? Или продал почку? Я РАБОТАЛ, Злата. Пока ты в офисе бумажки считала, я мешки таскал. Мозоли до крови. Вот они, -я показал ей свои ладони, жёлтые, в застарелых ссадинах. -Это и есть мои накопления. На дочь хватило. На тебя, если что, тоже хватит. Не нравится -можешь не есть яичницу. Или сама найди, где деньги взять, раз ты такая умная.

Я бросил это с вызовом. «Сама найди». Именно то, что она уже искала через фотографа и в чатах. Она отступила под моим взглядом, её собственная вина (за измену, за ложь) и прагматизм перевесили подозрения.

— Ладно, ладно, не кипятись, -буркнула она, отводя взгляд. -Спасибо, что для Оли нашёл. Просто неожиданно.

— Всё в жизни неожиданно, -сказал я, возвращаясь к яичнице. -И увольнения, и дочери, что прилетают. Привыкай.

Она села за стол, взяла свой телефон. Я видел, как она украдкой открывает те сообщения от моряков и грузчиков. Не отвечала. Читала. И на её лице не было отвращения. Было расчётливое любопытство. Она оценивала предложения. Рыночная стоимость.

А я стоял у плиты и верил в её ложь. Я верил, что она просто расстроена из-за работы. Верил, что эти сообщения для неё -спам. Верил, что она не знает, что я всё знаю. Я был идеальным, терпеливым мужем. Идиотом.

Такси затормозило у нашего подъезда облупленного, с треснувшими ступенями. Дверь открылась, и оттуда вывалилась Оля. Всё в ней кричало о другом мире: кричаще-белые кроссовки, дорогая аноракка, которую тут можно было обменять на наш месячный рацион, и маска лица безупречный макияж, будто с фото из инстаграма. Волосы -идеальные медные волны. От неё пахло дорогими духами и самолётом.

— Ну, приветик, -сказала она, не улыбаясь. Взгляд скользнул по Злате, по её простой кофте и джинсам, по мне в застиранной футболке. В её глазах мелькнуло что-то быстрое -шок, брезгливость, жалость. Она тут же это погасила.

— Оленька! -Злата сделала шаг вперёд, чтобы обнять её.

Оля слегка отклонилась, приняла объятие одной рукой, похлопала мать по спине. Холодно. Дежурно.

— Мам. Привет. Всё в порядке? -спросила она, уже глядя на меня.

— Всё, дочка, всё, -быстро сказала Злата, но голос её дрогнул.

— Заноси чемодан, -буркнул я, берясь за ручку. Чемодан был тяжёлым, на колёсиках. Дорогим.

В лифте пахло мочой и хлоркой. Оля смотрела в стену, не дыша.

— Мда, папа, -сказала она наконец, когда лифт с скрежетом пополз вверх. -Я думала, у вас хоромы получше. Как в Минске раньше. Или в Киеве. А тут прям… ну, ладно. Ничего. Я как выпущусь -вытащу нас всех отсюда.

Она сказала это с такой детской, наглой уверенностью, что у меня сжались кулаки. «Вытащу». Как будто мы -утопающие, а она -спасатель. Злата потупила взгляд, смущённая. Она чувствовала себя виноватой за эту убогую квартиру, за эту жизнь.

— Рады, что приехала, -сухо сказал я. Лифт дёрнулся, остановился.

Квартира в свете дня, под её оценивающим взглядом, казалась ещё убожее. Пятно на потолке, трещина в стене, засаленный диван.

Оля обвела взглядом комнату, поставила чемодан. Повисло неловкое молчание. Не было объятий, слёз, вопросов. Была тяжёлая, звенящая пауза. Мы стояли втроём -не семья, а три острова, разделённые океаном лжи и стыда.

— Ну что, рассказывайте, -сказала Оля, скинув куртку на диван. -Как тут живёте? Мам, я слышала, тебя… уволили?

Вопрос прозвучал как удар. Злата вздрогнула.

— Да… -начала она, голос дрогнул. -Там, понимаешь, сокращение… и ещё сплетни…

— Какие сплетни? -Оля уставилась на неё прямо. Холодно, как следователь.

Я видел, как Злата внутренне съёживается. Она не готова была к этому. Не готова врать дочери в глаза, глядя в эти умные, жёсткие глаза.

— Да так… -Злата замялась. -Девчонки одна… Марина… наврала начальству, что я… ну, не очень добросовестно работаю.

— Понятно, -сказала Оля, и было ясно, что она не поняла и не поверила ни на йоту. Она перевела взгляд на меня. -Пап, а ты как? Работу нашёл?

— Гружу, -коротко бросил я. -В порту. Хватает на еду и коммуналку.

— Ага, -сказала Оля. Она подошла к окну, посмотрела на грязный двор. -Короче, пиздец, конечно. Но ладно. Разберёмся.

Её цинизм, её «разберёмся» вернули нас в реальность. Она не была здесь, чтобы жалеть. Она была здесь, чтобы оценить ущерб и, возможно, выставить счёт.

Злата, почуяв, что давление спало, попыталась вернуть контроль. Натянула подобие улыбки.

— Оленька, а ты надолго? Может, тебе показать город? -спросила она.

— Город? -Оля усмехнулась. -Мам, я из Варшавы приехала, а не из деревни. Ладно. Но у меня тут тоже дела есть. Знакомые.

Она сказала это с намёком. С такими «знакомыми», после которых не работают в порту помощником бухгалтера.

— Кстати, -Злата вдруг оживилась, словно вспомнив что-то важное. -Папа мне нашёл вариант. Фотограф один. Для каталогов. Говорят, платит хорошо. Я уже написала.

Она выпалила это, глядя на меня, как будто ждала похвалы. Смотри, мол, какая я молодец, уже дело делаю.

Оля медленно обернулась от окна. Её взгляд стал острым.

— Какой фотограф? -спросила она. -Кто такой? Где нашли?

— Папа познакомился, -сказала Злата, жестом переадресуя вопрос мне.

Две пары глаз упёрлись в меня. Злата -с наигранным доверием. Оля -с холодным, пронизывающим подозрением.

Вечером Злата, накрашенная как на парад, нервно потролила телефон.

— Схожу на встречу, -бросила она в пространство, не глядя ни на кого. -С тем фотографом. Часок. Развеюсь.

Она выскользнула за дверь, не дожидаясь ответа. Оля проводила её взглядом -не добрым, а каким-то острым, сканирующим.

— Пап, пошли прогуляемся, -сказала она вдруг, без эмоций. -На пляж. Душно тут.

Мы пошли. Молча. Давление неловкости нарастало с каждой минутой. На набережной уже гуляли люди, играла музыка. Мы нашли свободную скамейку подальше от баров. Она села, вытянув ноги, и уставилась на тёмную воду. Её безупречная маска -уверенной, циничной девочки из большого города -вдруг сползла. Руки дрожали. Она закурила.

— Блядь, -выдохнула она в сторону моря. Одно слово, хриплое, полное отчаяния.

Я молчал.

— Ты видел эти видео, пап? -спросила она, не поворачивая головы. -Ну правда. Не ври мне сейчас.

Я снова солгал. По привычке.

— Только скрины. Говорят, там было…

— Я видела, -перебила она. Голос сорвался. -Я всё видела. Каждый кадр. Она… она же почти не сопротивлялась. А потом… она сама, своими руками… -Оля сжала кулаки, сигарета задрожала. -Она сама поправляла волосы. И смеялась. Блядь, она смеялась, пока они на неё кончали! Какая же она шлюха!

Это был не вопрос, не крик души. Это был приговор, вынесенный сквозь слёзы ярости и стыда. Она смотрела на ту самую воду, где всё и случилось, и её тело содрогалось от отвращения.

— Она твоя мать, -глухо сказал я. Но это прозвучало пусто. Даже для меня.

— Раньше была! -резко обернулась она. Глаза блестели в темноте. -А сейчас кто? Кто выходит на встречу к какому-то левому фотографу, когда у неё дочь приехала? После всего этого? Она совсем ебанулась. Или всегда была такой, а мы не видели?

Она замолчала, затягиваясь так, будто хотела отравиться дымом. Потом неожиданно хрипло рассмеялась.

— Знаешь, в Варшаве у меня тоже был момент… Ну, с тем козлом, художником. После того, как я узнала про его семьи. Я тогда с подругой в клуб сходила. Напилась в хлам. Познакомилась там с поляком. И поехала к нему. Всю ночь. Он был грубый. И мне… нравилось. Может, это наследственное? -Она посмотрела на меня, и в её взгляде была не исповедь, а вызов. Чистая, грязная правда, брошенная в лицо.

Я не стал расспрашивать. Просто кивнул. Какая разница. Все мы в какой-то дерьмо вляпались.

— Главное -чтоб не забеременела, -пробормотал я скорее себе.

Оля фыркнула.

— Уж я-то точно нет. Контролирую. В отличие от неё.

В этот момент в кармане завибрировал мой телефон. Я достал. Мартин.

Мартин: Федь, привет. Ты там как? С женой? Я тут с пацанами видел те видео… Ну ты понял. Жёстко, братан. Мужики тут ржут, но многие завидуют. Говорят, твоя Златка -машина. Спроси у неё -не хочет ли компанию? Мы культурно, с уважением. И с деньгами.

Я прочитал сообщение, и меня вдруг затрясло от смеха. Тихого, истеричного. Оля насторожилась.

— Что?

— Ничего, -выдавил я, стирая сообщение. -Коллега. Спросил, не нужна ли подработка.

Оля поняла. По её лицу пробежала судорога брезгливости и… чего-то ещё. Как будто она увидела всю глубину ямы, в которой мы оказались.

— Пап, -сказала она тихо, уже без злости. -Что мы будем делать?

Я посмотрел на море. Где-то там бродила Злата, думая, что хитрит со своим фотографом. Здесь сидела моя дочь, сломавшаяся от правды. А в моём телефоне лежало предложение от друга сдать её в аренду его пьяной компании.

— Не знаю, -честно ответил я. -Ждать. Смотреть, что будет дальше.

— Да так, -сказал я, пожимая плечами. -Мужик один, тоже из наших. Фотографией подрабатывает. Сказал, моделей ищет. Я про Злату рассказал. Он заинтересовался.

— И что, сразу согласился с тобой, не глядя? -не отступала Оля. -Странно. Обычно портфолио смотрят. Ссылку есть? Имя?

Она полезла в телефон, готовая проверять. Злата заёрзала на месте. Ей не понравился этот допрос. Ей хотелось верить в лёгкие деньги и внимание, а не в подвох.

— Алекс, вроде, -сказал я, стараясь звучать небрежно. -В телеграме есть. Я скину. Разберётесь.

— Обязательно разберёмся, -сказала Оля, не отрываясь от экрана. -А то мало ли что за «фотограф». Тут, я слышала, много «специалистов» по съёмке «для взрослых».

Она ударила точно в цель. Злата побледнела, но тут же натянула улыбку.

— Оля, что ты! Это же папа нашел. Он бы не стал…

Она не договорила. Потому что мы все трое понимали: папа в последнее время мог настаивать на чём угодно. Просто чтобы были деньги.

Я видел, как напряжение нарастает. Оля не верила. Злата боялась, что её план раскроют раньше времени. А я стоял между ними, играя роль простака, который просто хотел помочь жене.

Резкий, настойчивый звонок разорвал тягучий вечер. Мы сидели с Олей, разговаривали о её планах -про мужа, детей, про то, как она выучится и вытащит нас отсюда. Её слова были бетонной стеной, за которой она пыталась спрятаться от происходящего. Звонок был лишним, я хотел отключить, но Оля увидела имя на экране. Мартин. Её лицо исказилось от понимания.

— Блядь, пап, не бери, -прошипела она. -Не надо.

Но я взял. На автомате. И услышал не голос Мартина, а гул толпы, рёв какой-то техно-помойки и... смех. Златин смех. Хриплый, дикий, пьяный.

— Федь-ь-ь! -орал в трубку Мартин, перекрывая шум. -Ты где, братан? Твоя королева тут... ой-ё-ёй! Устраивает шоу! В «Барракуде»!,

Оля замерла, её глаза стали огромными, полными ужаса. Она всё поняла.

Я не помню, что сказал Мартину. Вырубил. Сидел, смотря в одну точку, а в голове уже строились картины. Я не хотел этого, но мозг услужливо показывал, как в тесном, вонючем от пота и пива зале, при тусклом свете стробоскопов, мою жену, мою Злату, окружает толпа. Не трое. Много. Руки, десятки рук тянутся к ней, срывают с неё то, что осталось от одежды. Её тело, знакомое до миллиметра, мелькает в центре этого людского водоворота. Кто-то грубо заламывает ей руки, кто-то становится на колени перед ней. Её голова запрокинута, рот открыт -не для крика, для... для приёма.

И вот он, самый чёткий, самый мерзкий кадр: её раскинутые ноги. Кто-то, чьё лицо теряется в полумраке, становится между ними. Бёдра, тёмная кожа. И его член, толстый, отчётливо видный в вспышках света, упирается в её бритую, уже блестящую от возбуждения и чужих прикосновений вагину. Он не входит сразу. Терёт, играет. Потом -резкий, уверенный толчок. И он проникает в неё. Глубоко. Я вижу, как её тело вздрагивает от этого вторжения, как её живот напрягается. Он начинает двигаться, грубо, без ритма, и с каждым толчком её тело отдаётся в такт, а вокруг рёв, свист, одобрительные крики. Это уже не насилие. Это -спектакль. И она -главная актриса. Добровольная.

Я вскочил, даже не осознавая этого. Оля -за мной.

Мы не говорили. Ловили первую попутку. «Барракуда» была в старом порту, в ангаре. Музыка была слышна за километр. Мы вломились внутрь, и волна звука, вони и тепла человеческих тел ударила в лицо. Оля схватила меня за руку, её пальцы впились в запястье.

И мы её увидели. Она стояла на каком-то импровизированном подиуме у стойки бара. На ней не было ничего, кроме чёрных кружевных трусиков, сорванных набок. Всё её тело лоснилось от пота, сияло под мигающим светом. Волосы были растрёпаны, макияж размазан. Вокруг неё толпились мужчины, кто-то гладил её по спине, кто-то держал за талию. Она пила что-то прямо из горлышка бутылки, и когда откидывала голову, я видел, как по внутренней стороне её бедра, от самой промежности, стекает блестящая, липкая дорожка. Смесь её собственной смазки и чужого семени.