Вечер, как сотни других, растворился в сумерках. Дети, наконец, угомонились, и в квартире воцарилась та тишина, которая кажется громче любого шума. Не тишина покоя, а тишина ожидания. Что-то висело в воздухе, невесомое и цепкое, как паутина, которую чувствуешь кожей, но не видишь глазом.

Костя лежал на спине, уставившись в потолок, где свет от уличного фонаря рисовал тени от веток дерева за окном. Маша отвернулась к нему спиной, но он знал, что она не спит. Её дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым.

— Маш, — начал он, разламывая тягостное молчание. — А помнишь, как Алёшка сегодня суп коту пытался скормить? Говорит, «Мурзик грустит, ему тоже надо». Я еле отвоевал тарелку у этого бандита полосатого.

Он рассчитывал на её сдержанный смешок, на привычное «ох уж этот наш», даже на усталое «спать надо, Костя». Но в ответ получил лишь короткое, выдохнутое в подушку:

— Угу.

Одно слово. Плоское, без интонации, без жизни. Оно упало в тишину комнаты, как камень в болото.

Костя помолчал, чувствуя, как привычная почва под ногами становится зыбкой.

— Что-то случилось? На работе?

— Нет.

— Мама звонила? Опять что-то не то сказала?

— Не придумывай.

Её голос был не грубым, а отстранённым. Будто она разговаривала с ним из-за толстого стекла. Костя повернулся на бок, к её спине, положил руку ей на плечо. Оно было напряжённым, каменным.

— Машенька, да что такое? Я же вижу, что что-то не так. Скажи. Мы же всегда всё обсуждали.

Она не ответила. Но под его ладонью её плечо начало мелко-мелко дрожать. Сначала он подумал, что это холод, но в комнате было душно. Дрожь усиливалась, переходя в судорожные вздохи. И тогда он услышал первый, заглушённый подушкой, сдавленный всхлип.

— Маша? — его голос дрогнул от тревоги. Он приподнялся, попытался заглянуть ей в лицо. — Родная, что ты? Да посмотри на меня!

Она резко перевернулась к нему. В полумраке её лицо было мокрым от слёз, которые текли беззвучно, заливая щёки, подбородок, шею. Глаза, огромные и полные такой бездонной муки, что у него внутри всё похолодело, смотрели сквозь него.

— Костя... — её голос сорвался на первом же слоге, превратившись в хриплый, надрывный шёпот. — Я не могу... я больше не могу это носить в себе...

— Что? Что носить? Говори, ради бога, что угодно! — он притянул её к себе, обнял, чувствуя, как её маленькое тело бьётся в его руках в истеричной дрожи.

Она уткнулась лицом в его шею, её пальцы впились в его футболку, цепляясь, как тонущая.

— Я... я плохая. Я ужасная. Я не заслуживаю тебя... не заслуживаю детей... я просто... я...

— Что за ерунда! Ты лучшая жена и мать на свете, — пытался он успокоить её, гладя по волосам, но его самого начало трясти от предчувствия.

— Нет! Нет, ты не понимаешь! — она оторвалась, откинулась на подушки, смотря в потолок, а слёзы текли ручьями. — Я... я изменила тебе, Костя.

Воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Мир на секунду поплыл, потерял цвета и звуки. Осталось только это слово, тяжёлое, как гиря, раздавившее грудную клетку. Изменила.

— Что... — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым. — Что ты сказала?

— Я изменила тебе, — повторила она, и теперь это прозвучало чётче, оглушительнее. — Я... была с другим мужчиной.

В комнате воцарилась тишина, более страшная, чем её рыдания. Костя сидел, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва не просто уходит из-под ног, а проваливается в какую-то чёрную, ледяную бездну. В голове пронеслись обрывки, вспышки: её поздние возвращения, новая помада, запах незнакомого одеколона в машине, который он списал на такси... Все эти мелкие детали сложились в один чудовищный пазл.

— Кто? — выдавил он из себя, и это было похоже на рычание. — Кто он?

Маша лишь закачала головой, закрывая лицо руками.

— Не важно... не важно кто...

— Как это не важно?! — он схватил её за запястья, оттягивая руки от лица, заставляя смотреть на себя. Его пальцы сжимали её кожу слишком сильно, но он не мог контролировать силу. — Говори! Его имя! Где? Когда? Сколько раз?

Каждое слово било по ней, как плеть. Она снова зарыдала, захлёбываясь.

— Один раз... только один... на прошлой неделе, когда ты был в командировке в Питере... я не хотела, я не планировала, всё само как-то... мы выпили кофе, а потом...

— КОФЕ?! — он взревел, не в силах сдержаться. — Ты трахалась с кем-то из-за кофе?! Ты, моя жена, мать моих детей, раздвинула ноги для какого-то ублюдка, потому что «выпили кофе»?!

— Костя, пожалуйста, не кричи... дети...

— А тебя дети не волновали, когда ты это делала?! — его ярость была слепой, всепоглощающей. Он вскочил с кровати, прошёлся по комнате, сжимая голову руками, будто пытаясь удержать её от взрыва. — Кто он? Коллега? Тот самый Андрей, с которым ты «по проекту работала»? Или случайный знакомый? Отвечай!

Маша сжалась в комок на кровати, её рыдания стали беззвучными, тело сотрясали спазмы. Она была похожа на затравленного зверька.

— Не Андрей... другой... ты его не знаешь... — выдохнула она. — Я встретила его... в том новом спорт-баре у метро... мы просто разговорились... он был такой внимательный, слушал...

— И ты, значит, такая одинокая и недослушанная, пошла и отблагодарила его за внимание своим телом? — его слова были отточенными, ядовитыми. Боль и предательство вырывались наружу в самой грязной форме.

— Нет... нет, не так... всё было не так... — она бормотала, уже почти невнятно. Потом подняла на него заплаканное, распухшее лицо. В её глазах, помимо ужаса, мелькнуло что-то ещё. Что-то, похожее на... отчаяние иного рода. — Костя... я...

Она замялась, сглотнула ком в горле, будто борясь с собой.

— Я... я соврала.

Костя замер посреди комнаты. Его мозг отказался обрабатывать.

— Что?

— Я соврала, — прошептала она, и теперь её голос был чуть твёрже. Слёзы ещё текли, но истерика пошла на спад. — Я... не была с ним. Физически. Никто меня не... не трогал.

Он смотрел на неё, пытаясь понять. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

— Ты только что сказала...

— Я знаю, что сказала! — она перебила его, в голосе снова прорвалась дрожь. — Я сказала, что изменила. И я изменила! Но не телом... а... мыслями. Желаниями. Я хотела этого. В тот вечер, когда мы разговаривали... а потом, когда он проводил меня до машины и положил руку мне на плечо... я почувствовала, как у меня всё внутри ёкнуло. И я представила... я представила, как он целует меня. Как его руки на моей коже. И мне... мне это понравилось. И потом, когда ты уехал, я думала о нём. Каждый день. Я ловила себя на этих мыслях, и мне было стыдно, ужасно стыдно, но я не могла остановиться. Я изменила тебе в голове, Костя! И это... это, наверное, даже хуже. Потому что я не сопротивлялась. Я приняла эти мысли. Я позволила им быть. Я — шлюха в душе... в мыслях... в голове...

Она выпалила это всё на одном дыхании и снова уткнулась лицом в подушку, но теперь её плечи тряслись не от истерики, а от глухих, удушающих рыданий стыда.

Костя стоял, ошеломлённый. Только что его мир рухнул от измены физической. Теперь ему предлагали новую реальность: измена мысленная. Ад, но другой. Менее конкретный, более изощрённый. Боль от предательства никуда не делась, но её остриё сместилось. Он чувствовал себя обманутым дважды: сначала страшной правдой, потом её уточнением, которое не делало боль меньше, а лишь меняло её форму.

Он медленно подошёл к кровати, сел на край. Его ярость куда-то ушла, оставив после себя пустоту и леденящую усталость.

— И... и что теперь? — спросил он глухо. — Ты с ним общаешься?

— Нет. Я удалила его номер. Я больше никогда его не увижу. Я клянусь, — она посмотрела на него, её глаза умоляли о вере. — Это были только мысли, Костя. Только мои больные, грязные фантазии. Я не переступила черту. Но я смотрела на неё и хотела переступить. Разве это не предательство?

Он не знал, что ответить. В его голове царил хаос. С одной стороны — облегчение, что не было физического контакта. С другой — отвратительное, щемящее чувство, что его жена, лежащая рядом, часами фантазировала о другом мужчине. Доверяла ему эти фантазии.

— Я не знаю, Маша, — честно сказал он. — Я не знаю, что хуже. Но... — он потянулся, прикоснулся к её мокрой щеке. — Но ты сказала. Ты призналась. В самой страшной, в самой тёмной части себя. И ты не стала это реализовывать.

Он говорил это, пытаясь убедить в первую очередь себя. Ухватиться за этот соломинку. Мысли – это не поступок. Это можно пережить. Простить. Он должен был простить. Потому что альтернатива – окончательный крах – была невыносима.

Маша ухватилась за его руку, прижала её к своей щеке.

— Прости меня... пожалуйста, прости. Я люблю только тебя. Это был срыв, помутнение... я буду бороться с этим. Я пойду к психологу, если надо. Только не бросай меня... не смотри на меня с таким... отвращением.

Он видел в её глазах настоящий, животный страх. Страх его потерять. И это, в тот миг, перевесило всё остальное. Он лег рядом, обнял её, прижал к себе. Она прильнула к нему всем телом, истерика окончательно сменилась глубокой, измождённой дрожью.

— Всё будет хорошо, — прошептал он в её волосы, не зная, говорит ли он это ей или успокаивает сам себя. — Мы всё преодолеем. Мы справимся.

Они лежали так в темноте, в странном, новом для них состоянии. Между ними только что разверзлась пропасть. Но они обнялись на самом её краю, пытаясь не смотреть вниз. Он думал, что самое страшное уже позади. Он не знал, что эта пропасть была всего лишь преддверием настоящей бездны, а её признание в мыслях – лишь первой, пристрелочной ложью, брошенной в темноту, чтобы проверить, насколько далеко он готов за ней последовать.

Они лежали, и постепенно спазматические рыдания Маши стихли, сменившись тихими всхлипываниями. Костя не отпускал её, но его голова была тяжёлой от ужаса и тумана. Слова «я хотела» бились в его висках, как набат. Он не мог оставить это так. Ему нужны были детали. Ужасные, отвратительные детали, чтобы его боль обрела форму, чтобы он мог с чем-то бороться.

— Маша, — его голос прозвучал хрипло в тишине. — Расскажи мне всё. Всё с самого начала. Не умалчивай. Я должен понимать.

Она вздрогнула в его объятиях.

— Зачем? Чтобы тебе было ещё больнее?

— Чтобы я мог это переварить. Сейчас это просто кошмар в пустоте. Мне нужны контуры этого кошмара. Говори.

Он почувствовал, как она делает глубокий, прерывистый вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду.

— Это на прошлой неделе, в четверг, — начала она монотонно, уставившись в темноту перед собой. — У меня был жуткий день, проваленный отчёт, начальник орал. Я не хотела ехать в душной маршрутке домой. Зашла в этот новый бар... «Хуук», кажется. Просто выпить кофе и прийти в себя.

— Один?

— Да, один. Я села у стойки. Он был через два места. Сначала я его даже не заметила. Потом... потом я уронила салфетку. Он поднял. Улыбнулся. Сказал что-то вроде «тяжёлый день читается по всему виду». Не как подкат, а... как бы с участием, знаешь?

— Как он выглядел? — спросил Костя, и его вопрос прозвучал как требование следователя.

— Высокий. Немного старше нас. В костюме, но галстук ослаблен. Усталый такой, деловой. У него были... умные глаза. И седина на висках. И голос... низкий, спокойный.

Костя стиснул зубы, представляя этого незнакомца с «умными глазами». Его конкурента в мыслях его жены.

— И что? Выпили кофе и разошлись?

— Нет. Мы разговорились. Сначала о работе, о безумном ритме. Потом... о чём-то отстранённом. О книгах. Он на удивление много читал. Говорил красиво. Не лез, не грузил. Слушал. И я... я расслабилась. Впервые за долгие месяцы кто-то слушал не мои проблемы с детьми или счётами, а просто меня. Мои мысли.

— И это тебя так впечатлило? — в голосе Кости прозвучала горечь.

— Не впечатлило. Это... разморозило что-то. Внутри. Ты же знаешь, как у нас порой: дом, работа, дети, быт. Мы сами друг друга порой не слышим. А он... услышал. И от этого стало... одиноко. И страшно. Потому что это внимание исходило от чужого мужчины.

Она помолчала.

— Он предложил проводить до машины. Было уже темно. Я согласилась. У подъезда он... остановился. Сказал, что было очень приятно. Положил руку мне на плечо. Не на талию, а именно на плечо. Тепло, тяжесть... И в этот момент...

Она замолчала, её дыхание участилось.

— В этот момент что? — тихо, но жёстко спросил Костя.

— Ты точно хочешь это услышать? — тихо спросила Маша, — я расскажу все, что у меня было в голове.

— Да, говори все, я хочу все знать! — твердо сказал Костя, в ответ Маша с пониманием кивнула. Она лежала в его объятиях, её тело всё ещё дрожало от слёз и этой исповеди, которую она только что начала. Костя крепко держал её, но его пальцы впивались в её плечо чуть сильнее, чем нужно. Он не отпускал, но и не ласкал — просто удерживал, как будто боялся, что она растворится в темноте, если ослабит хватку.

— Продолжай, — прошептал он хрипло, голос его был сухим, как наждачка. — Расскажи всё. Я хочу слышать.

Маша сглотнула, её щека терлась о его грудь. Она закрыла глаза, словно это помогало говорить.

— В тот момент, когда он положил руку мне на плечо... я посмотрела на его губы. И представила, как он меня целует. Не нежно, как ты обычно, Костя, а жадно, грубо, впиваясь в меня, как будто я его добыча. Его язык проникает в мой рот, исследует его... а руки уже шарят по моему телу, сжимают грудь через блузку, так сильно, что соски впиваются в ткань.

Костя вздрогнул. Его дыхание стало глубже, прерывистее. Он не говорил ничего, но Маша почувствовала, как его тело напряглось, как мышцы на груди стали твёрдыми под её щекой.

— И от этой одной мысли... — она запнулась, голос дрогнул, — мне стало мокро между ног. Мгновенно. Мои трусики намокли, как будто я школьница на выпускном, как будто тело уже сдалось, уже хотело его.

Костя тихо выдохнул сквозь зубы. Его рука, лежавшая на её талии, сжалась, пальцы впились в кожу. Не больно, но ощутимо. Он не отстранился, но и не приласкал — просто держал.

— Я убежала в машину, руки тряслись... но не от страха. От возбуждения. Я ехала домой и представляла: вот мы с ним заходим в квартиру, дверь захлопывается, и он сразу прижимает меня к стене. Срывает блузку, юбку – всё летит в стороны. Я стою перед ним в одном белье, а он смотрит голодными глазами. Его руки грубо хватают мои соски, щиплют, крутят, пока они не стоят твёрдыми бугорками, и я стону – от боли и от удовольствия разом.

Маша почувствовала, как Костя тяжело сглатывает. Его бедро, прижатое к её, напряглось. Она не смотрела на него, но знала: он слушает каждым нервом.

— Потом он опускает руку в мои трусики, трогает меня там... и чувствует, какая я мокрая. «Горячая соска», — шепчет он мне на ухо, и от этих слов мне становится ещё жарче. Он вставляет пальцы – один, потом два, двигает ими быстро, растягивает мою киску, а я извиваюсь, цепляюсь за его плечи, умоляю не останавливаться.

— Это было у меня в голове, не на самом деле, понимаешь? — прошептала Маша, — я ничего не могла поделать.

Костя издал тихий, сдавленный звук – что-то среднее между стоном и рычанием. Его рука скользнула ниже, легла на её бедро, сжала его. Пальцы дрожали.

— Потом я думала об этом целый день. В душе я представляла, как расстёгиваю его рубашку, целую грудь, спускаюсь ниже... к ремню. Думала о его члене, представляла, каким бы он был – твёрдый, горячий, с набухшими венами. Я опускалась перед ним на колени в своих фантазиях. Брала его хуй в рот. Сначала лизала головку, пробовала его вкус. Потом заглатывала глубже, до горла, давилась до слюней...

Костя резко вдохнул. Его бёдра подвинулись, он невольно прижался к ней ближе. Маша почувствовала, как он твердеет – медленно, но неумолимо, прямо у её бедра.

— Я мечтала, чтобы он хватал меня за волосы, направлял, трахал мой рот, как будто это моя пизда. Я сама хотела этого, Костя. Хотела почувствовать, как он пульсирует у меня во рту, хотела, чтобы кончил мне глубоко в горло, и я бы проглотила всё – каждую каплю, чувствуя, как его сперма скользит вниз, тёплая, липкая. А потом облизала бы его чисто, вычистила языком...

Костя застонал – тихо, но отчётливо. Его рука соскользнула с её бедра вверх, под футболку, легла на живот, пальцы впились в кожу. Он не ласкал, просто держался за неё, как за якорь.

— И чтобы потом он трахал меня. Ебал, как суку. Входил сзади, грубо хватал за бёдра и вгонял одним толчком до упора. Я представляла, как он растягивает меня, заполняет полностью, а я кричу. Я мечтала, чтобы он двигался жёстко, шлёпал по заднице, оставлял красные следы, говорил: «Ты моя шлюха, да? Любишь, когда тебя ебут как последнюю блядь?» И я отвечала: «Да, еби меня сильнее!»...

Маша почувствовала, как Костя дышит чаще, горячее. Его эрекция теперь была явной, прижималась к её бедру через ткань. Он не двигался, но тело его дрожало.

— Я хотела, чтобы он кончил в меня. Чтобы сперма выстрелила глубоко, заполнила меня, чтобы я потом ходила и чувствовала, как она капает по бёдрам, пачкает трусики весь день. Чужая сперма внутри меня...

Костя сжал её так сильно, что Маша тихо ойкнула. Он тут же ослабил хватку, но не убрал руку.

— И... в жопу тоже. Чтобы сначала он лизал там, языком растягивал мою тугую дырочку, смазывал слюной. Вставлял пальцы — один, два, заставлял стонать от жжения. И входил – медленно, но неумолимо, разрывая меня. Боль и удовольствие вместе... я бы кончала бы от этого, а он трахал бы мою жопу всё глубже, шлёпал, тянул за волосы, пока не кончил бы туда, заливая меня изнутри.

Костя уже не сдерживался – его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он прижался лбом к её макушке, губы коснулись волос.

— В голове я строила целые фильмы... Он связывал мне руки, надевал ошейник, водил на поводке. Заставлял ползти на четвереньках, лизать ему ноги, яйца, даже жопу. Потом ставил раком, плевал на киску и ебал без пощады. А потом... звал друзей. Двоих, троих. Они окружали меня, члены торчали, и я брала их в рот, в руки, пока один трахал сзади. Кончали на лицо, в волосы, на сиськи — я размазывала это по себе, как крем. Использовали все дыры сразу – рот, пизду, жопу – растягивали до предела...

Маша замолчала. Её голос сорвался на последнем слове. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием.

— Наверное, зря я тебе все это рассказала... — тихо всхлипывая прошептала Маша, и уткнулась с плечо мужа.

Костя не говорил ничего. Он просто прижал её к себе всем телом – крепко, почти до боли. Его эрекция пульсировала у её бедра, горячая даже через ткань. Рука его скользнула вверх, обхватила её шею сзади, пальцы запутались в волосах. Он не целовал, не ласкал – просто держал, как будто боялся отпустить.

Они лежали так долго. Ни слова. Только дыхание – её прерывистое, виноватое, его – тяжёлое, напряжённое, полное чего-то тёмного и неименованного.

Костя лежал, парализованный. Его жена, его Маша, только что нарисовала ему портрет своей души, и это был портрет похоти, низменной и конкретной. Она не просто «думала о другом». Она фантазировала в деталях, в красках, в грубых, вульгарных выражениях, которые он от неё никогда не слышал.

— И... и ты представляла это потом, лежа рядом со мной? — спросил он, и его голос был пустым.

— Иногда. Да... И мне было стыдно до тошноты. Но мысли возвращались. Как наркотик.

— А он? Он писал? Звонил?

— Нет. Я удалила его номер сразу. Я боялась себя. Но мысли... от мыслей не избавиться удалением.

Она наконец обернулась к нему в темноте. Её лицо было мокрым, но теперь в её глазах, помимо стыда, читалась странная ясность.

— Вот и вся правда, Костя. Я не переспала с ним. Но в моей голове я сделала с ним всё. И получила от этого удовольствие. Я – шлюха в своей голове. Теперь ты знаешь. И теперь ты должен решить... сможешь ли ты жить с женщиной, у которой в голове такие картины. Которая мечтает, чтобы чужой мужик вылизывал её киску и насаживал на свой член как на палку.

Он смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Отвращение к её фантазиям. Жалость к её мучениям. Дикое, неконтролируемое возбуждение от той откровенной, грязной похоти, что сквозила в её словах. И страшная, гнетущая усталость.

Он не знал, что сказать. Он не знал, что чувствовать. Он только крепче прижал её к себе, как будто физически пытаясь удержать от падения в ту бездну, которую она сама в себе вырыла. Или, может быть, пытаясь не упасть в неё самому.

— Спи, — прошептал он наконец, целуя её в макушку. — Сегодня ничего больше не решается.

Но они оба знали – что-то уже решилось. Дверь в тёмную комнату её сознания была распахнута, и он заглянул внутрь. И обратно пути не было. Теперь ему предстояло жить с этим знанием. И с вопросом: что страшнее – измена тела или измена мысли, выложенная вот так, в подробностях, с кровью и похотью? Ответа у него не было. Была только эта ночь, её тело в его объятиях и отголоски её грубых, влажных фантазий, которые теперь навсегда будут жить и в его голове.

Маша, истощённая слезами и этой чудовищной исповедью, обрубленной по живому, быстро провалилась в сон. Её дыхание выровнялось, тело обмякло, полностью отдавшись его опеке. Она выглядела хрупкой, беззащитной, той самой Машей, которую он знал и любил. Но теперь Костя знал, что под этой хрупкостью бушует буря образов, которые не укладывались в его голове.

Он лежал, не в силах сомкнуть глаз. Тьма за окном казалась менее чёрной, чем тьма, поселившаяся у него в груди. И в этой темноте начали проступать картины.

Сначала это был просто тот, первый мужчина. Седые виски, умные глаза. Маша целует его у подъезда. Жадно, как она и говорила. Её руки запускаются в его волосы, а он прижимает её к стене, его ладони грубо шарят по её телу, сжимают грудь, щиплют соски через ткань. Она стонет в его рот, её бедра трутся о его, чувствуя твердость его члена через брюки.

Но разум, раз уж начал работать в этом направлении, не остановился. Картина множилась, ветвилась, становилась чудовищной. Если она хотела всего этого с одним... то почему бы не с другим? Не с третьим? Почему не с толпой, как в её грязных фантазиях, которые она вывалила на него?

В темноте за его закрытыми веками разворачивался немой, отвратительный фильм.

Вот она в каком-то баре, как тогда. Но не с тем. С другим. Молодым, наглым. Он что-то шепчет ей на ухо, и она хихикает, откидывая голову, обнажая шею. Она обнимает его за талию, их языки сплетаются прямо за стойкой. Его рука скользит под её юбку, пальцы проникают в трусики, в её мокрую щель, и она тихо постанывает, не заботясь о том, что вокруг люди.

Картинка перескакивала, как плохо смонтированный клип, становясь грязнее, грубее.

Теперь она на коленях. Не в уютной спальне. В грязном туалете какого-то клуба. Перед ней стоит незнакомец в расстёгнутых джинсах. Она смотрит наверх, её губы влажные, и берёт его член в рот. Сначала неумело, как описывала, потом — с тем самым мастерством, которому она, по её словам, «хотела научиться». Она сосёт жадно, заглатывая глубоко, давясь, слюни текут по подбородку, капают на пол. Он хватает её за волосы, трахает рот, как дырку, и кончает, заливая её горло спермой, а она глотает, облизывая губы, как будто это самый вкусный десерт.

Костя почувствовал, как его собственное тело, предательски, отозвалось на эту мерзость. Возбуждение, острое и грязное, ударило в пах. Его член начал твердеть, пульсировать под одеялом. Он попытался отогнать образы, но они накатывали с новой силой, вульгарнее, агрессивнее.

Она где-то в чужой квартире. Стоит, прислонившись к стене. Перед ней – уже не один. Два силуэта. Её руки тянутся, чтобы расстегнуть чьи-то ремни. Она снимает с себя платье. Оно падает на пол. Она остаётся в одном белье, а потом и без него. Чужие руки хватают её за грудь, за ягодицы, щиплют, шлёпают. Один впивается в её соски ртом, сосёт их грубо, покусывая, пока она не визжит. Другой опускается на колени, раздвигает её ноги и впивается языком в её киску, лижет жадно, сосёт клитор, вставляет пальцы в её мокрую дыру, трахает ими, пока она не течет по его руке.

Его дыхание стало прерывистым, тяжелым. Он видел это с пугающей чёткостью. Её тело, такое знакомое, в чужих ладонях. Её лицо, искажённое не любовью к нему, а похотью к ним. Его рука невольно скользнула вниз, под одеяло, обхватила свой член – твердый, горячий, уже сочащийся предэякулятом. Он начал медленно поглаживать, сжимая у основания, пытаясь подавить это, но образы только усиливались.

И вот её уже не двое. Трое. Один входит в неё спереди, вгоняя свой толстый член в её пизду одним толчком, растягивая её, заставляя кричать. Другой пристраивается сзади, плюёт на её анус и втирает, потом толкается внутрь, разрывая тугую жопу, трахая её грубо, без смазки, пока она не стонет от боли и удовольствия. А третий... третий подходит к её лицу. И она, покорно, открывает рот, принимая его член, сосёт, пока он не кончает ей на лицо, размазывая сперму по щекам, в волосы.

«Нет, — подумал Костя с яростью. — Хватит!» Но разум, воспалённый ревностью и болью, уже не слушался. Фильм шёл к кульминации, вульгарность нарастала, как цунами.

Теперь их много. Тени, силуэты – целая толпа. Они сменяют друг друга. Один грубо трахает её на столе, вбиваясь в её хлюпающую пизду, шлёпая яйцами по её заднице, пока она не кончает, визжа: «Еби меня сильнее, ублюдок!» Другой ждёт своей очереди, поглаживая свой член, и когда первый отходит, залив её спермой внутри, второй заходит сзади, в её разъёбанную жопу, растягивая её ещё шире, трахая так, что она рычит, как животное. Третий заставляет её сосать, давит членом в горло, пока она не давится, кашляет, но продолжает. Они используют её как тряпку – кончают в рот, в пизду, в жопу, на сиськи, на лицо. Сперма везде: течет по бёдрам, капает с подбородка, размазана по животу. Она лежит на полу, раскинувшись, вся в поту, в слюнях, в чужой сперме, которая уже размазана по её телу, как саван. Они по очереди подходят, чтобы кончить на неё ещё раз – белые, липкие струи бьют по её телу, по волосам, по открытому рту. Она — просто дыра, которую ебут, заполняют, унижают. Ебаная спермоприёмница, которая стонет: «Да, заливайте меня, используйте мою пизду, мою жопу, мой рот! Я ваша шлюха!»

Костя уже не сдерживался. Его рука двигалась быстро, грубо, сжимая член так, что было больно. Он дрочил зло, яростно, глядя в потолок, где плясали тени от её грязных фантазий. Ненависть к ней, к ним, к себе смешивалась с невероятным, животным возбуждением. Он представлял, как она кончает от этого всего, её тело дергается в оргазме, пока толпа рвёт её на части, заполняет каждую дыру спермой, делает её полной, переполненной, грязной. Он кончил резко, с тихим, сдавленным стоном, вжав кулак в рот, чтобы не закричать. Сперма горячо забрызгала ему на живот, на простыню, липкая и обжигающая.

В тишине комнаты его собственное тяжёлое дыхание казалось оглушительным. Стыд нахлынул следом, горький и тошный. Он только что мастурбировал на мысли о том, как его жену насилует толпа незнакомцев, как ее ебут во все дыры, заливают спермой, унижают как последнюю блядь. Что с ним не так?

Он лежал, чувствуя липкость на коже, и смотрел на её спящее лицо. На её губы, которые в его воображении только что обхватывали десятки чужих членов, глотали литры спермы. В нём снова вспыхнула ярость, но уже иная – не слепая, а холодная.

«Ебаная шлюха», — прошипел он в темноту, почти беззвучно. Слова были отравлены ненавистью и... странным, извращённым обладанием. Да, ебаная шлюха. Его шлюха. Та, что призналась ему в самых грязных тайнах. Та, что спала сейчас, доверяя ему своё спящее тело, после того как доверила самые тёмные уголки души.

И тут гнев начал таять, уступая место чему-то другому. Чему-то более страшному и более прочному. Она была его шлюхой. Не их. Она принесла ему эти фантазии, как трофеи, как доказательство своего падения. Она выбрала его, чтобы упасть перед ним, а не перед теми призраками из её головы.

Он медленно, осторожно, чтобы не разбудить, потянулся к ней. Прикоснулся губами к её виску. К солёной коже, высохшей от слёз.

«Моя шлюха», — прошептал он уже без злобы, с какой-то горькой, бездонной нежностью и принятием.

Это было безумие. Это была ловушка. Но в этот момент, в глубокой ночи, после ярости, отвращения и грязного оргазма, это было единственной точкой опоры. Она была его. Со всеми её демонами. Со всей её грязью. И он... он принял это. Не простил. Принял. Как факт. Как новую реальность.

Он обнял её крепче, прижал к себе, чувствуя биение её сердца. Его собственная сперма высыхала на животе, напоминая о минутной слабости. Демоны в его голове понемногу отступали, уставшие.

С этим новым, тяжёлым знанием – о ней, о себе, об этой новой, извращённой связи, – Костя наконец закрыл глаза. Сон настиг его быстро и без сновидений, как милость. Но он знал, что утро принесёт не облегчение, а лишь первый день жизни в новой, страшной правде.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

Сейчас на бусти уже выложены следующие части. И будет еще много интересного! ;)

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story