Это было то самое время, когда утреннее солнце превращает обычную спальню в храм из света и тени, а каждое движение под одеялом кажется священнодействием. Алиса в это утро была воплощением совершенства, сотканным из противоречий: нежной мягкости и скрытой, почти хищной силы.

Когда она полностью высвободилась из плена собственного халата и скользнула ко мне, я кожей почувствовал безупречность её линий. Алиса обладательница той самой «фарфоровой» кожи — светлой, почти прозрачной, на которой в лучах солнца едва заметны были тончайшие голубые жилки на висках и изгибе шеи.

Её грудь, удивительно теплая, прижималась к моим ребрам. Я чувствовал, как её соски — твердые, как ягоды на морозе — дразнят мою кожу при каждом её вдохе. Когда она приподнялась, прогибая спину, я не мог отвести глаз от её позвоночника: глубокая ложбинка уходила вниз, к самым ягодицам, подчеркивая идеальный изгиб поясницы. Её живот был абсолютно плоским, но мягким на ощупь, с едва заметным рельефом мышц, которые сейчас судорожно сокращались под моими ладонями.

Мои руки скользили по её бедрам — широким, округлым и невероятно гладким. В них чувствовалась та самая грация, которую она передала дочке: сила и грация, скрытая под бархатистой кожей. Когда Алиса обхватила мою талию ногами, я почувствовал внутреннюю сторону её бедер — самую чувствительную и горячую зону, где кожа казалась еще нежнее.

Её ступни с высоким подъемом упирались в матрас, пальцы судорожно сжимали простынь. Я видел, как напрягаются её икры, когда она подавалась вперед, стремясь к максимальному слиянию.

Ее волосы — каскад иссиня-черных локонов — пахли чем-то домашним и одновременно порочным: миндальным молочком для тела и тем самым мускусом, который просыпается только в пылу страсти. Она закусила нижнюю губу — полную, влажную от поцелуев — и я видел, как в её глазах, обычно спокойных и материнских, сейчас бушует пламя адского огня.

Мы сплелись так плотно, что я перестал понимать, где заканчивается мое тело и начинается её. Я чувствовал ритмичные сокращения её мышц, её влажное тепло, которое обволакивало меня, заставляя забыть о гравитации. Её пальцы с аккуратным маникюром впились в мои предплечья, оставляя белые следы, которые через секунду наливались багровым.

Ритм ускорился. Дыхание стало одним на двоих — прерывистым, горячим, обжигающим легкие. Я видел, как на её груди и шее выступил нежный розовый румянец — верный признак того, что она уже на самом краю.

Мир сузился до точки. Золотистый свет, запах её кожи, вкус её губ и это невыносимое, пульсирующее напряжение, которое вот-вот должно было разорвать нас изнутри...

И именно в этот момент — в момент абсолютной, кричащей наготы чувств — раздался тот самый стук.

Электрический разряд удовольствия столкнулся с ледяным душем родительского долга. Алиса замерла. Её зрачки, расширенные во весь глаз, начали медленно сужаться, возвращаясь из космоса в реальность нашей спальни.

Эти несколько секунд стоили целого комедийного триллера. В тот момент, когда раздался стук в дверь, время не просто остановилось — оно вывернулось наизнанку.

Всплеск адреналина был таким мощным, что остатки сладкого тумана вымело из головы за долю секунды. Мы замерли, как два пойманных вора. Глаза Алисы, только что подернутые дымкой экстаза, округлились и засияли кристальной ясностью «мамского режима».

— Твою же… — беззвучно, одними губами выдохнула она, и её тело, еще мгновение назад извивавшееся от страсти, превратилось в сжатую пружину.

Дверь начала медленно, с мучительным скрипом открываться. В этот момент под одеялом началось нечто невообразимое. Мы напоминали экипаж тонущей подводной лодки, пытающийся заделать пробоины.

Алиса, не выпуская края одеяла из зубов, чтобы оно не сползло с груди, начала совершать судорожные движения ногами и руками. Её правая ступня, та самая, что только что прижималась к моему бедру, теперь яростно шарила по простыне, пытаясь нащупать кружевной комок своих трусиков. Я чувствовал, как её пятка врезается мне в голень, как она буквально «всасывает» ткань пальцами ног, подтягивая её к себе.

Я в это время совершил невозможное: каким-то чудом умудрился за секунду найти свои боксеры, застрявшие где-то в районе спинки кровати. Мои движения были похожи на замедленную съемку старых фильма про ниндзя: плавно, бесшумно, не создавая лишних волн на поверхности тяжелого пухового одеяла.

Когда в щели показалась белокурая макушка, мы уже сидели, прислонившись к изголовью. Алискины волосы растрепаны, что вполне сойдет за «только что проснулась», одеяло натянуто до самого подбородка так плотно, что казалось, она в нем замурована. Лицо — само спокойствие, если не считать пылающих щек, которые она пыталась скрыть за упавшей прядью. Мои же руки демонстративно поверх одеяла, взгляд сонный…наполовину честно, наполовину — актерское мастерство высшей пробы.

— Пап, мам... вы не спите? — раздался тонкий голосок.

В этот момент нога Алисы под одеялом все-таки нашла свою цель. Я почувствовал резкий рывок, короткую борьбу с тканью и победный выдох. Она успела.

— Нет конечно, солнышко, заходи, — голос Алисы прозвучал почти естественно, если не считать легкой хрипотцы, которую дочка, еще не могла понять, и скорее всего восприняла как утреннюю сонливость.

Малая запрыгнула на кровать, плюхнувшись прямо на то место, где еще десять секунд назад кипела страсть. Она не заметила ни нашего бешеного пульса, ни того, как я судорожно сжимаю край подушки, чтобы скрыть дрожь в руках. Она просто улыбалась своей обезоруживающей улыбкой, предвкушая субботний завтрак, пока мы с Алисой обменивались быстрыми, полными немого крика взглядами. — Я хочу кушать! Хочу бутерброд с сыром и маслом. И яичницу! С жареным луком и помидорами... но не острую! Как ты умеешь, пап.

Я посмотрел на Алису — она сидела, закутанная в одеяло, с легким румянцем на щеках и смешинками в глазах, которые еще секунду назад были полны страсти. — Ок, командир. Идем, дадим маме пять минут проснуться и присоединиться к нам.

Я быстро натянул пижаму и увел малую на кухню, слыша за спиной облегченный вздох Алисы и шорох одеваемой одежды.

Это был наш выработанный быстрый переход из режима «диких кошек» в режим «любящих предков». И, честно говоря, этот экстрим добавил в наши отношения еще одну, особую специю.

На кухне уже вовсю шкварчало. Запах поджаренного лука, смешанный со сладковатым ароматом томатов, заполнял пространство, вытесняя остатки утреннего сна. Дочка устроилась за столом, подперев щеки кулачками и завороженно наблюдая, как я виртуозно подбрасываю овощи на сковороде. В гостиной негромко бубнили мультики, создавая уютный белый шум.

И тут вошла Алиса. Она остановилась в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Её шелковый халат был небрежно перехвачен поясом, а влажные после быстрого душа волосы рассыпались по плечам. Взгляд её был мягким, но в самой глубине зрачков всё еще догорали те самые искры, которые я разжег час назад под одеялом.

— Пахнет божественно, — тихо произнесла она, проходя к кофемашине.

Она двигалась с той особенной кошачьей грацией, которая появляется у женщины после хорошего секса. Каждое её движение было плавным, тягучим. Проходя мимо меня к холодильнику, она как бы случайно задела своим бедром мое, и этот короткий контакт через ткань пижамы и халата прошил меня током.

— Мам, а папа сказал, что ты долго спала, потому что тебе снились цветные сны! — радостно провозгласила малая, не отрываясь от созерцания процесса приготовления яичницы.

Алиса замерла с кофе в руках и бросила на меня быстрый, лукавый взгляд. — О да, солнышко... Сны были очень... насыщенными, — она едва заметно прикусила губу, глядя, как я нарезаю сыр. — Папа у нас мастер рассказывать сказки на ночь. И, как выяснилось, на утро тоже.

Я усмехнулся, выкладывая яичницу на тарелку дочки. — Стараюсь соответствовать запросам аудитории.

Когда дочка увлеченно принялась за еду, Алиса подошла ко мне вплотную под предлогом того, чтобы поставить чашку. На секунду она оказалась зажата между мной и столешницей. Её рука легла мне на поясницу, и я почувствовал тепло её ладони даже сквозь одежду.

— Мы ведь не закончили, — прошептала она мне в самое ухо, пока малая воевала с куском помидора. — У меня в голове всё еще тот «золотистый меч» солнца и ты.

— Гимнастика у дочки через два часа, — так же тихо ответил я, чувствуя, как пульс снова начинает ускоряться. — Если мы поторопимся с завтраком...

— Нет, — Алиса хитро улыбнулась, отстраняясь и забирая свою чашку кофе. — Пусть это помаринуется. Вечером, когда дом затихнет, я хочу, чтобы ты повторил всё. Только без стуков в дверь.

Она сделала глоток, глядя на меня поверх края чашки торжествующим взглядом. В этот момент она не была просто «мамой в халате». Она была моей Алисой — женщиной, которая знала, какую власть надо мной она имеет, и наслаждалась этим.

— Пап, а почему ты такой красный? — вдруг спросила дочка, подозрительно прищурив кучерявые глаза. — Опять лук в глаза попал?

— Именно, прынцеска, — выдохнул я, хватаясь за полотенце. — Слишком злой лук попался в эту субботу.

Алиса уже успела переодеться. Вместо шелкового халата на ней теперь был стильный облегающий спортивный костюм для поездки с дочкой на гимнастику. Она застегивала высокую молнию на олимпийке, когда резкий, настойчивый звонок в дверь разрезал уютную тишину кухни. Это не был осторожный стук дочки; это был звонок человека, которому приперло, человека, у которого горит земля под ногами.

Я пошел открывать, всё еще чувствуя на губах вкус кофе и шлейф утренней близости.

Когда дверь распахнулась, в квартиру вместе со сквозняком ворвался легкий запах свежего алкоголя разбавленный какой-то безвыходностью.

Леха стоял, привалившись плечом к косяку. Его глаза, обычно живые и смешливые, сейчас были подернуты красной сеткой сосудов и смотрели мимо меня. Он выглядел так, будто не спал вечность.

— Привет... я это... — он запнулся, пытаясь сфокусировать взгляд. — Можно на пару слов?

В этот момент из кухни вышла Алиса, держа дочку за руку. Она замерла на полпути, увидев нашего соседа. Её взгляд мгновенно изменился. У Алисы есть это удивительное качество — «сканировать» людей. Она видела Леху сотни раз, но такого — никогда. Она увидела его дрожащие руки, мятую куртку и ту самую «мертвую» пустоту в глазах, о которой он расскажет мне через десять минут.

Алиса посмотрела на меня. В этом взгляде было всё от тревоги, так как раньше меня поняла, что у соседа беда, до предупреждения, потому что эта ведьма сразу почувствовала, что этот мрак может коснуться и нашего дома.Несмотря на все это легким кивком она дала мне «добро» на этот разговор, понимая, что я не смогу закрыть дверь перед старым другом.

Она подошла ближе, прикрывая собой дочку, словно защищая её от того ментального кошмара, который Леха принес на своем горбу.

— Привет, Алексей, — тихо и вежливо сказала она. В её голосе не было осуждения за перегар, только глубокая, женская жалость, смешанная со страхом. — Мы как раз уезжаем.

Она повернулась ко мне и на мгновение положила руку мне на предплечье. Её пальцы слегка сжались, передавая мне свою силу. Её глаза говорили: «Помоги ему, если сможешь, но не дай ему затянуть тебя в это болото».

— Мы будем через три часа, — добавила она громче, обращаясь уже к дочке. — Идем, малая, папе нужно поговорить с дядей Лешей.

Дочка, смеясь, пробежала мимо Лехи, задев его своей пушистой курткой. Этот контраст был почти невыносимым: маленькое, кучерявое счастье, пахнущее завтраком и беззаботностью, и взрослый мужчина, от которого веяло концом света.

Леха проводил их взглядом, и я увидел, как у него дернулся кадык. В его глазах отразилась такая дикая зависть и боль при виде моей семьи, что мне на секунду стало физически неуютно.

— Проходи на кухню, — сказал я, отступая в сторону. — Я сделаю кофе.

Алиса уже была у лифта. Перед тем как двери закрылись, она еще раз обернулась. Последнее, что я увидел — её серьезное, красивое лицо и этот тяжелый, понимающий взгляд. Она знала, что сейчас на нашей кухне будет вскрываться нарыв, который зреет годами.

Двери лифта закрылись, и в квартире воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает только перед грозой. Я нажал на кнопку кофемашины — её жужжание показалось неестественно громким. Леха сидел на том самом стуле, где пять минут назад дочка уплетала яичницу, но он будто не замечал этого. Он просто смотрел на поверхность стола, на забытую маленькую ложку с остатками сыра.

Я поставил перед ним дымящуюся чашку. Леха обхватил её обеими руками, будто пытался согреться, хотя на кухне было тепло. Его пальцы заметно дрожали, а костяшки побелели.

— Помнишь, старик... — начал он, не поднимая глаз. Голос был сиплым, надтреснутым. — Помнишь, как мы в десять лет на колхозном поле кукурузу воровали? Как костер жгли за гаражами, картошку в золе пекли... Мы тогда думали, что взрослая жизнь — это когда ты сам решаешь, куда идти и кого любить. Что всё будет честно, и все обязательно будет…

Я только молча на него смотрел… Он наконец поднял взгляд. В нем была такая концентрация тоски, что мне захотелось отвернуться.

— Я, наверное, буду разводиться, — выдохнул он, и это прозвучало как смертный приговор. — Всё, приплыли.

Он залип в чашку, глядя, как поднимается пар.

— Маргарита... Ты же её знаешь. Высокая, рыжая, 170 сантиметров чистой стати. Худенькая, точеная — на неё до сих пор мужики на улице оборачиваются. Наш Колька уже в четвертом классе, десять лет пацану... Казалось бы, живи и радуйся. Но старик... у нас почти полтора года нет секса… Вообще… Ноль…

Леха криво усмехнулся и наконец сделал глоток кофе, поморщившись.

— Шепотом тебе говорю, потому что самому вслух произносить тошно. Я устал быть вечным просителем, понимаешь? Будто я милостыню на паперти выпрашиваю. Марго... ей или не надо, или я ей не нужен, я уже просто не понимаю… На людях всё идеально. Мы целуемся утром, когда я ухожу. Вернее, это я её целую в губы, а она... она просто подставляет лицо. А ночами… Ночами она залипает в Инсте или Тиктоке до двух-трех часов. Синий свет экрана — вот и вся наша страсть. Я понимаю у нее мигрени, это тяжело, и еще каких-то болезней много, я все понимаю… принимаю… наверное просто… я уже не знаю что и как правильно в этой жизни, я ночью просто сижу на кухне и смотрю в монитор…иногда в выключенный…

Он сжал чашку так, что я побоялся, не лопнет ли керамика.

— Мне сорок пять, друг. Я не знаю, сколько мне еще отведено быть мужиком. Я просто хочу чувствовать, что я жив внутри. Понимаешь? Жив! А я — просто биоробот. Мой график — это проклятый круг: зал утром если смог проснуться, потом домой… завтрак сделал, схватил Кольку, повез в школу. С работы сбегаю — на кружки, жду его под дверью, везу домой... Доделываю отчеты и в кровать, где она уже спит спиной ко мне или листает ленту.

Он замолчал, и я услышал, как на улице проехала машина. Леха вдруг посмотрел на меня с какой-то дикой, болезненной смесью стыда и зависти.

— Прости, что я это говорю... Но я с такой завистью смотрю на тебя, на ребят в офисе... Когда они прячут эти чертовы засосы на шее. Когда им приходят сообщения, и они загадочно улыбаясь, отворачивают телефон... я иногда успеваю заметить чтьо их жены им присылают… Я бы всё отдал за это. За то, чтобы знать: она меня хочет. Не потому что «надо», не потому что «суббота», а просто — хочет.

Он опустил голову, его голос стал совсем тихим.

— Я ведь ей за тринадцать лет ни разу не изменил. Ни одной случайной связи, понимаешь? И вот награда. Сегодня утром... я смотрел, как Марго с малым уехали на теннис, потом у них там какой-то детский праздник. И я просто стоял на балконе. Третий этаж. Я хотел прыгнуть, старик… Реально хотел… А потом подумал: с моим счастьем я выживу, только стану инвалидом... Смешно, да?

Леха встал. Кофе остался почти нетронутым. От него пахло легким перегаром, несбывшимися мечтами и тем самым ментальным адом, в который превращается брак, лишенный огня.

— Ладно, прости. Пойду я. У меня никого не осталось, с кем можно просто поговорить. Только коллеги, которые смотрят на меня как на функцию, и ты... из прошлой жизни, когда я еще жил… Я просто хочу почувствовать, что жив. Что меня хотят, понимаешь…Если это есть настоящая жизнь то к чему она…

Я не пытался положить ему руку на плечо, пытался найти слова, сказать, что всё наладится, но слова застревали в горле. В его случае «наладится» звучало как издевательство. Я только что вышел из постели с женщиной, которая кусала мне плечи от страсти, рвала меня на части… а мой лучший друг только что признался, что готов шагнуть с балкона от холода в собственной спальне.

Карма, наверное, он улыбнулся и принял свой обычный вид, и улыбнулся…он вышел, тихо прикрывая дверь, прости что зашел, просто я больше не мог это в себе…послышалось уже в далеке... Я остался на кухне один. В воздухе еще витал запах его отчаяния и перегара, а в моей голове всё еще стоял его голос. Этот тяжелый ментальный кошмар человека, который превратился в тень в собственном доме.

Я посмотрел на телефон. Пришло сообщение от Алисы - фото её колена и подпись: «Всё еще горю… Жду вечера, ты сегодня весь МОЙ» и смайлик сердечко.

Мне стало физически больно за Леху. И впервые за долгое время — по-настоящему страшно за то, как легко можно потерять этот внутренний огонь. Вспоминая что до прошлого лета я задумывался сам над этим…

Вечер опустился на город незаметно. Дочка, утомленная тренировкой, заснула почти мгновенно, оставив нас с Алисой в тишине гостиной. Я сидел на диване, уставившись в одну точку, а перед глазами все стояло серое лицо друга Лехи, да же не столько лицо сколько глаза.

Алиса вышла из ванной, кутаясь в свой любимый шелковый халат. Она подошла сзади, положила руки мне на плечи и легонько сжала их, пытаясь разогнать мое напряжение.

— Ты весь день сам не свой, — тихо сказала она, прижимаясь щекой к моей макушке. — Это из-за утреннего визита Алексея?

Я притянул её руку к своим губам, поцеловал ладонь и вздохнул. — Он хочет разводиться, Лис. Он пришел не то, чтобы посоветоваться, как я понял…он просто должен был услышать сам себя…Рассказал такое...У него за красивым фасадом — выжженная пустыня. Полтора года тишины. Он чувствует себя мертвым. Просто биоробот, который возит ребенка на кружки и оплачивает счета…сказал что умер внутри просто…

Алиса обошла диван и села на ковер у моих ног, положив руки мне на колени. Её глаза в полумраке казались огромными и очень серьезными.

— Это страшно, — прошептала она. — Потерять друг друга, не расставаясь физически. Знаешь, я ведь тоже иногда об этом думаю. О том, как легко превратиться в Маргариту. Уйти в быт, в телефон, в усталость от вечного «надо».

— Ты? — я удивленно посмотрел на неё.

— Да. Женщине иногда проще закрыться, чем признать, что искра гаснет. Но знаешь, почему у нас иначе? — она чуть сильнее сжала мои колени. — Потому что ты никогда не даешь мне «заснуть». Ты провоцируешь меня, ты требуешь моего внимания, ты иногда бываешь невыносимо требовательным и даже жестким в своих желаниях. И это... это заставляет меня чувствовать себя живой. Желанной. Не просто «мамой блондинки с зелеными глазами», а женщиной, от которой у мужа срывает крышу.

Я спустился к ней на пол. Мы сидели в тени, обнимая друг друга, и только свет от кухонной вытяжки слабо подсвечивал её профиль.

— Он сказал, что завидует нам…ну в смысле ребятам с работы… — продолжал я. — Тому, что они прячут засосы и т.д... А я сидел и думал: неужели всё, что нас держит — это только этот порок и страсть?

Алиса внимательно посмотрела на меня, а потом медленно распустила пояс халата. Он распахнулся, обнажая её тело, всё еще хранящее следы нашего бурного прошлого вечера.

— Нет, не только это, — она взяла мою руку и приложила её к своему сердцу. — Но это — наш клей. Наш секретный код. Понимаешь, Леха прав: когда ты перестаешь хотеть человека на уровне химии, ты начинаешь умирать… Маргарита не просто «залипает в инсте», она прячется там от реальности, в которой она больше не чувствует себя женщиной, просто один вопрос – была ли она таковой, или она всегда была такая, а он просто не видел этого…

Она придвинулась ближе, её дыхание стало горячим. — Давай пообещаем друг другу... что если когда-нибудь я начну «засыпать», если я стану холодной или безразличной — ты не уйдешь на кухню пить кофе в одиночестве. Ты возьмешь меня за волосы, заставишь смотреть в свои глаза, и напомнишь, чья я женщина. Жестко, без извинений. Не дай мне превратиться в тень, слышишь?

Я обнял её, чувствуя, как внутри закипает странная смесь нежности и той самой первобытной защиты. Я понял, что Лехин кошмар — это не просто его личная беда, это предупреждение мне и наверное не только мне...

— Обещаю, — выдохнул я ей в губы.

В ту ночь наша близость была другой. В ней не было игры, это была отчаянная, почти болезненная попытка доказать друг другу, что мы живы. Мы любили друг друга так, словно завтра мир мог исчезнуть, и единственным доказательством нашего существования были эти прикосновения, эти стоны, заглушенные подушкой, и это бешеное биение двух сердец в одно.

Когда всё закончилось, и Алиса уснула, уткнувшись мне в плечо, я долго лежал и смотрел в потолок. Я думал о том, что завтра позвоню Лехе. Не знаю, что я ему скажу, но я точно не оставлю его один на один с его третьим этажом.

На следующее утро я увидел её во дворе. Маргарита стояла у своей машины, безупречно прямая, в кашемировом пальто цвета горького шоколада. Огненные волосы были собраны в идеальный узел. Она выглядела как картинка из Pinterest — холодная, дорогая и абсолютно недосягаемая.

Я подошел, когда она укладывала сумку сына на заднее сиденье.

— Марго, привет. Есть минута? — я старался, чтобы голос звучал повседневно, но она, видимо, почувствовала мой настрой. Она медленно выпрямилась, и в её глазах на мгновение мелькнула тень — не то страха, не то глухой усталости.

— Привет. Если ты о вчерашнем визите Алексея, то я знаю, что он был у тебя. У него на лице всё написано.

Мы отошли к детской площадке, которая в этот час была пуста. Я не знал, с чего начать. Нельзя просто сказать женщине: «Твой муж хочет выйти в окно, потому что ты превратила его жизнь в морг или трахайся с ним дура».

— Марго, Леший, ну в смысле Леха… он не просто мой друг. Мы выросли вместе. Я никогда не видел его таким... раздавленным. Он говорит, что вы стали чужими. Что между вами — стена.

Маргарита усмехнулась. Это была горькая, сухая усмешка. Она достала тонкую сигарету, хотя я знал, что она не курит при детях.

— Чужими? — она посмотрела на свои руки с идеальным маникюром. — А он не говорил тебе, как это произошло? Леша — замечательный человек. Он надежный, как скала. Он возит Колю на теннис, он старается нас обеспечить, он покупает мне белье... Но знаешь, в чем проблема? Он покупает белье «для себя». Чтобы я была красивой декорацией в его сценарии « мужчины».

Она затянулась и выпустила дым в морозный воздух.

— Он говорит, что я залипаю в телефоне. Да, я залипаю. Потому что там есть жизнь, которая не требует от меня быть «идеальной функцией». Он приходит домой и ждет, что я включусь, как прибор. А я... я просто устала быть вечным донором. Он хочет страсти? А он пробовал хотя бы раз спросить, чего хочу я, прежде чем тянуть меня в постель? Мы не занимаемся сексом не потому, что я его не хочу. А потому, что я не хочу чувствовать себя обязанной, да и кому в принципе это нужно? Для него всегда мало.

Марго! — перебил я. — Он любит тебя. Он верный, он не изменил тебе ни разу за тринадцать лет.

— Вот именно! — она вдруг сорвалась на шепот, и её глаза подозрительно блеснули. — Он не изменил, потому что он «правильный». Он всё делает правильно. И от этой правильности хочется выть. Ты смотришь на него и видишь героя, а я вижу человека, который боится собственных демонов и потому прячет их за приличиями. Ты знаешь, почему я завидую да же твоей Алисе?

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде я увидел ту же бездну, что и у Лехи. Я завидую тому, что ты видишь в Алисе не только «маму своего ребенка». Ты видишь в ней женщину, которую можно и нужно... ломать, завоевывать, менять. Ты даешь ей право быть плохой. Думаешь тут во дворе не слышно ее яростных криков, и матюков - когда вы ругаетесь или…ну ты сам понимаешь…А Леша... он хочет, чтобы я не была святой. Я не могу так, с какой стати я должна присылать ему эти фотки себя, пркедставь - он пару раз фоткам меня душе, кретин просто, я не такая. Он говорил что хочет инициативы от меня, а сам да же не разу не предложил куда нам втроем поехать на выходные или пойти, ни разу, понимаешь…

— Я домохозяйка, да. Но ты хоть представляешь, сколько сил уходит на то, чтобы этот идеальный фасад, которым он должен и обязан просто гордится, существовал? Уборка, бесконечные кружки, логистика, счета... Я просто выгораю к вечеру. А у меня мигрени, настоящие, от которых хочется голову в подушку спрятать и не слышать ни одного звука. И тут приходит он — со своим «смыслом жизни». Да к черту блин, это ведь не самое главное в жизни, верно? Она посмотрела на меня, прямо в глаза…я отвернулся…что было ей сказать…

Марго выразительно посмотрела на окна своего третьего этажа.

— Для него секс — это какая-то панацея, доказательство того, что он еще «ого-го». Но мир не крутится вокруг его эрекции. Он сам себе всё это придумывает, накручивает драму там, где её нет. У нас нормальная семья! Мы целуемся, мы вместе воспитываем сына, у нас всё стабильно. Но ему мало. Ему нужно, чтобы я горела, когда я хочу просто тишины и чтобы меня никто не трогал. Он просто не понимает, что «нормально» — это уже очень много в наше время. Он ищет какой-то киношный надрыв, а я просто хочу, чтобы он хотя бы раз запомнил, какую смесь для блинов нужно купить, не переспрашивая меня трижды из магазина.

Я слушал её и чувствовал, как внутри завязывается узел. Я видел перед собой двух людей, которые говорят на разных языках. Для Лехи отсутствие страсти было медленной смертью…, для Марго — его требование этой страсти было лишней, изматывающей нагрузкой к её и без того тяжелому дню.

— Он преувеличивает, — отрезала она. — Это просто кризис среднего возраста. Поболит и пройдет. Главное, чтобы он глупостей не наделал со своим своим разводом. Кому он нужен в сорок пять со своими депрессиями?

Она бросила сигарету и раздавила её каблуком.

— Передай ему... хотя нет, ничего не передавай. Если он решит уйти — я не буду его держать.

Она села в машину и уехала, оставив меня стоять на пустой площадке. Я понял, что правда Лехи и правда Марго — это две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Он умирал от её холода, а она замерзала от чего то тоже, только не понятного мне...

Я вернулся домой, где Алиса уже жарила блины, напевая какой-то мотив. Я подошел к ней, обнял за талию и прижался лбом к её лопаткам.

— Что такое? — обернулась она, почувствовав мое состояние.

— Ничего, — сказал я, вдыхая запах её волос. — Просто... давай никогда не будем «правильными». Пообещай мне. Пусть весь этот мир катится к черту со своими правилами, моралью и прочим дерьмом, просто пообещай, что мы никогда и ни за что не станем «правильными как все они» ….

Алиса долго молчала, помешивая кофе, пока я рассказывал наш диалог с Марго — Знаешь, что самое страшное в словах Марго? — наконец сказала она. — То, что она по-своему права. Быт действительно убивает. Мигрени — это убийственно больно. Забывчивость мужа — бесит. Но она совершает главную ошибку: она обесценивает его боль. Она называет его нужду в близости «придумкой». Она не понимает, что для любого мужчины секс — это единственный способ почувствовать, что он всё еще живой человек, а не просто «банкомат или водитель», ну по крайней меря я, с недавнего времени, в этом уверена…на ее губах заиграла улыбка и щеки покрылись легким румянцем…

Алиса подошла ко мне и обняла за шею, заглядывая в глаза. — Она думает, что всё «нормально», пока в доме чисто и счета оплачены. Но «нормально» — это первый шаг к тому, чтобы стать чужими людьми. Леха не «придумывает», он просто кричит о помощи, а она затыкает уши своими делами.

Я прижал Алису к себе, и в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Страшно от того, как легко рациональность и бытовая логика могут задушить то, что делает нас счастливыми.

— Давай договоримся, — тихо сказал я Алисе. — Если я когда-нибудь стану «невнимательным и забывчивым», а ты начнешь прятаться от меня за какими либо занятиями — давай лучше будем ругаться, бить посуду и выплескивать всё, но не превращать нашу жизнь в это «нормально».

Алиса грустно улыбнулась: — Для этого, мой дорогой, нам и нужно иногда вытряхивать из себя всю эту «нормальность» и помнить, кто мы на самом деле под слоем повседневной пыли, давать волю своим чертям и самым пусть и больным фантазиям…

Дом погрузился в ту глубокую, синюю тишину, которая наступает лишь после полуночи. В детской давно затихло дыхание дочки, а за окном город замер под тонким слоем инея. В спальне не было света, кроме бледного лунного диска, разрезавшего тьму и ложившегося серебряными полосами на измятые простыни.

Алиса стояла у окна, обнаженная и освещенная лунным светом (практически Булгаковская Маргаритта) глядя на пустой двор, где еще утром стоял раздавленный Леха и холодная, как мрамор, Маргарита. Её силуэт в полумраке казался нереальным, словно вырезанным из ночного тумана.

Я подошел сзади. Я не спрашивал разрешения. Я просто помнил её просьбу: «Не дай мне превратиться в тень». Мои руки легли на её плечи, и я почувствовал, как она вздрогнула — не от страха, а от узнавания той самой «неправильной» энергии, которую мы оба так жаждали сохранить.

— Ты позвонил ему? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Да. Постарался напомнить ему о том, что он мужчина, а не мебель.

Алиса медленно повернулась. В слабом свете свечей её глаза казались бездонными колодцами, полными древней, первобытной женской силы. Она шагнула ко мне... Она была прекрасна в своей «неправильности». Растрепанные иссиня-черные локоны, лукавая улыбка и этот взгляд — вызов всему миру с его скучными правилами. Я подошел вплотную, чувствуя, как воздух между нами буквально наэлектризовался.

Мои руки легли на её талию, пальцы ощутили бархатистую теплоту её бедер. Алиса прерывисто вздохнула и подалась вперед, вжимаясь в меня всем телом. Её «фарфоровая» кожа в свете свечей казалась золотистой, живой, пульсирующей.

— Покажи мне... — прошептала она, обвивая мою шею руками и заставляя склониться к её губам. — Покажи, что мы никогда не замерзнем.

И я показал. Это была не просто страсть — это была клятва.

Я подхватил её, чувствуя её вес, её податливость и одновременно — её силу. Когда её спина коснулась прохладной простыни, а я навис над ней, мир окончательно перестал существовать.

Я целовал её ключицы, спускаясь ниже, к нежной груди, чувствуя, как её сердце бьется под моими губами, словно пойманная птица. Алиса выгибалась под моими прикосновениями, её стоны заполняли комнату, сплетаясь в единый ритм с моим дыханием. Она была жадной, требовательной, она вела меня за собой в ту глубину, где нет имен и званий, только два существа, нашедшие друг друга в бескрайней пустоте.

Каждое движение было детальным, осознанным, наполненным тем самым смыслом, который Леха потерял, а мы хранили как величайшее сокровище. Её ноги, сильные и стройные, переплелись с моими, удерживая меня, не давая отстраниться ни на миг. В этот момент мы были не просто мужем и женой — мы были соучастниками самого прекрасного преступления против серости бытия.

Когда шторм утих, оставив нас опустошенными и бесконечно близкими, мы лежали в обнимку, глядя на луну в окне.

— Знаешь... — Алиса прильнула к моему плечу, её голос был сонным и счастливым. — Я очень надеюсь, что он тебя услышал.

Я улыбнулся, вдыхая аромат её волос. Мы не могли спасти весь мир, но мы могли согреть друг друга. И, возможно, этот огонь был достаточно ярким, чтобы осветить дорогу кому-то еще.

— Мы никогда не станем тенями, Лис, — прошептал я, закрывая глаза. — Я тебе обещаю.

За окном наступило воскресенье. Другое. Живое. Наше.

Завтра будет новый день: завтраки, кружки, счета и забытые продукты. Но теперь я знал точно: как только солнце скроется за горизонтом, мы снова сорвем с себя эти социальные маски и вернемся туда, где нет правил — только мы и наша страсть.

Лехи не стало через месяц, инсульт. Он припарковался вечером возле дома и больше не вышел из машины...

Похороны прошли тихо и практически молча, мало кто остался на поминки, видимо коллеги простились и дальше по делам поехали, а друзей он особо не нажил… Я не стал оставаться, потому что понимал настоящую причину этого события. Смотреть на Марго я не хотел, потому что откровенно боялся что могу ей все рассказать детально и в красках…или просто двинуть по лицу… Он сам себя довел и понимая это или нет сам приблизил этот конец…

Дома, когда я прошагав два часа, сам по улицам, сознательно делая широкие круги и удлинняя дорогу, что бы осмыслить то что произошло… я просто повалился в кресло, а Алиса, сев мне на колени тихо и молча обняла положив голову на плече… Через какое то время я поцеловал ее в щеку, и просто в ушко прошептал – Я люблю тебя больше всего на свете, моя ведьма…больше всего на свете...и пошел этот мир куда подальше со всей своей моралью и жизненными принципами…Леха был прав, важно быть нужным кому то, желанным и просто жить...