День тянулся невыносимо медленно, словно время специально замедлило ход, чтобы они успели прочувствовать каждую крупицу нарастающего напряжения. В воздухе квартиры висело не просто ожидание – висел ритуал.

Маша приняла душ долгий, тщательный, как перед операцией. Когда она вышла, завернувшись в полотенце, кожа её горела розовым, от неё парило чистотой и легкими нотами дорогого крема для тела. Она не стала сушить волосы феном, оставила их влажными тёмными прядями на плечах.

Костя в это время совершал свои ритуалы. Он проверял свечи (новые, тёмно-бордовые, в низких тяжёлых подсвечниках), перебирал плейлист (нашёл что-то ещё более абстрактное, атмосферное, без малейшего намёка на лирику, только биты и далёкие электронные эхо). Поставил на тумбочку в спальне коробку с новыми, ещё не распакованными презервативами – символ выбора, который, как они договорились, не будут использовать. Рядом – бутылку с водой и два чистых бокала.

Он вышел в гостиную и застал Машу стоящей перед большим зеркалом в прихожей. Полотенце она сбросила. На ней было то самое красное бельё.

Оно выглядело ещё более вызывающе на её обнажённой коже, чем в магазине. Алый гипюр кричал, подвязки впивались в бёдра, подчёркивая их хрупкость. Она стояла, изучая своё отражение, не стыдясь, а оценивая — как оружие. Потом надела сверху тонкий шёлковый халат чёрного цвета, который не скрывал, а лишь драпировал, намекал.

— Ну как? — спросила она, поймав его взгляд в зеркале.

— Убийственно, — честно ответил Костя. Он имел в виду и бельё, и её.

Еще было время. Они сели на диван в гостиной. Не прижимаясь друг к другу, а на расстоянии, позволяющем видеть лицо собеседника. Выпили по небольшому бокалу виски — не для храбрости, а для того, чтобы сбить остроту, сделать края ожидания чуть более размытыми.

— Страшно? — спросил Костя первым, глядя на золотистую жидкость в стакане.

Маша задумалась, крутя бокал в пальцах.

— Не так, как в прошлый раз. Тогда боялась себя. Боялась того, что откроется. Теперь... теперь боюсь, что не откроется достаточно. Что я себя сдержу. Или что ты... — она посмотрела на него, —. ..сдержишься. Перестанешь быть тем... диким, который был у машины. Или в прошлую пятницу.

Её слова задели его за живое. Он понял: она ждала не просто повторения. Она ждала эскалации. И для неё он был частью этого «топлива».

— Я не сдержусь, — сказал он, и это было обещанием самому себе. — Если ты не сдержишься.

— Я не буду, — просто ответила она.

Она помолчала, потом, глядя куда-то мимо него, добавила:

— Сегодня я заметила за собой новое чувство. Не возбуждение даже. А... собственничество. К тебе. Я думала о том, как он будет на меня смотреть, и ловила себя на мысли: «Он может смотреть. Но трогать — только с моего и твоего разрешения. И кончить — только куда я скажу». Это странно. Вроде бы я та, кого будут использовать. А чувствую себя хозяйкой положения.

Костя кивнул. Он понимал. Это было зеркально его чувству власти, но с её, женской стороны.

— У меня тоже новое, — признался он после паузы. — Раньше была азартная дрожь. Ожидание зрелища. Сейчас... сейчас я жду не зрелища. Я жду ощущения. Того самого, что было потом, на следующий день. Когда всё внутри гудело. Когда мы... говорили. Когда ты была вся моя, но в тебе было что-то от него. И это «что-то» делало тебя в тысячу раз острее. Я хочу этого «гула» снова. Даже ценой... ну, той ярости, что была в начале.

Она улыбнулась, и в улыбке было понимание.

— Значит, мы оба хотим не секса, — заключила она. — Мы хотим... сильных эмоций. Очень сильных. Которые можно получить только так, рискуя всем.

— Да, — согласился он. — Рискуя, но... вместе. В этом разница.

Тишина снова стала комфортной. Они сидели, каждый отмечая в себе эти новые, сложные эмоции: её – власть через разрешение, его – жажду интенсивности через разделённую похоть. Они больше не были просто мужем и женой, затеявшими смелый эксперимент. Они стали соучастниками, сообщниками по особо изощрённому преступлению против обыденности, и эта связь была теперь прочнее, страшнее и интимнее, чем просто брак.

Они услышали тихий, но чёткий звук лифта, остановившегося на их этаже. Потом — шаги в коридоре. Никто не позвонил в дверь. Они договорились, что она будет открыта.

Маша сделала последний глоток виски, поставила бокал. Её лицо стало сосредоточенным, как у актрисы перед выходом на сцену. Она встретилась взглядом с Костей. В её глазах не было вопроса. Была готовность. И приглашение следовать за ней.

Костя встал. Его сердце колотилось, но не от страха. От предвкушения того «гула», того накала, той новой, неизведанной грани их отношений, которая вот-вот должна была проявиться. Он кивнул ей.

Шаги за дверью замерли. Тишина в прихожей стала абсолютной, напряжённой до звона в ушах. Маша медленно поднялась с дивана. Шёлк халата зашуршал, обрисовывая линии тела под тканью. Она не пошла открывать. Она пошла в спальню, бросив Костю через плечо:

— Пусть войдёт сам. И подождёт здесь. Я... я выйду.

Это был новый штрих. Не встреча в гостиной с бокалом вина. Не попытка сгладить неловкость. Это был прямой вход в спектакль, минуя увертюру. Костя остался один в гостиной. Он слышал, как щёлкнула дверная ручка. Лёгкий скрип петель. Холодный воздух с лестничной площадки на секунду ворвался в тёплый коридор.

Артём вошёл. Он был в том же, что и в прошлый раз: тёмные джинсы, тёмная рубашка навыпуск. Но на этот раз в его позе, в том, как он снял куртку и аккуратно поставил сумку с бутылкой у зеркала, читалась не робость, а сосредоточенная готовность. Солдат, явившийся на пост. Он встретился взглядом с Костей и слегка кивнул — не как друг или гость, а как участник, подтверждающий своё присутствие.

— Она выйдет, — просто сказал Костя, жестом приглашая в гостиную.

Артём прошёл, сел в кресло. Не на диван. Снова соблюдая дистанцию, но на этот раз без неуверенности. Он знал, зачем пришёл. И, судя по его взгляду, скользнувшему в сторону тёмного проёма коридора, ведущего в спальню, ждал этого.

Минута тянулась вечно. Потом в коридоре зажёгся свет – не яркий, а тот самый, приглушённый, из спальни. И в луче этого света появилась Маша.

Она вышла не сразу. Сначала в проёме возник её силуэт. Затем она сделала шаг вперёд. Она сняла халат. Стояла перед ними в одном только красном белье, в свете, падающем сзади, которое превращало гипюр в тлеющие угли на её коже. Она не улыбалась. Не кокетничала. Она стояла, положив руки на бёдра, прямо, почти вызывающе, позволяя им смотреть. Её волосы были слегка влажными, губы – подкрашенными тёмным блеском.

Это был не просто выход. Это была презентация. Объекта желания. Их общего решения.

Костя, сидя на диване, почувствовал, как сжимается всё внутри. Не от ревности в чистом виде. От гордости. От осознания, что это его женщина, и она делает это по их с ним правилам. И от дикого возбуждения, видя, как глаза Артёма расширяются, как он замирает, буквально затаив дыхание. Не было «охуения», как в прошлый раз. Был голод. Чистый, признательный, почти благоговейный голод.

Маша перевела взгляд с Артёма на Костю. Её глаза спрашивали: «Ну?». Он едва заметно кивнул. Да. Всё правильно.

Тогда она повернулась и, не говоря ни слова, пошла обратно в спальню. Её уход был таким же значимым, как и появление. Приглашением следовать.

Артём встал. Он посмотрел на Костю, спрашивая разрешения. Костя поднялся с дивана, сделал жест рукой: «После тебя». Они не были хозяином и гостем. Они были двумя участниками, входящими на священную для третьего территорию.

Они вошли в спальню. Маша уже лежала на кровати. Не в центре, а с краю, на боку, подперев голову рукой. Бельё пылало на ней в свете свечей. Она смотрела на них, входящих, как королева на вассалов.

Костя остановился у изголовья, заняв позицию наблюдателя и судьи. Артём замер у края кровати, его взгляд был прикован к Маше.

— Ну что, — тихо сказала Маша, и её голос прозвучал в тишине мягко, но властно. — Показывайте, чему научились за неделю ожидания.

Она не сказала «начните». Она сказала «показывайте». Это был спектакль. И она была главным критиком.

Артём сделал первый шаг. Он подошёл, опустился на колени у кровати, и его рука потянулась не к её груди, не к бёдрам, а к её щиколотке. Он снял с её ноги туфельку на высоком каблуке, который она надела, видимо, пока они ждали в гостиной. Потом другую. Ритуал начался. Снизу вверх. С почтительного обнажения ступней. Потом его пальцы скользнули по её икре, к колену, к той самой красной подвязке. Он коснулся её, провёл по резинке, как бы изучая застёжку.

Маша не шевелилась. Она смотрела на Костю. А Костя смотрел на руки Артёма на её коже. И внутри него зажглось то самое, обещанное, дикое и сладкое пламя. Оно начиналось.

Комната дышала теплом свечей и запахом её парфюма, смешанным с лёгким, мужским запахом кожи и ожидания. Артём, опустившись на колени, продолжал свой медленный путь. Его пальцы, тёплые и уверенные, скользили по её икре к подколенной впадине, вызывая у Маши лёгкую, непроизвольную дрожь. Он дотронулся до застёжки подвязки на её правом бедре, но не расстегнул. Просто коснулся, как бы обозначая своё право, дарованное молчаливым согласием всех троих.

Потом он поднял взгляд на Машу. Она лежала, не шевелясь, её глаза, казалось, смотрят сквозь него, прямо на Костю, стоявшего в ногах кровати. Но Артём поймал этот взгляд и спросил без слов: «Можно?»

— Костя, — позвала Маша тихо, не отрывая глаз от мужа. — Он спрашивает разрешения. Разрешишь ему дотронуться до меня?

Её слова, озвучивающие немой диалог, были хуже любого прикосновения. Они вонзились в Костю, смешивая ревность с властью. Он был швейцаром у дверей её тела.

— Разрешаю, — сказал Костя, и его голос звучал глухо, но твёрдо. — Но медленно. Покажи мне, как это делается.

Артём кивнул, принимая правила. Его руки поднялись к её бёдрам, скользнули по алым подвязкам к самому краю трусиков. Он наклонился и, не касаясь губами кожи, подышал тёплым воздухом на тот участок кожи, где красная нить исчезала между её ягодиц. Маша сдавленно вдохнула.

Затем Артём встал. Он понял, что первый акт касаний окончен. Теперь была очередь другого уровня близости — взаимного обнажения. Он начал раздеваться сам. Не спеша, глядя то на Машу, то на Костю, как бы отчитываясь. Снял рубашку, обнажив тот самый подтянутый торс, который Маша описывала как «спортивный». Расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами. И встал перед ними полностью обнажённый.

Его член был возбуждён, как и ожидалось. Большой, ровный, с выраженной, мощной головкой. Он стоял, не прячась, и Костя, наконец, увидел его вблизи, при полном свете, без полутонов прошлой встречи. Маша была права. Он был... впечатляющим. И в этом факте не было уже унижения, только холодная констатация и щекочущий нервы азарт.

— Теперь ты, — сказала Маша Косте, переведя на него взгляд. Её голос был нежным, но в нём звучал приказ. — Покажи ему, кто здесь главный. Разденься.

Костя, не спуская глаз с Артёма, стал снимать с себя одежду. Его движения были медленными, осознанными. Он сбросил футболку, обнажив своё, более грубое, покрытое татуировками и шрамами тело — тело отца, мужа, воина, а не спортсмена. Расстегнул брюки. И вот он стоял напротив Артёма, тоже обнажённый, тоже возбуждённый. Два самца перед самкой. Но динамика была иной. Костя не соревновался. Он демонстрировал право собственности.

— Хорошо, — прошептала Маша, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — А теперь... подойди, Артём.

Тот сделал шаг к кровати. Маша приподнялась на локтях.

— Сними с меня это, — она кивнула на свой лифчик. — Но только лифчик. Трусики... — она повернула голову к Косте, и на её губах появилась та самая, хитрая улыбка, —. ..снимет мой муж.

Артём, повинуясь, осторожно наклонился. Его пальцы нашли застёжку на спине. Ловко, одним движением, он расстегнул крючки. Алый лифчик ослаб. Он взялся за бретельки и медленно, с почти театральной нежностью, стянул их с её плеч, а затем и сам лифчик с её груди. Грудь Маши, освобождённая, слегка подпрыгнула. Сосочки были твёрдыми, тёмно-розовыми на фоне бледной кожи. Артём замер на секунду, просто глядя, и в его взгляде было чистое, почти художественное восхищение.

— Теперь твоя очередь, дорогой, — сказала Маша Косте, лёгким движением скинув лифчик с кровати на пол.

Костя подошёл к ней с другой стороны. Он сел на край кровати рядом с ней, так близко, что его бедро касалось её бока. Его взгляд скользнул по её обнажённой груди к той самой красной ниточке на её бёдрах. Он протянул руку. Не к застёжке подвязки, а прямо к узкой полоске ткани стрингов. Он взялся за неё пальцами, прямо над её лобком, там, где ткань была чуть влажной от её возбуждения.

— Подними бёдра, — тихо приказал он ей.

Маша послушно приподняла таз. Костя, глядя ей прямо в глаза, потянул красную ткань вниз, освобождая её от самой интимной части. Он стянул трусики до колен, а затем сбросил их на пол. Теперь она лежала полностью обнажённая между двумя обнажёнными мужчинами. Следы от подвязок алели на её бёдрах, как клеймо.

И вот он, момент, который Костя невольно ждал и которого боялся. Артём, все ещё стоящий у кровати, сделал шаг ближе. Его член теперь находился в сантиметрах от её ноги, а если бы она повернулась – и от её лица. Костя сидел так, что видел эту мощную, тёмную плоть на фоне белого постельного белья и её бледной кожи в непосредственной близости. Он видел каждую прожилку, каждую деталь. Видел, как тот пульсирует в такт чужому сердцебиению.

Тишину нарушила сама Маша. Она медленно провела рукой по своему животу, а затем потянулась и коснулась тыльной стороной пальцев члена Артёма. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Красивый, — прошептала она, и её слова были обращены не к Артёму, а к Косте. Как будто она делилась впечатлениями от произведения искусства. — Правда?

Костя мог только кивнуть, его горло было пересохшим. Да. Красивый. Чужой. И вот он здесь, в их спальне, с их разрешения. И всё только начиналось.

Прикосновение Маши к члену Артёма было как щелчок выключателя. Что-то щёлкнуло в атмосфере комнаты, напряжение из ожидающего стало действенным. Маша не стала задерживать взгляд на Артёме. Она медленно поднялась и села на край кровати, лицом к ним обоим. Её поза была удивительно естественной, несмотря на полную наготу. Она протянула руку к Косте, сидевшему рядом, притянула его к себе и поцеловала. Это был долгий, глубокий поцелуй, не театральный, а настоящий, полный странной смеси нежности и соучастия в грехе.

Затем она отвела губы на сантиметр, и её шёпот, горячий и влажный, проник прямо в его ухо, сквозь шум собственной крови:

— Смотри. Смотри хорошенько. Как твоя шлюха... сосёт член другого мужчины. Ты же этого хотел. Хотел видеть. Вот и смотри.

Она отпустила его, и её лицо, когда она отстранилась, было сосредоточенным, почти суровым. Она повернулась к Артёму, который стоял, замерший, в полушаге от неё. Она посмотрела на его член, потом подняла глаза на его лицо. Не было смущения, не было просьбы. Был тихий, властный призыв.

Маша опустилась с кровати на колени на ковёр между ними. Она оказалась лицом к лицу с возбуждённой плотью Артёма. Костя, сидя на кровати, был теперь не сбоку, а почти прямо за ней, видя её спину, линию позвоночника, как она склоняет голову.

Она не стала сразу брать его в рот. Она взяла член Артёма в руку, обхватила пальцами, изучила вес и плотность. Потом поднесла к своим губам и, не отрывая взгляда от Кости (она смотрела на него поверх своего плеча), коснулась головки кончиком языка. Легко, как бы пробуя.

Артём резко вдохнул, его живот втянулся. Но он стоял смирно, позволив ей вести игру.

Маша продолжила. Она обхватила губами головку, сделала первый неглубокий захват, затем углубила его. Её движения были медленными, методичными, но не неумелыми. Она словно демонстрировала технику. И всё это время её глаза, тёмные и огромные, были прикованы к лицу мужа. Она ловила каждую его эмоцию: боль, азарт, шок, возбуждение.

Костя смотрел, как его жена, женщина, с которой он делил жизнь, берёт в рот у другого мужчины. Видел, как её щёки втягиваются, как двигаются скулы, как её губы плотно обхватывают чужую плоть. Видел, как член Артёма исчезает в её рту и появляется снова, блестящий от слюны. Звук был тихим, хлюпающим, неприличным и невероятно громким в тишине комнаты.

Маша ускорилась. Одна её рука ласкала мошонку Артёма, другая легла на собственное бедро, как будто для устойчивости. Её дыхание стало прерывистым. Она оторвалась на секунду, чтобы перевести дух, и снова посмотрела на Костю.

— Нравится вид? — выдохнула она хрипло, и по её подбородку стекала тонкая струйка слюны. — Говори.

— Да... — вырвалось у Кости, и это было правдой. Это было самое порочное и самое возбуждающее зрелище в его жизни.

— Тогда смотри дальше, — приказала она и снова наклонилась, на этот раз взяв Артёма глубже, до самого горла. Она заставила себя, её глаза наполнились слезами от усилия, но она не останавливалась. Она сосала его с отчаянием и мастерством, которое, казалось, родилось в ней за неделю ожидания.

Артём уже не мог стоять неподвижно. Его бёдра начали подаваться навстречу её губам мелкими, сдерживаемыми толчками. Его лицо было искажено наслаждением, он смотрел на её голову, но Костя видел, что взгляд его расфокусирован. Он был в её власти. В их власти.

Костя сидел и смотрел. И внутри него бушевала буря. И в центре этого шторма была не ревность, а какое-то запредельное, почти мистическое чувство обладания. Он обладал этим зрелищем. Он обладал её унижением, её смелостью, её похотью. Он даровал ей это, и она принимала его дар, одаривая его в ответ этим видом. Это был замкнутый круг безумия, и они кружились в нём вместе.

И когда Артём, с подавленным стоном, кончил ей в рот, Костя увидел, как её горло совершает глотательное движение. Она не отпрянула. Она приняла всё, держа его член в руке, пока последние спазмы не стихли. Потом медленно отпустила, вытерла тыльной стороной ладони губы и, всё ещё на коленях, повернулась к мужу. На её лице не было триумфа. Была усталость и глубокая, бездонная преданность.

— Твой ход, хозяин, — прошептала она. — Она сделала, что ты велел. Теперь твоя очередь распорядиться своей шлюхой.

Слова Маши повисли в воздухе, густые и влажные. «Твой ход, хозяин». Костя медленно сполз с кровати на колени перед ней. Их лица оказались на одном уровне. Он видел её размытую помаду, блестящие глаза, капельку чего-то белого в уголке её рта. Его шлюха. Его жена.

И тогда Маша сделала нечто, отчего всё внутри Кости перевернулось. Она резко придвинулась и впилась губами в его губы. Поцелуй был не просто страстным. Он был шокирующе откровенным. Он был влажным, жарким и на её языке, на её губах, в глубине её рта Костя почувствовал явный, горьковато-солёный привкус. Привкус чужой спермы. Она целовала его, делилась им, втирала ему в губы, заставляя слиться с этим вкусом, принять его как часть себя, как часть их общей реальности.

Он хотел отшатнуться, но её руки вцепились в его волосы, не отпуская. Она целовала его так, будто хотела передать ему всю суть произошедшего, всю грязь и весь кайф. Когда она наконец отпустила, они оба тяжело дышали. На губах у Кости осталось её помада и тот самый, теперь уже знакомый, чужой вкус.

— Моя, — хрипло выдохнула она, глядя ему в глаза. — Вся. Всё, что во мне есть.

Он мог только кивать, его разум был пьян от этого поцелуя.

Рядом стоял Артём. Он не ушёл, не отошёл. Он стоял и смотрел на них, на этот безумный поцелуй. Его член, уже мягкий, снова начинал наполняться кровью от зрелища. Он медленно, почти бессознательно, начал дрочить себя, глядя на Машу, целующую мужа с его спермой во рту.

Маша заметила это движение краем глаза. Не отрываясь от Кости, она протянула руку и накрыла ладонь Артёма на его члене своей рукой. Помогла ему. Её пальцы сомкнулись вокруг его, задавая ритм. Потом она повернула голову к Косте, её губы в сантиметре от его.

— Потрогай его тоже, — прошептала она, и в её голосе была просьба и приказ одновременно. — Потрогай его член. Он... часть этого. Он часть нас сейчас.

Костя замер. Это было за гранью даже того, что он мог вообразить. Но её взгляд, полный безумия и доверия, не оставлял выбора. Медленно, будто во сне, он протянул руку. Его пальцы коснулись горячей, упругой плоти члена Артёма рядом с её пальцами. Он почувствовал пульсацию, текстуру кожи. Он и Маша теперь вместе дрочили другого мужчину, стоя на коленях перед ним. Артём закинул голову и глухо застонал, его бёдра начали двигаться навстречу их рукам.

— Видишь? — шептала Маша, её дыхание обжигало Костино ухо. — Он наш. В этот момент он наш. Мы им владеем.

Это был новый уровень. Тройственность не как «муж, жена и любовник», а как единый, извращённый организм. На несколько секунд они замерли в этой немой, пульсирующей связи.

Потом Маша отпустила член Артёма и мягко отстранила руку Кости.

— Теперь ляг, — приказала она Косте, указывая на кровать. — На спину. Головой к краю.

Костя, ошеломлённый, повиновался. Он лёг на спину так, что его лицо оказалось у самого края матраса. Маша встала над ним на колени, а затем развернулась и опустилась ему на лицо, спиной к нему. Её горячая, влажная киска прижалась к его рту. Он инстинктивно прильнул к ней языком, начал лизать, чувствуя смесь её соков и тот самый, всё ещё уловимый, чужой привкус.

— Да, вот так, — простонала она сверху и откинулась назад, упершись руками в его грудь для опоры. Она широко расставила ноги, обнажив себя полностью. Вид для Кости, лежащего под ней, был сюрреалистичным: снизу вверх он видел её грудь, запрокинутую голову, а между её широко расставленных ног — стоящего перед ней Артёма.

Артём подошёл вплотную. Его член, твёрдый и внушительный, оказался в сантиметрах от лица Кости. Костя видел его во всех деталях, чувствовал исходящее от него тепло. Он продолжал лизать Машу, а его глаза, широко открытые, смотрели прямо на этот член, который сейчас...

— Костя... — позвала Маша сверху, её голос был прерывистым от его ласк. — Можно? Можно ему меня трахнуть? Пока ты... вот так? Я хочу чувствовать вас обоих... совсем по-разному.

Её вопрос, полный доверия и развратной нежности, был последним ключом. Костя, с её соками на губах, с видом чужого члена перед лицом, кивнул, издав невнятный, согласный звук прямо в её плоть.

Артём, получив разрешение, положил руки на бёдра Маши для опоры и медленно, но уверенно вошёл в неё. Костя, лежащий под ними, почувствовал это вхождение. Он почувствовал, как тело Маши над ним напряглось и прогнулось, приняв внутрь себя другого мужчину. И он увидел это. Снизу он видел, как член Артёма исчезает в теле его жены и появляется снова, влажный и блестящий. Видел, как крупные яйца Артёма касаются его подбородка и щеки при каждом глубоком толчке. Чужой член иногда, при особенно резком движении, задевал его нос, щёку, оставляя на коже влажные, липкие полосы.

Это было абсолютное, тотальное погружение в ситуацию. Он не был наблюдателем. Он был частью этого треугольника, его основанием, его самой униженной и в то же время самой могущественной точкой. Он лизал свою жену, пока её трахал другой, чувствуя их обоих на своей коже, видя это вблизи, слыша их совместные стоны над собой. Мир сузился до этого треугольника из тел, запахов, звуков и невыносимого, шокирующего возбуждения, которое грозило разорвать его на части.

Ритм, заданный Артёмом, стал не просто движением, а пульсом вселенной, сосредоточенной в этой комнате. Каждый толчок отдавался в теле Маши и передавался через неё Костику, чьё лицо было прижато к её промежности. Запах секса, пота и её возбуждения был густым и сладким.

И тут Костя, движимый не осознанной мыслью, а животным порывом, сменил фокус. Его язык, выписывавший круги у входа в её влагалище, скользнул чуть ниже, к самому центру её стыда – к её анусу. Он прижался губами к этому тугому, тёплому колечку и начал лизать его, осторожно, но настойчиво.

Маша взвыла сверху. Это был звук, в котором смешались шок, запретное наслаждение и полная потеря контроля.

— О БОЖЕ, КОСТЯ! ТАМ! — её крик был не просьбой остановиться, а мольбой продолжить.

Её внутренние мышцы сжались вокруг члена Артёма, и он, подстёгнутый её реакцией, зарычал и усилил натиск. Теперь он трахал её с яростной, почти грубой силой, а Костя в это время лизал её анус, входя в неё самым интимным, самым табуированным способом, доступным ему в этой позе. Это была тройная пенетрация: член во влагалище, язык на анусе, а само зрелище и близость другого мужчины – в самое нутро сознания Кости.

Напряжение в нём достигло критической точки. Оно копилось с момента её первого поцелуя со вкусом спермы, с момента прикосновения к чужому члену, с этого невыносимо близкого вида. Он не мог больше сдерживаться. Его рука рванулась вниз, к своему собственному члену, который был твёрд, как сталь, и пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Несколько грубых, отрывистых движений – и он закричал, точнее, издал хриплый, сдавленный рёв прямо в её плоть. Сперма горячими, липкими толчками вырвалась из него, забрызгав ему собственный живот и грудь.

Его оргазм, казалось, стал спусковым крючком для них обоих. Маша, чувствуя, как Костя кончает, а её анус продолжают ласкать, содрогнулась в мощнейшей, продолжительной судороге. Она кричала, не сдерживая звука, её тело билось в конвульсиях, сжимаясь вокруг Артёма. И он, не выдержав такого двойного – физического и визуального – натиска, вжался в неё в последнем, глубоком толчке и замер, издав протяжный, счастливо-мучительный стон. Он кончал в неё, наполняя её собой, пока её собственный оргазм ещё не стих.

Наступила тишина, нарушаемая только их троичным, тяжёлым, прерывистым дыханием.

Потом Маша медленно, будто в трансе, приподнялась. Член Артёма, влажный и опустошённый, выскользнул из неё. И тут же, струйкой, а затем более обильным потоком, сперма начала вытекать из её растянутого, покрасневшего влагалища. Белые, густые капли упали прямо на лицо Кости, лежащего под ней. Они попали ему на щёку, на веки, на губы.

Маша, всё ещё дрожа, развернулась на нём. Она села на его грудь лицом к его ногам, так что её киска, из которой сочилась сперма, оказалась прямо над его ртом, а её лицо – у его пояса. Она не стала ничего вытирать. Она посмотрела на его член, всё ещё влажный от его же спермы, обвисший, но всё ещё полный. Потом она наклонилась и взяла его в рот.

Её движения были медленными, усталыми, но бесконечно нежными. Она вылизывала его, очищала, принимая в рот его же вкус, смешивая его со всем, что было сейчас у неё на губах и внутри. Это был акт не возбуждения, а очищения, благодарности и возвращения. Возвращения к нему. После всего. Через всю грязь, через всю чуждость – обратно к нему.

Костя лежал, чувствуя её вес на своей груди, её губы на своём члене, и свою же сперму, смешанную с чужой, на своём лице. Мир перевернулся, сошёл с ума и каким-то непостижимым образом вернулся на круги своя. Он был опустошён, унижен, вознесён и абсолютно, насквозь принадлежал ей. И она, судя по всему, — ему.

Артём, опустошённый, отступил на шаг и опустился на ковёр у кровати, прислонившись спиной к её боковине. Он смотрел, как они, муж и жена, в этой луже телесных жидкостей и предельной близости, находят друг друга. Как Маша, с спермой на губах, вылизывает живот Кости, а он, со следами её и чужого на лице, целует её в шею, в плечо, в макушку. Это был слишком интимный момент, даже для того, кто только что был внутри неё. В его глазах читалось не вожделение, а какое-то отстранённое, почти философское удивление и усталость.

Но вид их тел, слипшихся, перемазанных, их тихих стонов и поцелуев, снова зажёг в нём тлеющие угли. Его рука потянулась к члену, и он начал медленно дрочить, наблюдая за этим пост-коитальным ритуалом возвращения друг к другу.

Маша, почувствовав его взгляд, приподняла голову от живота мужа. Её глаза, влажные и сияющие, встретились с глазами Артёма. Она увидела его возбуждение. И улыбнулась — усталой, но благодарной улыбкой.

— Он снова хочет, — прошептала она Косте, целуя его в ключицу. — И я... я тоже ещё не всё. Ты позволишь?

Костя, лежавший в полусне от переизбытка чувств, кивнул. Сопротивляться уже не было сил, да и желания. Они были в самом эпицентре, и останавливаться было бы кощунством.

Маша медленно, как лунатик, сползла с него и подошла к Артёму. Она взяла его за руку, помогая подняться, и повела к кровати. Она уложила его на спину, а сама, развернувшись, села на него сверху, приняв его в себя. Она замерла на секунду, наслаждаясь ощущением заполненности, затем начала медленно, плавно двигаться, глядя при этом на мужа.

— Костя... — её голос был хриплым от криков. — Дай мне всё. Всё, что можешь. Вставь его... в мою попу. Пока он во мне... здесь.

Это была просьба, от которой у Кости перехватило дух. Он поднялся на колени за её спиной. Его пальцы, смазанные смесью соков, нашли её анус, уже расслабленный его языком. Он надавил, и Маша, издав сдавленный, высокий стон, подала бёдрами назад, помогая ему. Он вошёл в неё сзади, медленно, чувствуя невероятную тесноту и жар. И вот он был в ней, в самой её сокровенной глубине, в то время как спереди её заполнял Артём.

Маша замерла, разрываемая на части двойным проникновением. Её глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике. Затем она начала двигаться, и это движение было синхронной работой двух мужчин, входящих и выходящих в противоположных ритмах. Она потеряла дар речи, её стоны превратились в непрерывный, высокий, истеричный визг чистого, нефильтрованного удовольствия. Она была буфером, мостом, полем боя и алтарём одновременно.

Её визг, её полная, абсолютная потеря контроля, свела с ума обоих. Костя кончил первым, с рёвом, вжимаясь в неё до упора, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг него. Его спазм передался Маше и через неё – Артёму, который, не в силах больше держаться, кончил в неё второй раз за вечер, его тело выгнулось в дугу.

Наступила тишина, звонкая от звона в ушах. Маша обмякла, как тряпичная кукла, и оба члена выскользнули из неё. Она едва не рухнула вперёд, но Костя успел подхватить её и уложить между собой и Артёмом.

Они лежали, три немые, дышащие фигуры. Из Маши, из двух её теперь растянутых и покрасневших отверстий, густыми, медленными потоками вытекала сперма, смешиваясь на простыне.

Через несколько минут Артём пришёл в себя первым. Он поднялся, его лицо было бледным, опустошённым. Он начал молча одеваться. Маша открыла глаза и посмотрела на него.

— Подожди, — хрипло сказала она. — Дай мне... одно последнее.

Она приподнялась, подползла к нему и, пока он стоял, уже в брюках, но с расстёгнутой ширинкой, наклонилась и взяла его полувялый, всё ещё влажный член в рот. Она облизала его медленно, тщательно, почти с нежностью, очищая от остатков их общей ночи. Это был не акт страсти, а акт завершения. Ритуал закрытия.

Артём понял. Он мягко отстранил её, кивнул, не в силах вымолвить слова, и вышел из спальни. Вскоре они услышали щелчок входной двери.

Они остались вдвоём. В луже пота, спермы и невероятной близости. Маша перевернулась к Косте, прижалась к его липкой груди, и слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз.

— Это было... чудесно, — выдохнула она сквозь рыдания. — Страшно. Грязно. И... чудесно. Я никогда так себя не чувствовала. Никогда.

Костя, гладя её по волосам, кивал. Его голос тоже был сорванным. — Да. Я знаю. Я тоже.

Она вытерла слёзы, её взгляд стал серьёзным, вымаливающим.

— Костя... можно ещё одно одолжение? Последнее на сегодня.

Он смотрел на неё, не понимая, что ещё может быть после всего.

Маша медленно встала с кровати. Её ноги дрожали. Она встала на четвереньки на краю матраса, а затем выгнула спину, приняв позу «рака», высоко подняв ягодицы. Она обернула голову, чтобы видеть его, и раздвинула себя пальцами, обнажая два своих растёгнутых, опустошённых отверстия, из которых по её бёдрам и внутренней стороне ног стекали белые, густые потоки.

— Смотри, — прошептала она. — Это всё, что от него осталось. Всё, что от нас осталось. И я хочу... чтобы ты вылизал это. Всё. Отсюда и отсюда. — Она ткнула пальцем сначала в одно отверстие, потом в другое. — Чтобы ничего чужого во мне не осталось. Чтобы всё было только твоим. Даже эту грязь. Особенно эту грязь. Пожалуйста.

Костя смотрел на этот шокирующий, непристойный и бесконечно доверительный вид. Он понял. Это был не просто секс. Это была последняя стадия очищения через максимальное падение. Она предлагала ему стать тем, кто поднимет её с самого дна, приняв всю её грязь в себя, в буквальном смысле. Он медленно сполз с кровати и опустился на колени позади неё. И, как верный пёс, как жрец, как последняя любовь в этом аду наслаждения, он приник губами к её телу, чтобы начать своё последнее служение этой ночи.

***

Утренний свет, чистый и холодный, лился в кухонное окно, безжалостно освещая крошки на столе, пустые чашки и их лица – слегка опухшие, с тёмными кругами под глазами, но странно просветлённые. Они сидели друг напротив друга, кутаясь в халаты, и пили крепкий чай, будто пытаясь согреть не тело, а душу, выстуженную за ночь.

Тишина была не неловкой, а тяжёлой, насыщенной невысказанными образами, которые всплывали при каждом мимолётном касании взглядом. Костя крутил пустую чашку в руках, не решаясь поднять глаза. Наконец, он прокашлялся.

— Маш... — его голос звучал хрипло и неуверенно. — Вчера... в самом конце. Это... что это было? Ты... ты действительно хотела, чтобы я... вылизал всё? Всю эту... смесь?

Он не мог назвать это спермой, слово застряло в горле.

Маша покраснела, но не опустила глаз. Она смотрела на свои руки, обхватившие горячую чашку.

— Да, — ответила она тихо. — Хотела. А что? Это... плохо? Странно?

Она подняла на него взгляд, и в её глазах читалась уязвимость, смешанная с вызовом.

— Тебе... это тоже понравилось? Или... или мне показалось? — Она сделала паузу, её голос стал ещё тише. — Ты же кончил, просто глядя. Когда меня... трахал Артём. Ты дрочил и кончил. Меня ебали, а ты... наблюдал и получал своё. Тебе это понравилось?

Она задавала вопросы прямо, без обиняков, как будто обсуждала не вчерашний беспредел, а новый рецепт. Но в её интонации дрожала тонкая нить страха — страх, что он осудит её, осудит их обоих за то, что им это понравилось.

Костя замер. Его лицо залила краска. Самый сокровенный, самый стыдный момент — его рука, тянущаяся к себе, пока на его глазах другой мужчина владел его женой — был вытащен на свет и разложен на кухонном столе.

— Понравилось, — выдохнул он наконец, и это было освобождением. — Это было... самое порочное и самое сильное, что я когда-либо чувствовал. Я ненавидел каждую секунду и желал, чтобы это никогда не кончалось. Одновременно.

Маша медленно выдохнула, и её плечи расслабились. Улыбка, робкая, но настоящая, тронула её губы.

— У меня тоже. Я ненавидела себя в тот миг, когда попросила тебя это сделать. И хотела этого больше всего на свете. Чтобы ты... принял всю грязь. Всю. Чтобы не осталось ничего только моего или только его. Чтобы всё стало нашим. Даже это.

Они сидели, смотря друг на друга через стол, и между ними висело это новое, шокирующее знание: им понравилось. Не просто возбудило. А понравилось. Им понравилось падать. Им понравилось быть грязными. Им понравилось делить эту грязь друг с другом.

— И что теперь? — спросил Костя, не имея в виду конкретных планов. Он имел в виду их. Их брак. Их души.

— Не знаю, — честно ответила Маша. — Но я не жалею. И... я не хочу, чтобы это стало нашей тайной, которую мы загоним в угол и будем бояться. Я хочу... чтобы мы могли об этом говорить. Вот так. За чаем. Даже если стыдно.

Костя кивнул. Говорить. Даже о том, как он, затаив дыхание, дрочил, глядя на чужой член, входящий в её тело. Даже о том, как она, рыдая, просила его вылизать сперму из своей задницы. Это был их новый, чудовищный и честный язык. И, как оказалось, другого пути назад уже не было. Только вперёд. В неизвестность, где границы были стёрты, а правила предстояло писать заново. Но писать – вместе.

Маша сидела, сжав чашку так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела куда-то мимо него, в солнечный луч, где кружилась пыль.

— Костя... — её голос стал тише, почти неслышным. — Можно я скажу ещё кое-что? А ты... ты не будешь меня осуждать? Пожалуйста.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его сердце забилось тревожно.

— Вчера... — она начала, запинаясь, —. ..в какой-то момент, когда всё было... ну, самое порочное. Я так сильно чувствовала тебя рядом. Твой взгляд. Твоё дыхание. И... и мне захотелось... чтобы ты был ещё ближе. Не как муж. Не как хозяин. А как... как часть этого. Полностью.

Она закрыла глаза, как будто ей было больно смотреть на свет.

— Когда я... сосала его член. Мне хотелось, чтобы ты опустился рядом со мной на колени. Чтобы ты тоже... прикоснулся к нему губами. Может, даже... взял его в рот вместе со мной. Чтобы мы делали это... вдвоём. Как... как две девочки, которые делят одну игрушку. Или... нет, не так...

Она открыла глаза, в них стояли слёзы стыда и ужаса от собственных слов.

— А когда он меня трахал... я представляла, как ты стоишь рядом... на коленях, и он... он трахает тебя в рот, пока входит в меня. Чтобы мы чувствовали его одновременно. По-разному, но... вместе. Чтобы не было границы между тем, что происходит со мной и с тобой. Чтобы мы были... одним целым в этом унижении. Ох, Боже... — её голос сорвался на полузвук, и слёзы покатились по щекам. — Что я говорю? Что за мерзость у меня в голове? Ты же мой муж... сильный, мужчина... а я... я хочу, чтобы ты... Прости меня. Прости, прости, прости...

Она опустила голову на стол и разрыдалась, её плечи тряслись от глухих, сдавленных рыданий. Она выложила ему самое сокровенное, самое тёмное и самое страшное желание, которое, вероятно, даже сама от себя прятала до вчерашней ночи. Желание не просто разделить жену, а раствориться с ней вместе, стереть все гендерные и социальные границы в этом общем, животном падении.

Костя сидел неподвижно, ошеломлённый. Его мозг отказывался обрабатывать услышанное. Картинки, которые она нарисовала, были за гранью даже его самых смелых фантазий. Они были... абсолютными. Это был не МЖМ. Это было что-то иное. Три тела, сплетённые в один узел без иерархии, где роли стирались в пользу чистого ощущения и полного слияния.

Но глядя на её трясущиеся плечи, слушая её всхлипы, он почувствовал не отвращение. Он почувствовал... понимание. Потому что вчера, в тот самый момент, когда он лизал её анус, пока её трахал другой, он тоже на миг потерял себя. Он был не мужем. Он был частью чего-то большего, частью биологического акта, где все различия теряли смысл.

Он встал. Подошёл к ней. Мягко обнял за плечи, притянул к себе. Она сопротивлялась, бормоча «прости», утыкаясь мокрым лицом в его халат.

— Тише, — прошептал он, целуя её в макушку, в висок, в мокрые от слёз ресницы. — Тише, моя девочка. Я всё понял.

Он понял. Понял, что их эксперимент вышел за рамки простого «подглядывания» или «разделения». Он пробудил в них обоих что-то архаичное, внегендерное, жаждущее абсолютной близости через абсолютную потерю себя. И её фантазия была логичным, пугающим продолжением. Не изменой ему как мужу, а приглашением в ещё более глубокую бездну, где он перестал бы быть просто «мужем», а стал бы чем-то другим. Чем-то, чего он боялся, но что безумно манило.

— Ничего страшного, — продолжил он, гладя её по спине. — Ничего страшного ты не сказала. Ты... поделилась. Самой глубиной. И за это не надо просить прощения. Надо... надо подумать. Вместе.

Она подняла на него заплаканное лицо, её глаза были красными, полными страха и надежды.

— Правда? Ты не... не презираешь меня?

— Я люблю тебя, — сказал он просто. И это была самая чистая правда из всех, что он говорил за последние сутки. Любил её и ту тёмную, бездонную часть, которая в ней открылась. Потому что она открыла её ему. Только ему. — И мы со всем этим... разберёмся. Никуда не торопясь.

Она снова прижалась к нему, и её рыдания постепенно стихли. Они стояли посреди кухни в лучах утреннего солнца – сбитые с толку, напуганные, перемазанные грязью собственных желаний, но неразрывно связанные новой, страшной и прочной нитью откровенности. Дороги назад не было. Но и ясного пути вперёд – тоже. Было только это «вместе». И эти слова, висящие теперь между ними, как самое опасное и самое желанное из всех возможных обещаний.

Продолжение следует...

Продолжение (еще три рассказа), другие рассказы и эксклюзивные части уже есть на бусти: https://boosty.to/bw_story

Подписывайтесь!

***

Поддержать автора можно и нужно на бусти: https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!