Ординаторская пахла кислым чаем, хлоркой и застарелым человеческим страхом, который не выветривался здесь десятилетиями. Алексей потер переносицу, там, где дешевая оправа очков натерла болезненные красные канавки. Без них буквы на пожелтевших бланках расплывались в серую слизь, а с ними — впивались в сетчатку, вызывая тупую пульсацию в висках.

Он очень не хотел идти домой...признаться, уже давно вообще туда не хотел...находя различные поводы что бы подольше посидеть тут...

Дома была жена - Лена. Её вечно поджатые губы и эта её «пассивная святость» душили его сильнее, чем тесные стены больницы. В спальне его ждала привычная холодная пустыня. Даже те моменты, которые в памяти других мужчин оставались вспышками страсти, для Алексея превратились в механическую пытку. Лена была красива той безупречной, пугающей красотой, которая бывает у манекенов: длинные, точёные ноги, аккуратная грудь второго размера с вечно торчащими сосками — будто застывшими не от возбуждения, а от внутреннего мороза.

Он вспомнил, как она сосала ему член — её пухлые, влажные губы двигались со старательной, ритмичной точностью...если бы не одно, но... этом акте не было ни капли живого соития, только молчаливое, тошнотворное «на, возьми меня, только оставь меня в покое». Когда он входил в неё, она просто ложилась на спину, раскинув свои бесконечные ноги, и замирала. Он двигал её телом, как хотел — оно было податливым, мягким, но эта абсолютная покорность унижала его больше, чем если бы она открыто его презирала...хотя Этого она и не скрывала постоянно обзывая его и пытаясь чем то зацепить и унизить...Он чувствовал себя не мужем, а некрофилом, совершающим ритуал над остывающей плотью.

Алексей вздохнул и придвинул к себе глянцевый журнал, забытый на столе Мариной — той самой медсестрой, чьи озорные глазки и пухлые губы вызывали у него болезненный укол желания и робости одновременно. Днем он использовал этот журнал как предлог, чтобы лишний раз коснуться её руки, расспрашивая о «влиянии лунных фаз на абстинентный синдром», сознательно не слушая что она отвечает, просто наслаждался ее звонким мелодичным голосом. Она смеялась, и её смех был живым, в отличие от тишины в его квартире.

Сейчас, в одиночестве, он перелистывал страницы с дешевыми гороскопами, пока взгляд не зацепился за статью: «Скракральное число 33: Архитектура Хаоса». В тексте упоминались масонские градусы, возраст Христа и оккультные циклы.

— Софистика, — прошептал Алексей. — Логическая ловушка для дураков.

Но рука, буквально сама потянулась к тетради в дерматиновой обложке, где он годами собирал свою шизанутую диссертацию с уже полюбившимся ему названием «геометрия безумия». Перед ним лежали записи о пациентах в состоянии делирия.

· Киев, 2026 год. Пациент Ковальчук. Бредит «черными углами», которые сжимаются каждые тридцать три минуты.

· Лондон, 1993 год. Мистер Уотсон. Описания существ с «раздвижными челюстями», лишенных теней. Ровно 33 года назад.

· Ашхабад, 1960 год. Пациент Бердыев. Кричал о «треугольных клювах», выходящих из стыков плит. Еще 33 года назад.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод. Он лихорадочно начал рыться в телефоне, выискивая дату миссии в Индии, о которой читал в архивах. 1927 год. Снова разница в 33 года.

— Да бред какой то, пронеслось в голове, но что-то в этом есть отозвалось странное эхо сознания...

«Делирий не есть распад сознания, — быстро застрочил он, и ручка царапала бумагу, как коготь. — Это его синхронизация. Мы называем это болезнью только потому, что не в силах вынести открывшуюся закономерность. Если тысячи людей, разделенных десятилетиями и океанами, видят одну и то же тень в углу под одним и тем же углом — значит ли это, что существуем мы, а не она?»

Он взял стакан, что бы рисовать окружности и линейку. Если мир — это сцена, то алкоголь — это растворитель, который смывает декорации ровно тогда, когда «часы» пространства совершают полный оборот. 33 года — это не просто цифра. Это шаг шестеренки в механизме, который нас перемалывает. Макнул донышко стакана в лужицу пролитого крепкого чая и с силой прижал его к листу тетради. Мокрый коричневый след оставил на бумаге идеальную окружность, внутри которой судорожно теснились даты и фамилии. Он взял линейку, соединяя эти «пузыри» реальности резкими, перечеркивающими линиями, словно пытался заштриховать саму возможность случайного совпадения.

В голове пульсировало. 33 года между вспышками. Но это было лишь начало.

Он открыл календарь, лихорадочно отсчитывая дни. Ковальчук — умер на 33-й день года. Тот англичанин, Уотсон — зафиксированная смерть на 99-й день. Ашхабадский случай — 66-й. Числа ложились в пазы с лязгом тюремного засова.

— Это не статистика, это расписание, — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым.

Он снова схватил глянцевый журнал Марины, сминая тонкие страницы. Там, среди нелепых советов по макияжу, была та самая статья. Его взгляд метался по строчкам: «...число тридцать три — это не только возраст завершения земного пути, но и точка фиксации пространственного узла. Тридцать три позвонка, тридцать три градуса...»

Алексей зажмурился, пытаясь вспомнить сегодняшний разговор с ней. Марина стояла совсем рядом, облокотившись на его стол. Он помнил, как её белый халат натянулся на пышной груди, как расстегнутая верхняя пуговица открывала вид на нежную кожу ложбинки, манящую своей живой теплотой. Она что-то увлеченно рассказывала, её пухлые, влажные губы двигались в такт какой-то странной, тягучей мелодии её речи. Она говорила о числе 33. О том, что это «угол поворота ключа».

«Господи, о чем она тогда шептала?» — Алексей до боли в суставах сжал ручку.

В памяти всплывал только её звонкий смех и то, как её стройные ноги в плотных чулках едва заметно касались его колена, когда она наклонялась к журналу. Он тогда тонул в её запахе — смеси дорогого парфюма и больничного антисептика, — сознательно отключая мозг. Он смотрел на её губы, представляя, как они, в отличие от мертвых губ Лены, могли бы дарить жизнь, а не просто имитировать функцию. Он жадно впитывал её витальность, пока она вещала о «точках невозврата».

— Она знала... — Алексей замер, глядя на ровный круг от стакана на бумаге. — Она не просто болтала. Она читала мне диагноз.

Он снова посмотрел на свои записи. 33, 66, 99. Если пространство имеет геометрию, то безумие — это всего лишь выход за пределы евклидовой системы. Алкоголики не «видят чертей». Они просто оказываются в точках, где архитектура мира дает трещину. И эти трещины открываются строго по графику.

Алексей вдруг осознал, что сегодняшний день — это тоже кратное число. И что Марина оставила журнал именно сегодня...

— Стечение обстоятельств, просто совпадение — повторил он, но на этот раз в слове не было иронии. — Мудрость, построенная на ложных предпосылках, ведущая к истинному ужасу.

— Алексей взглянул на настенные часы. Стрелки замерли в положении 20:33. Он криво усмехнулся, чувствуя, как по затылку пробежала колючая волна. Эта цифра преследовала его, как голодная гончая, вцепляясь в каждый случайный взгляд.

— Ну конечно, — прошептал он. — Весь мир решил сойтись в одной точке именно сегодня.

— Он взял в руки смартфон. Экран тускло осветил его бледное лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами. Пальцы зависли над телефонной книгой. «Марина. Процедурная». Он смотрел на это имя, и в памяти снова всплыл её образ: то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, как её халат едва слышно шуршит при ходьбе, как её живое, пульсирующее присутствие делает эту стерильную больницу почти обитаемой.

— «Поздно. Приличные девушки уже спят... или не спят, но явно не с коллегами-неврастениками обсуждают магию чисел», "а не приличные спать не должны по идее"— пронеслось в голове. Но образ Лены, застывшей в их квартире в ожидании его возвращения, вызвал такой приступ тошноты, что он решительно напечатал сообщение:

«Марина, простите, что беспокою в такой час. Я застрял в ординаторской с вашим журналом и этой темой про число 33. Пытаюсь свести концы с концами в своей диссертации, и мне катастрофически не хватает того, о чем вы говорили днем. Освежите мою память, если не очень заняты. Еще раз простите за беспокойство».

— Нажал «Отправить». Перечитал.

— Боже, какой дебилизм, — Алексей закрыл лицо рукой. — «Вшивая интеллигентность». Надо было просто написать «Привет, мне плохо, давай забухаем и потрахаемся». Но нет, я же врач. Я же ученый.

— Телефон вздрогнул почти мгновенно.

— «Алексей Дмитриевич? Какая приятная неожиданность. Я как раз пила чай и думала, дочитали вы до главы о "точках невозврата" или нет. Вас можно набрать?»

— Да, — выдохнул он в пустую комнату, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. — Да, конечно.

— Звонок раздался через секунду. Мелодия показалась оглушительной в гробовой тишине больничного коридора. Он ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал, и приготовил ручку, чтобы делать наброски на полях своего «чайного» круга.

— Алло? — его голос прозвучал глухо.

— Алексей Дмитриевич, вы звучите так, будто только что увидели одного из своих пациентов в зеркале, — раздался в трубке её смех, звонкий и какой-то слишком интимный для делового разговора. — Неужели тридцать три так вас напугали?

— Знаете, Марина... когда цифры начинают выстраиваться в очередь, это перестает быть математикой. Это становится диагнозом. Вы говорили днем, что это «угол поворота ключа». Что вы имели в виду?

— О, вы всё-таки слушали! А я думала, вы только на мою грудь смотрели — она сделала паузу, и Алексей почти кожей почувствовал её улыбку на том конце провода. — Послушайте, это сложно объяснить по телефону. Это... визуальная софистика. Нужно видеть схемы. Помните, я говорила про тридцать три позвонка? Так вот, это не просто кости. Это антенна или коридор...

— Я вижу закономерности в датах смерти, Марина. 33, 66, 99... Это не бред. Это расписание.

— Вот об этом я и говорю! — её голос стал серьезнее, тише, вибрируя какой-то странной, интимной тревогой. — Но вы не всё нашли. В моем журнале вырвана одна страница. Там была схема... Она объясняет, почему ваши алкоголики в «белочке» видят тех же тварей, что и наркоманы в терминальном передозе.

Алексей замер, прижимая трубку к уху. В ординаторской стало так тихо, что он слышал собственное сердцебиение.

— Наркоманы? — переспросил он. — Но это разная этиология, Марина. Галлюцинации при абстиненции и при интоксикации опиатами...

— Доктор, оставьте свою академическую спесь для конференций, — мягко перебила она. — Мой брат... он умер от золотого укола пять лет назад. Я была рядом. И я видела, как он смотрел в тот же угол, о котором вы пишете в своей тетради. Он кричал не о чертях, Алексей Дмитриевич. Он кричал о «геометрических жнецах», которые вырезают из нас волю. Он видел их за тридцать три секунды до того, как его зрачки перестали реагировать на свет.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал настоящий, ледяной холод. Это уже не была просто «диссертация». Это становилось чем-то личным.

— У меня есть та страница, — продолжала Марина, и её голос теперь звучал совсем близко, почти шепотом. — Я вырвала её, потому что там сзади рецепты интересные, я их себе забрала... Знаете, я сейчас сижу, пью вино, и мне кажется, что в моей прихожей воздух становится слишком плотным. Приезжайте, Алексей. Вы же ученый. Вам нужны факты? Я дам вам факты и вашу страницу покажу... И, — она сделала многозначительную паузу, — настоящий кофе. Или что-нибудь покрепче, чтобы ваши «научные» нервы не сдали.

«Она играет со мной», — мелькнуло в голове у Алексея. — «Использует свою трагедию, свой голос, этот вырез на халате, который я так жадно разглядывал...»

Но образ Лены — холодного, длинноногого манекена, ожидающего его в мертвой тишине квартиры — окончательно перевесил чашу весов. Ему нужно было это живое тепло. Ему нужна была эта тайна.

— Подол, вы сказали? — он уже надевал пальто, зажимая телефон плечом. — Буду через пятнадцать - двадцать минут.

— Жду, доктор. И не забудьте очки. Говорят, сегодня ночью небо будет особенно... графичным. Она звонко засмеялась.

Город встретил Алексея сырым, промозглым ветром. Машина катилась по мокрому асфальту, а в голове набатом стучало: 33, 66, 99.

Алексей лихорадочно тасовал в уме факты, как колоду крапленых карт. Если верить Марине, то вся эта «чертовщина» — вовсе не досадный сбой биохимии. Это объективная, твердая реальность, которая проступает сквозь ткань мира только тогда, когда мозг вскипает и переходит в критический режим. Алкоголь, опиаты, запредельное отчаяние — это не причины галлюцинаций, а просто грубые растворители, смывающие фильтры, которые мешают нам видеть истинный ужас.

· Алкоголики: видят «чертей», потому что дегидратация и распад нейронных связей выжигают предохранители в их восприятии.

· Наркоманы: встречаются со «жнецами» в ту самую секунду, когда дыхание замирает и сознание вышвыривает в коридор без дверей.

· Он сам: просто клинический дебил, который едет к самой сексуальной женщине, встреченной им за всю его серую жизнь, и вместо того, чтобы предвкушать близость, забивает голову всякой оккультной белибердой.

«Ну бывает же такое, — подбодрил он сам себя, сворачивая на набережную. — В кино видел, да и мужики в курилке рассказывали, что иногда всё случается само собой. Правда, обычно не в моей жизни и уж точно НЕ СО МНОЙ». На этой внезапной оптимистической ноте он затормозил у нужного подъезда.

Руки дрожали, когда он глушил мотор. Старый дом на Подоле дышал историей и сыростью. Алексей поднял взгляд: на третьем этаже светилось окно. Мягкий, медовый свет — живой, уютный, полная противоположность мертвенному люминесценту его больничной ординаторской или холодным лампам в квартире с Леной.

Он поднялся по скрипучей, пахнущей деревом лестнице, мертвой хваткой сжимая в кармане свою тетрадь с «Геометрией безумия». Не успел он даже занести руку, чтобы постучать, как дверь бесшумно распахнулась.

Марина стояла на пороге, окутанная ароматом табака и вина. Легкий шелковый халат едва касался её кожи, подчеркивая каждый изгиб тела, который он сегодня так старательно пытался не замечать. В полумраке прихожей соски, упрямо проступающие сквозь тонкую ткань, казались вызовом его профессиональной выдержке. В её глазах плясал всё тот же озорной блеск, но теперь в нем читалась опасная, почти звериная ночная искренность.

— Вы быстро, Алексей Дмитриевич, — её голос прозвучал низко, с хрипотцой. Она отступила в сторону, давая ему пройти. — Проходите. Страница на столе. Рядом с вином.

Алексей на мгновение замер. Его взгляд против воли скользнул по линии её бедер, по глубокому вырезу халата, где пульсировала жилка на шее. Он заставил себя моргнуть и в смущении отвел глаза, чувствуя, как лицо заливает жар.

— Да... да, конечно, — пробормотал он, стараясь не звучать как школьник на первом свидании.

Он снял пальто, вешая его на крючок и мельком позавидовав самому себе — в этом мгновении было больше жизни, чем в последних десяти годах его брака. Поправив очки, Алексей прошел в комнату, стараясь сосредоточиться на деле, хотя аромат Марины и тепло её квартиры уже начали плавить его выстроенную годами защиту.

Комната была наполнена тенями и запахом свежемолотого кофе. На массивном дубовом столе действительно лежал вырванный лист из журнала, а рядом — початая бутылка красного и два бокала.

— Садитесь, Алексей, — Марина подошла сзади, её рука на мгновение коснулась его плеча — обжигающе горячая даже сквозь рубашку. — Забудьте на минуту про диссертацию. Сначала выпьем за ваше... научное прозрение, оно оказалось как раз кстати, не люблю сама пить...

Вино оказалось терпким, тяжелым и странно успокаивающим. Алексей сидел в глубоком кресле, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно сменяется приятной ватой. Они говорили уже полчаса, перебивая друг друга, смешивая научные термины с жуткими деталями своих наблюдений. Алексей увлеченно чертил пальцем по столу, объясняя, почему алкогольный психоз — это всегда «вторжение углов», а Марина, поджав под себя стройные ноги, тихим голосом описывала, как её брат перед смертью пытался отмахнуться от чего-то невидимого, что «складывало» пространство вокруг его кровати.

Идиллия лопнула в одно мгновение. Громовой стук в дверь заставил Алексея вздрогнуть и едва не выронить бокал.

— Марина! Открывай, сука! Я знаю, что ты там не одна! — голос за дверью был хриплым и пропитанным той самой агрессией, которая обычно предшествует драке в баре.

Марина побледнела, но глаза её вспыхнули гневом. Она не успела дойти до двери — замок щелкнул у ее «друга» видимо был ключ, и в прихожую ввалился высокий, небритый субъект в кожаной куртке. Его взгляд мгновенно сфокусировался на Алексее, сидящем в кресле с вином.

— О-па... Интеллигенция пожаловала? — парень скривился в презрительной ухмылке. — Че, Марина, шалава, нашла себе нового ебаря? Неделю как пизда от меня не остыла, а уже докторишек в халатах привечаешь?

Алексей, сам от себя не ожидая такой прыти, поднялся. Внутри него вскипела какая-то холодная, злая обида — за себя, за Марину, за испорченный вечер. — Спокойно, начал было он... — голос его предательски дрожал, но он старался стоять твердо.

— А то че? Клизму поставишь? — бывший шагнул вперед и без предупреждения ударил Алексея в лицо.

Мир качнулся. Очки слетели, ударившись о ковер. Алексей почувствовал во рту соленый вкус крови и повалился на тумбочку, сшибая какую-то вазу. Парень замахнулся для второго удара, но тут Марина взвизгнула так, что заложило уши.

— Хватит! Пошел вон! — она вылетела вперед, выставив перед собой телефон. — Я уже набираю полицию, мразь! Еще шаг — и тебе пиздец, я заявлю о нападении и грабеже! Убирайся к своей матери, пока тебя прямо здесь не повязали!

Ярость в глазах бывшего сменилась тупой опаской. Он сплюнул на пол, бросил на Алексея уничтожающий взгляд и, буркнув что-то про «дешевых подстилок», вывалился в подъезд, с силой хлопнув дверью.

Тишина навалилась внезапно. Марина бросилась к Алексею, помогая ему подняться. — Боже, Алексей, простите... Он псих, он следил за мной, — её руки были горячими и дрожащими.

Она усадила его на стул, принесла из кухни лед и чистую салфетку. Алексей прижал холод к разбитой губе, морщась от боли. Марина стояла совсем близко, осторожно вытирая капли крови с его подбородка. Её халат распахнулся чуть больше, чем нужно, но сейчас это казалось естественным продолжением этого безумного вечера.

Через десять минут, когда шок немного утих, Марина разлила остатки вина и пошла на кухню варить кофе. Запах зерен начал перебивать запах адреналина. Она обернулась, опершись о дверной косяк, и внимательно посмотрела на Алексея.

— Алексей, — начала она тихим, вкрадчивым голосом. — А ведь вы женатый человек. - Я вижу кольцо у вас на пальце, протянула она, вы его непрячите в принципе как многие на нашей работе...

Он замер с салфеткой у рта. — Да. Женат.

— Почти полночь, — Марина посмотрела на настенные часы, которые показывали 23:33. — Почему вам не звонит супруга? Почему не ищет вас среди ночи? Разве она не должна волноваться, где её муж-доктор... теперь будете объясняться наверняка почему с разбитой губой домой приехали?

Алексей горько усмехнулся. Образ Лены, лежащей на спине в темной комнате, возник перед глазами с пугающей четкостью. — Она не позвонит, — ответил он, глядя в свой бокал. — Лена сейчас занята. Она смотрит инстаграм или еще что то. Для неё меня не существует, пока я не пересекаю периметр её необходимостей. И, честно говоря... я не уверен, что она вообще заметит, если я не вернусь.

Марина сделала шаг к нему, держа в руках две маленькие чашки кофе. — Значит, в вашей жизни тоже есть своя «геометрия безумия», только без алкоголя? — она поставила кофе на стол и коснулась его руки. — Расскажите мне о ней?

Алексей сделал глоток обжигающего кофе, чувствуя, как кофеин и алкоголь вступают в странную реакцию, обостряя чувства. Он посмотрел на Марину — живую, теплую, с растрепавшимися после потасовки волосами — и плотину прорвало.

— Моя жизнь — это чертеж, Марина, — начал он, и голос его звучал глухо, срываясь на хрестоматийную горечь. — Лена... она как идеальная геометрическая фигура. Холодная, безупречная и абсолютно статичная... Только давайте сразу без жалости, хорошо... Я прихожу домой, и воздух там будто застывает. Мы не разговариваем — мы обмениваемся функциональными звуками. А в спальне...

Он замолчал, рассматривая свои руки, всё еще дрожащие.

— В спальне я чувствую себя лишним элементом. Она ложится, закидывает свои длинные ноги, и всё. Она дает мне свое тело, как дают милостыню на паперти — с тем же выражением лица, полным скрытого презрения и скуки. Я вхожу в неё, а она смотрит мимо или просто закрывает глаза. Я пытаюсь достучаться до неё, вызвать хоть стон, хоть каплю живого пота, а натыкаюсь на торчащие соски, которые твердеют не от страсти, а от этого её внутреннего холода. Это не секс, Марина. Это некрофилия с живым человеком. Она называет это долгом, а я называю это медленным убийством моей души. Она постоянно пытается меня задеть, унизить, напомнить, что я — всего лишь посредственный врач с кучей комплексов. Наверняка это так и есть и наверное не так... Это правда чистой воды... я раньше наверное был другим, не особо правда могу сам себя описать каким я был и каким стал... но может этот дисер меня изменил...уже не знаю да же...

Марина слушала молча, не отводя взгляда от его разбитой губы. В её глазах больше не было озорства — только глубокое, почти материнское сочувствие, смешанное с чем-то темным и хищным.

Она медленно поставила свою чашку на стол и подошла к нему вплотную. Запах кофе смешался с ароматом её кожи и шелка.

— Значит, «геометрия безумия» в чистом виде, — прошептала она. — Знаете, Алексей... вы слишком долго жили в мире прямых углов и холодных линий. Вы так привыкли к этому льду, что почти забыли, каково это — касаться чего-то, что не сопротивляется, а жаждет.

Она положила ладони ему на плечи. Тонкая ткань халата соскользнула, открывая плечо.

— Забудьте о Лене, — её голос стал совсем тихим, вибрирующим у самого его уха. — Хотя бы на час. Её нет здесь. Есть только этот дом, этот кофе и... я. Пришло время сосредоточиться на той, кто не просто залечивает ваши раны, а хочет, чтобы вы снова почувствовали себя живым мужчиной, а не объектом из диссертации.

Марина мягко коснулась кончиками пальцев его щеки, ведя линию вниз, к подбородку. Она прижала свою ладонь к его груди, прямо там, где бешено колотилось сердце.

— Вы ведь чувствуете это, Алексей? Никакой софистики. Никаких циклов и цифр. Просто тепло.

Она потянулась к нему, и её пухлые, влажные губы оказались в миллиметре от его разбитого рта. Алексей замер, чувствуя, как стены комнаты — те самые углы, которые он так боялся — окончательно растворяются, оставляя их в центре единственно правильной, круглой вселенной.

Он обнял её за талию, чувствуя под тонким шелком жар её тела, и впервые за много лет его разум замолчал, уступая место чистому, первобытному инстинкту.

Алексей подался вперед, и их губы встретились. Это не было похоже на сухие, дежурные касания Лены; поцелуй Марины был глубоким, влажным и требовательным. Она пахла вином, горьким кофе и каким-то животным теплом, которое мгновенно выжгло из головы Алексея все мысли о геометрии и цифрах. Её язык уверенно исследовал его рот, а пухлые губы мягко обхватывали разбитую губу, превращая боль в острое, пульсирующее наслаждение.

Марина начала расстегивать пуговицы на его рубашке, её пальцы двигались быстро и ловко. Она не просто раздевала его — она ласкала каждый открывающийся сантиметр кожи, проходясь ногтями по груди, заставляя его вздрагивать. Алексей, окончательно потеряв голову, запустил руки под шелк её халата. Его ладони встретились с гладкой, горячей кожей спины, спустились ниже к упругим бедрам. Он жадно исследовал её тело, поражаясь контрасту: она была мягкой там, где Лена была костлявой, и податливой там, где жена была каменной.

Когда его ладонь накрыла её грудь, ощущая пальцами возбужденный, твердый сосок, Марина издала низкий, гортанный стон. Она на мгновение прижалась к нему всем телом, давая почувствовать жар своего низа, а затем мягко, но решительно отстранилась.

— А сейчас, доктор — в душ, — прошептала она, тяжело дыша, и в её глазах вспыхнул обещающий огонь. — Смойте с себя этот день, эту больницу... и её запах. А потом мы продолжим.

Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, когда Алексей вышел из ванной, обернутый в полотенце, Марина уже ждала его на широкой кровати. Халат был отброшен в сторону. В мягком свете торшера её тело казалось отлитым из расплавленного золота: крутые бедра, плоский живот и та самая аккуратная грудь, которая сводила его с ума в ординаторской.

Он опустился к ней, и на этот раз не было никакой прелюдии — только чистый, накопленный годами голод. Алексей вошел в неё одним мощным толчком, и Марина встретила его громким, несдержанным криком, обхватив его талию своими длинными, сильными ногами.

Это был секс-сражение, секс-искупление. Алексей двигался в ней яростно, чувствуя, как её влажное тепло обволакивает его, принимая целиком. Она не замирала — она извивалась под ним, выгибалась дугой, впиваясь ногтями в его спину и шепча в ухо бессвязные, грязные и нежные слова. Он видел её лицо: запрокинутая голова, распахнутый в стоне рот, капельки пота на лбу. Она была живой. Оглушительно живой.

Алексей чувствовал, как внутри него нарастает лавина. Каждое движение вымывало из памяти серые будни, холодные простыни и мертвые взгляды. Марина ускорила темп, её мышцы внутри начали ритмично сокращаться, сжимая его всё сильнее.

— Да, Леша... давай... прямо сейчас! — сорвалась она на крик.

Оргазм накрыл их одновременно, как разрыв снаряда. Это было не просто физическое извержение, а ментальный взрыв. Перед глазами Алексея на долю секунды вспыхнули все его круги и линии, но они не давили — они разлетелись в щепки под напором этой первобытной силы. Оргазм Марины был долгим и конвульсивным; она содрогалась в его руках, выкрикивая его имя, пока её тело не обмякло, превратившись в горячий шелк. Алексей упал на неё, чувствуя, как бешено стучит сердце — одно на двоих. В этой комнате, в эту минуту, никакой «геометрии безумия» не существовало. Было только изнурительное, блаженное опустошение.

Алексей лежал на спине, глядя в потолок, где тени больше не казались враждебными. Тяжелое, свинцовое удовлетворение разливалось по жилам, и он впервые за долгие годы чувствовал, что его тело принадлежит ему, а не является придатком к больничному халату. Но тишина длилась меньше минуты...

Марина приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Её волосы растрепались, по плечу сползла капелька пота, а в глазах вместо неги вспыхнул хищный, почти первобытный азарт. Она облизнула пухлые губы и, вкрадчиво понизив голос до шепота, произнесла:

— Я хочу еще, доктор. Вы ведь только начали восстанавливать свою квалификацию.

Прежде чем он успел что-то ответить, она скользнула вниз, под одеяло. Алексей почувствовал жар её дыхания, а затем — обжигающую влагу её рта. Это не была «аккуратная работа» Лены. Марина действовала как алгоритм, настроенный на полное подчинение: она чередовала глубокие, засасывающие движения с дразнящими касаниями кончиком языка по самой уздечке, заставляя его тело дугой выгибаться на простынях. Её руки в это время ласкали его яички и внутреннюю поверхность бедер, создавая замкнутый контур удовольствия. Член, еще минуту назад отдыхавший, отозвался мгновенно, наливаясь стальной жесткостью.

Когда он стал окончательно твердым, Марина отстранилась, глядя на него затуманенным взглядом.

— Теперь моя очередь управлять процессом, — скомандовала она.

Она перекинула ногу и села на него сверху, плавно направляя его внутрь себя. Алексей выдохнул, когда его снова приняло её тесное, пульсирующее лоно. Марина не спешила. Она замерла на мгновение, давая обоим прочувствовать глубину проникновения, а затем начала медленно вращать тазом, описывая те самые круги, о которых он писал в тетради, но теперь это была геометрия наслаждения. Её движения становились всё более резкими и рваными. Она уперлась ладонями в его грудь, откидывая голову назад так, что её аккуратная грудь с твердыми сосками вызывающе вздымалась перед его глазами. Алексей схватил её за бедра, помогая задавать ритм. Стук тел стал частым, влажным, заполняющим всё пространство комнаты. Он перевернул её, прижимая лицом к подушкам и входя сзади. В этой позиции близость стала почти животной. Алексей видел изгиб её спины, натянутую кожу на ягодицах и то, как она судорожно сжимает простыни. Каждый его толчок отдавался в ней стоном, который переходил в приглушенный рык. Он снова развернул её к себе, подтянув её колени к её же плечам, максимально открывая доступ. Теперь они смотрели друг другу в глаза. В её зрачках он видел свое отражение — не забитого докторишку, а мужчину, который берет то, что хочет. Скорость достигла предела. Кожа к коже, пот к поту. Марина начала мелко дрожать, её внутренние мышцы сжимали его в ритмичном спазме, высасывая последние силы.

На этот раз оргазм был не взрывом, а долгим, изнуряющим погружением в бездну. Алексей чувствовал, как семя толчками уходит в неё, а Марина в это время зашлась в беззвучном крике, впившись зубами в его плечо. Мир окончательно рассыпался на пиксели, оставляя только два переплетенных тела в эпицентре разрушенной системы.

Они лежали в полной тишине, сплетясь руками и ногами, пока их дыхание не выровнялось. Марина лениво потянулась и, прижавшись к его груди, прошептала:

— Ну что, Алексей Дмитриевич... кажется, 33-летний цикл сегодня сломался об эту кровать.

Алексей закрыл глаза, проваливаясь в глубокий, целебный сон. Но где-то на периферии сознания он всё еще видел ту самую вырванную страницу, лежащую на столе. И он знал: когда он проснется, ему придется прочитать то, что там написано.

Резкий, дребезжащий звук мобильника ворвался в сон, как скальпель в мягкую ткань. Алексей вскочил, дезориентированный, пытаясь нащупать телефон на прикроватной тумбочке. Марина уже не спала; она сидела на краю кровати, накинув халат, и молча курила айкос, глядя в окно, за которым брезжил серый, неуютный рассвет.

На экране светилось: «Дежурный пост №1».

— Алло? — голос Алексея был хриплым.

— Алексей Дмитриевич, простите, а вы где? Вы же на дежурстве должны быть! — затараторила медсестра на том конце. — У нас Ковальчук... он вышел из комы. Прямо в 5:33 утра открыл глаза. Состояние острого психоза, но он не буянит. Просто сидит и повторяет, что ему нужен «доктор со стаканом». Говорит, что только вы знаете, как нарисовать «правильный выход».

— Буду через двадцать минут, — Алексей сбросил вызов и замер, глядя на свои руки. Те самые руки, которые ночью исследовали живое тепло Марины, теперь снова должны были погрузиться в холодную слизь чужого безумия.

— Слышала? — спросил он, оборачиваясь к Марине.

Она медленно выпустила струю ароматного пара и кивнула. — Слышала. Ковальчук заговорил. И именно в это время. Значит, круг не просто замкнулся, он начал вращаться.

Они собирались в лихорадочном молчании. Марина двигалась быстро и четко, её ночная сексуальность сменилась профессиональной собранностью, хотя в уголках губ всё еще таилась та самая хищная улыбка.

Уже в машине, когда они выруливали на пустые улицы Подола, Марина накрыла его руку своей. Её ладонь была горячей, напоминая о недавней близости, но взгляд стал задумчивым и холодным.

— Ни звонка, ни смс, — произнесла она, глядя на темный экран его телефона, лежащего на приборной панели. — Я вчера, кстати, позволила себе проверить твой телефон, доктор... Пока ты спал после второго раунда...Ее улыбка была как у Леопарда при виде кролика...

Алексей вздрогнул, но промолчал.

— Похоже, ты не врал, — продолжала она, закуривая новую стик-сигарету. — Полная тишина. Твоя Лена либо святая, либо... я ничего не понимаю... Ни одного вопроса «где ты?», ни одной попытки тебя найти. Это странно, Алексей. Даже для «пассивной святости» это слишком стерильно. Я видела списки продуктов, куда и зачеи тебе нужно заехать...а где поцелуйчики там, еще что-то интимное...

Она затянулась, и кончик айкоса ярко вспыхнул в полумраке салона. — Ладно, время покажет, — улыбнулась она, но в этой улыбке не было тепла. — Время покажет. Жми на газ, Леша. Ковальчук долго ждать не будет, у таких, как он, время течет иначе.

Машина неслась к больнице. Алексей смотрел на дорогу, прямые линии разметки казались ему бесконечными лезвиями, разрезающими город на 33 равных сектора.

Больничные коридоры в этот час казались бесконечными тоннелями, выкрашенными в цвет застывшей ярости. Алексей шел быстро, почти бежал, чувствуя за спиной уверенный шаг Марины. Запах её парфюма всё еще боролся с едким душком хлорки, создавая в его сознании опасный кокон реальности.

В палате №33 (снова это число, будь оно проклято) стояла гробовая тишина. Ковальчук сидел на кровати — абсолютно прямой, с натянутой на скулах кожей, похожий на обтянутый пергаментом череп. Его глаза, лишенные зрачков, казались двумя дырами в пустоту.

Как только Алексей приблизился, больной молниеносно выбросил руку. Костлявые пальцы вцепились в запястье доктора с такой силой, что Алексей вскрикнул.

— Нарисуй выход, — прохрипел Ковальчук. — Время вышло. Оно больше не течет, оно сжимается.

Он притянул Алексея к самому лицу. Изо рта пациента пахло сырой землей и старым железом.

— Поезжай туда, — Ковальчук прижался губами к уху доктора, обжигая ледяным дыханием. — Улица Крайняя, тридцать три. Там тебя ждут. Или его. Или нас всех. Встреча назначена 33 года назад, Алексей Дмитриевич. Не опаздывайте.

Пальцы разжались. Ковальчук рухнул на подушки, и приборы мгновенно затянули монотонный вой — прямая линия на мониторе ознаменовала конец его земной геометрии.

— Крайняя, 33? — Марина нахмурилась, когда они вышли на парковку. — Алексей, а такой адрес вообще есть??? И сама себе сразу же ответила...это не жилой сектор. Это северная окраина. Там Лесное кладбище.

Алексей молча завел мотор. Руки всё еще горели в местах, где их сжимал мертвец. — Значит, поедем на кладбище. Если это софистика пространства, то кладбище — идеальное место для логического завершения.

Дорога заняла больше часа. Город выплевывал их из своих бетонных челюстей. Когда они подъехали к указанному месту, перед ними предстали массивные кованые ворота, за которыми в утреннем тумане тонули тысячи каменных крестов и стел.

Они вышли из машины. Марина поправила воротник пальто, её лицо в холодном свете утра казалось высеченным из мрамора.

— Ну и? — она обвела взглядом бесконечные ряды могил. — Адрес — кладбище. Сектор 33? Или участок 33? Кто нас ждет среди костей, Алексей? Твой пациент, мой брат или твоя жена, которая почему-то до сих пор не подала голос?

Алексей достал свою тетрадь. — Ковальчук сказал: «встретиться с кем-то, кто его ждет». Но непонятно — его, Ковальчука, или меня. Или... — он посмотрел на Марину. — Может, это место, где все наши линии пересекаются?

— Давай рассуждать логически, как ты любишь, — Марина закурила, и дым айкоса смешался с кладбищенским туманом. — 33 года назад был 1993-й. Пик смертности, развал, хаос. В тот год открыли новый участок в глубине леса. Если Ковальчук бредил этим числом, значит, нам нужно именно туда.

Они двинулись вглубь, между оград и покосившихся памятников. Тишина здесь была иной — она не была пустой, она была плотной, наполненной шепотом земли.

Внезапно Алексей остановился. Впереди, на небольшом пригорке, выделялся один участок. Он был странным: вместо хаотичных зарослей — идеально подстриженная трава, образующая правильный круг. А в центре круга стоял человек.

Это был не призрак и не тень. Мужчина в строгом черном пальто, с абсолютно седыми волосами, стоял спиной к ним и что-то внимательно изучал на надгробии.

— Алексей Дмитриевич, вы пунктуальны, — произнес незнакомец, не оборачиваясь. Голос был глубоким и до боли знакомым. — А я уж боялся, что вы решите остаться в ординаторской.

Когда мужчина повернулся, Алексей почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Перед ним стоял он сам. Только старше на те самые тридцать три года.

— Здравствуй, Леша, — сказал старик. — Пришел посмотреть, в каком углу мы похороним твою надежду?

Старик смотрел на Алексея взглядом, в котором не было ни злости, ни безумия — только безграничная, выжженная дотла усталость. Он подошел ближе, и Алексей с содроганием увидел на его переносице точно такие же красные вмятины от очков, только глубже, превратившиеся в вечные рубцы.

— Послушай меня, Леша, — тихо сказал старик, и его голос шелестел, как сухая листва. — Брось это. Сожги тетрадь. Разбей стакан. Забудь про свою «геометрию». Ты думаешь, что ищешь истину, а на самом деле ты просто копаешь себе яму, в которой я уже стою.

Он обвел рукой кладбище, и на мгновение Алексею показалось, что все кресты вокруг наклонились к ним, прислушиваясь.

— Если ты не остановишься, ты останешься совсем один. Я это знаю точно. Я — это сумма твоих ошибок. Скоро Лена умрет. Она просто окончательно превратится в камень и перестанет дышать. А Марина... — он мельком взглянул на женщину, и та невольно отшатнулась. — Марина разобьется. Очень скоро. Металл, скорость и прямой угол бетонного ограждения. И ты останешься один в пустой ординаторской доживать свой век, пересчитывая трещины на потолке.

Старик горько усмехнулся и коснулся плеча Алексея. — Зачем тебе этот бред? Живи, пока живется. Пей вино с этой женщиной, трахай её, пока она теплая, наслаждайся своим невежеством. Это единственный способ обмануть систему. Не ищи выхода из круга — внутри него хотя бы не так дует.

С этими словами незнакомец развернулся и пошел вглубь кладбища, тая в тумане так быстро, словно его фигура была нарисована углем на серой бумаге.

Алексей стоял, не в силах пошевелиться. Слова «Марина разобьется» застряли в мозгу, как осколок стекла.

— Пойдем отсюда, — голос Марины сорвался на шепот. — Быстрее.

Они почти бежали к машине. Оказавшись в салоне, Алексей не сразу смог вставить ключ в замок зажигания — пальцы не слушались. В салоне пахло кожей и холодным утром. Марина сидела, прижав руку к груди, её дыхание было прерывистым и тяжелым.

— Алексей... — она медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и блузки. — С того момента, как он появился... и пока не исчез...

Она вытащила простой серебряный крестик на тонкой цепочке. На её нежной коже, прямо между грудей, алел четкий, воспаленный след — ожог в форме распятия.

— Он буквально обжигал меня, — прошептала она, и в её глазах, всегда таких уверенных и дерзких, Алексей впервые увидел настоящий, первобытный ужас. — Металл стал раскаленным. Я думала, кожа задымится. Этот старик... кем бы он ни был, он не просто галлюцинация или «будущий ты». От него пахнет не старостью, Алексей. От него пахнет тем самым передозом, который видел мой брат. Пустотой.

Она посмотрела на него в упор, и её пухлые губы задрожали. — Он сказал, что я разобьюсь. Алексей, скажи мне, что это просто софистика. Скажи, что цифры можно переиграть.

Алексей посмотрел на часы. 09:33. Время продолжало свой неумолимый ход, и теперь каждая секунда ощущалась как удар молота по наковальне.

Машина Алексея неслась по улицам Киева, подальше от давящей тишины Лесного кладбища. Город оживал, но для них он казался декорацией, за которой пряталась пустота. Алексей вцепился в руль так, что затекли кисти, а Марина сидела рядом, не отрывая руки от груди, где под тканью блузки всё еще пульсировал ожог.

— Нам не в больницу надо, Алексей, — глухо произнесла она. — И не к твоим записям. Если металл плавится от одного присутствия этого... существа, то твоя «геометрия» здесь бессильна.

Алексей кивнул. Он свернул в сторону Подола, к одному из старых греко-католических храмов. Его охватило иррациональное, почти детское желание оказаться там, где потолки уходят ввысь куполами, а не сходятся под прямыми углами.

Внутри храма пахло ладаном и старым деревом. Свет, проходя сквозь витражи, ложился на плиты пола цветными пятнами. Старый капеллан, отец Иосиф, нашел их в одном из боковых приделов. Он знал Алексея — когда-то доктор консультировал одного из прихожан по вопросам зависимости.

Отец Иосиф выслушал сбивчивый рассказ Алексея о цифрах, о Ковальчуке и о встрече на кладбище. Марина, бледная как полотно, молча расстегнула ворот и показала багровый след на коже.

Капеллан долго смотрел на ожог, затем перевел взгляд на Алексея. Его лицо, обычно доброе, стало суровым и сосредоточенным.

— Подождите здесь. Никуда не уходите, — коротко бросил он и скрылся в тени ризницы.

Они остались одни среди мерцающих свечей. Алексей чувствовал, как стены храма резонируют от его внутреннего напряжения. Он обнял Марину за плечи то ли согревая, то ли согреваясь, а может успокаивая...Через несколько минут отец Иосиф вернулся, но не один. За ним следовал старый монах, чьё лицо было настолько иссечено морщинами, что казалось вырезанным из древнего дуба. Он был облачен в простую черную рясу, а его глаза светились странным, пронзительным светом.

Старик подошел к ним вплотную. Он не стал смотреть записи в тетради Алексея. Он просто взял Марину за руку, и та вздрогнула, но не отстранилась.

— Нечистая сила приняла твой облик, сын мой, — произнес монах, глядя прямо в глаза Алексею. Голос его был на удивление крепким. — Это не ты из будущего. Это Лукавый, который играет на твоем самом большом страхе — страхе одиночества и бессмысленности.

Монах перекрестил Марину, и та судорожно выдохнула.

— Вы столкнулись с Древним Врагом, который питается закономерностями. Он заманивает разум в лабиринт цифр, заставляет верить, что мир — это механизм, из которого нет выхода. Эти ваши «33 года» — не физический закон. Это его шаг. Он ходит по кругу и ждет, когда жертва сама закроет за собой дверь, поверив в неизбежность судьбы.

Алексей сглотнул ком в горле. — Но он предсказал... он сказал, что Марина разобьется. Что Лена умрет. Он знал подробности моей жизни!

— Он знает не будущее, он знает свои планы, — отрезал монах. — Он предлагает тебе сделку: «Брось поиски, живи в грехе и забвении, и я, может быть, пощажу тебя». Но это ложь. Как только ты смиришься, он заберет всё сразу. Ожог на твоей спутнице — это знак того, что её душа сопротивляется. Металл не выдержал столкновения чистого духа с абсолютной ложью.

Старый монах положил тяжелую руку на тетрадь Алексея. — Ты ищешь «выход» с помощью линейки и стакана, доктор. Но выход не в геометрии. Выход в том, чтобы разорвать круг волей. Твой «двойник» на кладбище — это морок, созданный, чтобы ты опустил руки.

Он замолчал, вглядываясь в тени за их спинами. — Сейчас они пойдут за вами. Раз вы увидели его лицо, он не отступит. Вам нужно решить: верить в его «расписание» или сражаться за каждый вдох...уж не знаю чем ты заинтересовал Лукавого, но то что он хочет что бы ты отступил...это наверное хорошо...Господь ведет тебя я надеюсь...он протянул руку с конвертом...вот возьми...

Алексей принял тяжелый, пахнущий воском конверт из рук монаха. Бумага была плотной, шершавой, словно под ней скрывался не лист, а пластина металла.

— Откроешь, когда солнце будет в зените, — повторил старик, и его взгляд на мгновение стал пронзительно-жарким. — Это важно. Раньше — погубишь себя, позже — не успеешь спасти других. Только в высшей точке света правда не отбрасывает тени.

Они вышли из храма. Воздух на улице казался слишком резким, колючим. Алексей сел в машину и, прежде чем завести мотор, достал телефон. Пришло время «заземлить» свою прошлую жизнь.

Он набрал Лену. Ответ последовал на втором гудке, и голос жены ударил в ухо привычным холодом, который мгновенно перерос в ультразвук.

— Я не вернусь сегодня, — перебил её Алексей, стараясь сохранять профессиональное спокойствие. — Я уезжаю на конференцию, о которой говорил неделю назад. Меня не будет пару дней.

В трубке на секунду повисла тишина, а затем разразилась предсказуемая буря. — Конференция? Ты? Да какой из тебя ученый, Алексей! Ты ничтожество, ты даже дома кран починить не можешь! Ты не мужик, ты тряпка, об которую все вытирают ноги! Оставил меня одну с ребенком, неудачник...

Марина, сидевшая рядом, отчетливо слышала каждое слово. Она не отворачивалась, она смотрела прямо на него, и в её взгляде читалась смесь жалости и легкого отвращения к той женщине, что выла в динамике.

— Лена, дай Дашу, — твердо сказал он.

Когда в трубке раздался тонкий, сонный голосок дочери, лицо Алексея смягчилось. — Малышка, это папа. Послушай... меня не будет всего пару дней. Прости меня, что я не рядом. Ты — моя основа мира, Даша. Помни об этом. Я тебя очень люблю.

Он нажал «отбой» и несколько секунд просто смотрел перед собой на лобовое стекло. Затем медленно повернулся к Марине. Он взял её за руки — её ладони были теплыми, живыми, в отличие от того ада, который он только что выслушал.

— Наверное... — Алексей замялся, подбирая слова. — Наши отношения начались не в самый подходящий момент. По крайней мере, в моей жизни. Всё это — цифры, этот старик, ты... Я чувствую, что это не просто так.

Марина внезапно звонко рассмеялась. Этот смех, живой и дерзкий, окончательно разрушил пафос момента.

— Ой, доктор... ну какие «отношения»? — Она мягко высвободила руки и потянулась за айкосом. — Мы просто переспали. Да, случилось. И должна признаться — ты молодец... я такого драйва давно не испытывала. Удивил, честно. Но отношения? Я только что выставила своего придурка-бывшего, и начинать новый сериал, да еще и с женатиком... нет, уволь. Не планирую.

Она пустила тонкую струю пара и хитро прищурилась, глядя на его вспыхнувшие уши. — Хотя... я бы совсем не отказалась еще раз заняться с тобой сексом. Ты в постели гораздо увереннее, чем в жизни, Алексей Дмитриевич.

Она быстро подалась вперед и поцеловала его — жадно, с привкусом мяты и вина, которое еще не совсем выветрилось.

— Едем ко мне, — скомандовала она. — До зенита еще несколько часов. Не будем тратить время на ерунду и глупости...Ты же все таки в командировке...

Алексей кивнул, чувствуя, как внутри него просыпается тот самый мужчина, которого Лена годами пыталась закопать в ординаторской. Машина рванула с места, унося их обратно к Подолу, в квартиру, где углы временно отступили перед теплом человеческих тел.

Конверт монаха лежал на приборной панели, дожидаясь своего часа.

Квартира на Подоле встретила их тишиной, пропитанной запахом утреннего кофе и недавней тревоги. Но как только дверь закрылась, тревога отступила. Алексей чувствовал, что сейчас он не просто занимается сексом, он совершает акт экзорцизма, выжигая из себя остатки «пассивной святости» Лены и тот липкий страх, который внушил ему двойник на кладбище.

Марина сбросила пальто прямо на пол и, не разрывая зрительного контакта, потянула за пояс халата. Ткань соскользнула, открывая её тело, которое в лучах утреннего солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, казалось совершенным творением природы. Она была полной противоположностью его жены. У Марины была атласная кожа теплого оттенка и аппетитные формы. Её грудь второго размера была высокой и упругой; ареолы были широкими, нежно-коричневого цвета, а соски — крупными, уже возбужденными и твердыми, как спелые ягоды.

Когда она легла на кровать, Алексей опустился перед ней на колени. Его пальцы, привыкшие к точности хирурга, теперь с трепетом исследовали её лобок — аккуратный, по-женски притягательный, гладко выбритый. Он осторожно раздвинул её бедра. Половые губы Марины были сочными, нежно-розовыми и влажными от естественного желания; они словно приглашали его в этот живой, пульсирующий мир, где не было места мертвым цифрам.

Алексей ласкал её долго, впитывая каждый звук, каждый вздох. Когда он вошел в неё, Марина обхватила его ногами, притягивая к себе так сильно, будто хотела срастись с ним. Это была яростная, почти отчаянная близость. Он видел, как на её груди под его ласками расцветают красные пятна возбуждения, как её соски трутся о его грудь, посылая электрические разряды прямо в пах. В этот раз он не просто двигался — он изучал её ритм, подстраиваясь под каждое сокращение её мышц.

Она была удивительно живой: её бедра взлетали навстречу каждому толчку, она выгибалась, подставляя шею для поцелуев, и её пальцы впивались в его плечи, оставляя глубокие отметины. Алексей чувствовал, как внутри него рушится старая плотина. Больше не было доктора с разбитой жизнью, был только мужчина, нашедший свой источник силы.

Оргазм настиг их в момент полного единения. Для Марины это был каскад спазмов: она резко закинула голову, её тело вытянулось в струну, а из горла вырвался протяжный, вибрирующий стон, когда она начала судорожно сжимать его внутри себя. Алексей почувствовал, как сознание взрывается белым светом. Это извержение было похоже на освобождение из долгого плена — мощное, неостановимое, вымывающее всю горечь последних лет. Он кончал в неё долго, чувствуя, как каждая капля семени уносит с собой частицу его старого «я».

Они лежали в сплетении рук и ног, тяжело дыша. Солнечный зайчик медленно полз по стене, приближаясь к верхней точке.

— Ну что, доктор, — прошептала Марина, прижимаясь к его влажному плечу. — а ты не плох, совсем не плох...я прямо в восторге....но...кажется, пора тебе... Алексей посмотрел на часы. Было 11:45. До зенита оставалось пятнадцать минут. Он осторожно поднялся, чувствуя во всем теле приятную ломоту, и подошел к столу, где лежал запечатанный конверт монаха.

— Да, пора, — сказал он, и голос его теперь звучал твердо и спокойно.

Солнце неумолимо ползло к своей высшей точке. Алексей стоял у стола, вдыхая остатки винного аромата и свежего, влажного запаха Марины, которая теперь сидела на краю кровати, абсолютно голая и внимательно наблюдала за ним. Её взгляд был напряженным, в нем смешались любопытство и предчувствие.

Ровно в 12:00, когда луч света, пробившийся сквозь жалюзи, упал прямо на центр стола, Алексей вскрыл конверт. Бумага зашуршала непривычно, плотно. Внутри не оказалось текста. И не было никакой карты. На его ладонь выпал небольшой, идеально отполированный камень. Это был черный обсидиан, но он не отражал свет, а поглощал его, будто маленькая черная дыра, отполированная до зеркального блеска. Камень был холодным, но из него исходила странная, пульсирующая вибрация.

В тот же миг город за окном изменился.

На долю секунды реальность сломалась. Высотные здания превратились в мерцающие, полупрозрачные многогранники, их прямые углы стали острыми, почти колючими. Улицы рассыпались на тонкие, светящиеся нити, по которым двигались не машины, а сгустки энергии. Люди на мгновение застыли, их фигуры стали схематичными, похожими на тени, отбрасываемые невидимым источником света. Сами тени стали длинными, неестественными, вытягиваясь из каждого угла, каждого перекрестка, соединяясь в невидимые конструкции, которые теперь стали видны.

Это была «истинная геометрия», о которой говорил монах. Мир не был хаотичен. Он был построен на жестких, невидимых линиях, которые в обычное время скрывал тонкий покров иллюзий. И сейчас, в момент зенита, в момент открытия камня, эти покровы спали. Алексей увидел, как эти линии сходятся и расходятся, формируя огромную, пульсирующую паутину, в центре которой застыл его собственный город. Он увидел, как эти линии тянутся к его дому, к Лесному кладбищу, к больнице.

— Боже... — выдохнула Марина, и в её голосе звучал неподдельный ужас. Она закрыла лицо руками. — Что это?..

Алексей стоял, держа в руке черный обсидиан. Камень в его ладони пульсировал, и он почувствовал, как вибрация распространяется по всему телу, делая его частью этой невидимой архитектуры. Он видел не просто город. Он видел систему. Систему, где прямые углы были точками фиксации, а циклы в 33 года — щелчками затвора в огромном механизме.

И он увидел, что в центре этой паутины, находилось особенно плотное скопление линий, образующих идеальный квадрат.

— Это не город, Марина, — прошептал он. — Это ловушка. И странно что Лена... она не в ловушке. Она — часть её.

Мир вокруг с хлопком схлопнулся обратно в привычную тесноту подольской квартиры. Сверкающие нити и прозрачные многогранники исчезли, оставив после себя лишь серую пыль в солнечных лучах и звон в ушах. Алексей стоял, тяжело дыша, сжимая в кулаке ледяной обсидиан.

Марина застыла на кровати, прижимая руки к груди. Её зрачки были расширены до предела. — Ты... ты видел это? — прошептала она, но договорить не успела.

Тук. Тук-тук.

Звук был сухим и костяным. Но он донесся не со стороны прихожей. Стук раздался из капитальной стены, отделяющей спальню от соседнего подъезда. Там, где висело старое зеркало в тяжелой раме, что-то глухо ударило в бетон.

Тук. Тук. Тук.

Ритм был пугающе знакомым. Три удара, пауза, три удара. Тридцать три.

— Там никого не может быть, — Марина медленно сползла с кровати, её кожа покрылась мурашками. — За этой стеной — шахта лифта и технический короб. Там нет пустот.

Алексей сделал шаг к стене. Камень в его руке начал нагреваться, он буквально жег ладонь, пульсируя в такт ударам. Он подошел к зеркалу и увидел свое отражение: бледное, с лихорадочно блестящими глазами и разбитой губой. Но что-то было не так. Его отражение в зеркале не дышало. Оно просто смотрело на него, а за его спиной в зеркальном мире медленно проступал контур той самой фигуры с кладбища.

— Оно здесь, — выдохнул Алексей. — Оно пришло за камнем.

Стук в стене усилился, по штукатурке побежала тонкая, как паутинка, трещина. Она поползла ровно от угла, изламываясь под неестественными углами. Из трещины потянуло тем самым запахом, который Алексей почувствовал в ординаторской: смесь хлорки, старой крови и могильного холода.

— Алексей, уходи оттуда! — крикнула Марина, бросаясь к нему и хватая за руку.

В этот момент зеркало пошло мелкой сеткой трещин. Изнутри, из-за амальгамы, раздался голос — не звук, а скорее вибрация в черепной коробке: — Ты открыл конверт, Леша. Теперь ты видишь чертеж. Но чтобы выйти из него, тебе нужно стереть главную линию. Возвращайся домой. Жена заждалась. Обед остывает... и она тоже.

Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Трещина на стене замерла, образовав на обоях уродливый зигзаг, напоминающий молнию или... подпись.

Алексей медленно повернулся к Марине. На её груди, там, где был ожог, кожа снова начала краснеть и пульсировать. — Нам нужно ехать ко мне, — сказал он, и в его голосе не осталось и тени сомнения. — Камень — это не просто артефакт. Это ластик. И я надеюсь что понимаю, что именно он должен стереть.

Марина быстро натягивала одежду, её руки дрожали, но в движениях появилась холодная решимость. — Если мы поедем туда, назад дороги не будет, ты понимаешь? Твоя «геометрия» превратится в физику. И кто-то из нас может не пережить этот «расчет».

— Я уже мертв в той квартире, Марина, — Алексей горько усмехнулся, пряча обсидиан в карман. — Пора проверить, насколько жива Лена.

Дорога к дому Алексея казалась бесконечным спуском в чрево огромного, неисправного механизма. Город больше не выглядел прежним: в каждом перекрестке, в каждом натяжении троллейбусных проводов Алексей видел те самые нити «истинной геометрии». Они вибрировали, издавая низкий гул, который слышал только он.

Когда они поднялись на этаж, Алексей заметил, что дверь в его квартиру приоткрыта. Из узкой щели не пахло домашним уютом. Оттуда веяло холодом ледника и чем-то металлическим, стерильным.

— Держись за моей спиной, — прошептал он Марине. Та лишь крепче сжала его локоть, её ожог на груди горел сквозь одежду, работая как живой детектор приближающегося искажения.

Они переступили порог, и Алексей замер. Пространство внутри начало «плыть». Прямые углы прихожей, которые он знал десятилетиями, стали закругляться, плавиться, словно бетон превратился в воск. Стены медленно втягивались внутрь, образуя гигантскую архитектурную воронку, центром которой была спальня. Мебель — шкаф, вешалка, тумбочка — искажалась, вытягиваясь в уродливые эллипсы.

В кухне, за столом, сидела Лена.

Она была абсолютно неподвижна. Перед ней стояла тарелка с супом, над которым уже не шел пар. На её коже — на лице, на шее, на обнаженных руках — проступали светящиеся геометрические нити, в точности повторяя узор той паутины, которую они видели в зените. Она не была жертвой ловушки. Она была её узлом. Её зрачки, неподвижные и огромные, отражали не кухню, а бесконечную сетку координат.

— Лена? — позвал Алексей, но его голос утонул в гулком эхо, как в колодце. Она не моргнула. Она была частью конструкции, живой арматурой, удерживающей этот сектор реальности от распада.

Из детской раздался скрип карандаша по бумаге. Алексей и Марина, преодолевая сопротивление искривленного пространства, двинулись туда.

Даша сидела на полу. Вокруг неё валялись десятки листов. На каждом из них — идеально ровные, черные как бездна круги. Она не рисовала домики или принцесс. Она методично заштриховывала центры окружностей, которые Алексей сам рисовал в своей тетради под воздействием чая и страха.

— Папа, — не поднимая головы, произнесла девочка. Её голос звучал странно — в нем не было детских интонаций, только холодная констатация факта. — Ты принес камень? Старик сказал, что если ты его не отдашь, круг не замкнется. А если не замкнется — мы все рассыплемся на линии.

Она подняла на него глаза. В её детских зрачках пульсировали цифры: 33... 33... 33...

Марина вскрикнула — её ожог вспыхнул так ярко, что свет пробился сквозь ткань блузки. Обсидиан в кармане Алексея стал невыносимо тяжелым, он буквально тянул его к полу, в самый центр воронки.

— Алексей, — прошептала Марина, отступая к искаженной двери. — Это не твоя семья. Это имитация. Смотри на их тени!

Алексей посмотрел вниз. У Лены и Даши не было теней. Вместо них от их ног тянулись те самые черные нити, уходящие прямо в углы комнат, которые продолжали плавиться, засасывая в себя остатки реальности.

— Камень — это ластик, — вспомнил Алексей свои собственные слова.

Он выхватил обсидиан. Камень больше не был холодным — он вибрировал от ярости. Алексей понял: чтобы спасти Марину и, возможно, свою душу, он должен не «вписаться» в этот чертеж, а уничтожить его центр.

Он шагнул к Лене, которая сидела как каменное изваяние в центре кухонной воронки.

— Прости, — сказал он, обращаясь не к существу перед собой, а к той памяти, которую он когда-то любил.

Алексей замахнулся обсидианом, чтобы ударить в точку пересечения светящихся линий на её лбу. В этот момент Лена медленно начала поворачивать голову, и её челюсть неестественно удлинилась, готовясь издать звук, который не предназначался для человеческих ушей...