Всем участникам событий есть 18.

Алёна лежала в постели, не в силах встать. Утро уже разгорелось — свет пробивался через занавески, но она не шевелилась. Тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Горло саднило, губы припухли, во рту всё ещё стоял вкус — тёплый, солоноватый, унизительный. Она чувствовала себя грязной — внутри и снаружи. Запах Романовой, её соков, слюны, пота — всё впиталось в кожу, в подушку, в душу. "Я лизала её... там... как шлюха... сама... почему я это сделала? Почему не сопротивлялась?" Мысль жгла, как кислота. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она ненавидела себя — сильнее, чем когда-либо. Ненавидела тело, которое кончило от этого. Ненавидела Романову, которая просто ушла, как будто ничего не произошло.

Наконец она встала — медленно, дрожащими руками накинула халат. В коридоре было тихо — все ещё спали или разошлись. Алёна направилась в душ — маленькую комнату с душем, совмещённым с туалетом. Ей нужно было смыть это — с себя, из себя. Горячая вода, мыло, щётка — всё, чтобы стереть воспоминание, запах, вкус.

Она толкнула дверь — и замерла.

В душе стояла Романова — голая, под струями воды, тело блестело от пены. Вода стекала по её коже — по груди, по бёдрам, по ногам. Она повернула голову — улыбнулась невинно, как будто ничего не было.

— Ой, Алёна Игоревна... вы тоже помыться? — сказала она весело. — Заходите, вода тёплая! Здесь места хватит на двоих. Не стесняйтесь, мы же обе девушки...

Алёна замерла в дверях. Сердце заколотилось. "Нет... не она... только не снова..." Она попыталась отступить — но Романова уже потянулась, взяла её за руку — легко, как подруга.

— Ну же... вы такая бледная. Заходите, я помогу. Раздевайтесь... — прошептала она, голос мягкий, убедительный. — Не хотите одна? Давайте вместе, я вас не обижу. Это же удобно — две девушки, никто не мешает. Я даже помогу вам помыться... вы же такая уставшая после всего...

Алёна стояла, чувствуя, как страх смешивается с усталостью. Романова не отпускала руку — тянула вперёд, улыбаясь, как будто это действительно просто душ, просто помощь. Алёна слабо кивнула — молча, сломленно. Романова улыбнулась шире, повернула кран — вода зашумела сильнее, пар заполнил комнату.

— Давайте, Алёна Игоревна... снимайте халат... — прошептала Романова, подходя ближе. — Я помогу.

Она потянула за пояс халата — медленно, как будто помогает раздеться подруге. Халат распахнулся, обнажив тело Алёны — дрожащее, покрытое мурашками. Романова стянула его с плеч — руки коснулись кожи, лёгкие, тёплые. Алёна стояла, не двигаясь, чувствуя, как стыд жжёт внутри. "Она видит меня голую... снова... после всего..." Романова наклонилась, стянула пеньюар — ткань скользнула по бёдрам, по ногам, упала на пол. Алёна стояла голая, руки инстинктивно прикрыли грудь, но Романова мягко отвела их:

— Ну что вы стесняетесь, Алёна Игоревна... заходите в душ... я уже намылилась, давайте я вас помою... спинку, руки... вы же не против?

Алёна залезла в душ — вода обожгла кожу, тёплая, приятная. Она стояла спиной к Романовой, стараясь не касаться. Но Романова "случайно" прижалась — грудью к спине, бёдрами к ягодицам. Алёна вздрогнула.

— Ой, тесно тут... — шепнула Романова, но не отстранилась. — Давайте я вас намылю... вы же такая напряжённая...

Она взяла мочалку, намылила — пена потекла по рукам. Начала со спины — медленно, круговыми движениями, мочалка скользила по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Алёна стояла неподвижно, чувствуя каждое касание — тёплое, скользкое, слишком интимное. "Ученица моет меня... как ребёнка... как рабыню..." Стыд вспыхнул — жарко, в груди, в низу живота. Романова опустила мочалку ниже — к ягодицам, провела по ним — медленно, тщательно, как будто просто моет.

— Вот так... расслабьтесь, Алёна Игоревна... — прошептала она. — Вы такая грязная после вчера... давайте я помою всё...

Мочалка скользнула между ягодиц — "случайно", но настойчиво. Алёна вздрогнула, тело напряглось. Романова не остановилась — провела мочалкой по анусу, потом ниже, к вагине — лёгко, как будто это нормально. Алёна всхлипнула — тихо, жалобно. "Она моет меня там... как будто я её... вещь..." Неловкость была невыносимой — она стояла, голая, под струями воды, и ученица мыла её, касалась самых интимных мест, как будто это игра.

Романова повернула Алёну лицом к себе — мочалка скользнула по груди, по соскам. Алёна закрыла глаза — слёзы смешались с водой. Романова мыла руки — медленно, переплетая пальцы, как будто это ласка. Алёна стояла, не сопротивляясь — сломленная, униженная, чувствуя, как касания вызывают жар внизу живота, как тело предаёт её снова.

— Вот так... хорошо... — шепнула Романова. — Вы такая послушная, Алёна Игоревна...

Алёна молчала.

— Алёна Игоревна... вы такая красивая... — прошептала она тихо, почти восхищённо. — Знаете, у вас глаза как озёра... и кожа... такая гладкая...

Алёне стало приятно — на секунду, вопреки всему. Похвала была неожиданной, теплой, как вода. "Красивая... она думает, что я красивая..." Мысль мелькнула — и стыд отступил, оставив место странному теплу в груди.

Романова улыбнулась — невинно, мягко.

— Алёна Игоревна... помогите мне, пожалуйста... — сказала она, чуть поморщившись. — Поясница почему-то болит... не могу нагибаться. Намылите мне ноги? Просто... вы ниже... пожалуйста...

Алёна замерла. Неловкость вернулась — острая, режущая. "Она просит меня... мыть ей ноги... как слугу..." Она слабо мотнула головой, но Романова положила руку на плечо — лёгкое, почти нежное давление.

— Ну пожалуйста... — прошептала она. — Вы же не откажете...

Алёна опустилась на корточки — медленно, под этим давлением. Икры болели после утренней борьбы — острая, тянущая боль. Она не выдержала — опустилась на колени. Теперь они обе стояли под струями душа — вода попадала на лицо Алёне, била в глаза, в рот, слепила. Мочалка в руках была мокрой, мыло давно смыто — она просто тёрла, скользила по ногам Романовой, но Романова не замечала.

— Алёна Игоревна... вот так... хорошо... — шепнула Романова. — Продолжайте...

Алёна предложила:

— Ольга... может, выйдем из-под душа? Вода мешает...

Романова мотнула головой:

— Нет... и так хорошо. Я замёрзла... не хочу выходить из-под воды. Продолжайте, пожалуйста...

Алёна тёрла — старательно, механически. Ноги Романовой были гладкими, тёплыми, вода стекала по ним ручьями. Взгляд Алёны "случайно" поднимался выше — к вагине Романовой, которая находилась на уровне её глаз. Она не могла отвести взгляд — губы, клитор, лёгкие волоски, блестящие от воды. Всё это казалось таким совершенным — изгибы, формы, кожа. Алёна чувствовала, как взгляд прилипает, как она наслаждается видом, ощущением прикосновения. "Это красиво... она красивая... почему я смотрю?" Она тёрла дольше, чем нужно — уже пора заканчивать, но рука не останавливалась. Она расслаблялась — медленно, против воли, тепло воды, близость тела — всё это укачивало, уносило стыд.

Вдруг — лёгкий, едва уловимый аромат, теплый и манящий, смешанный с паром и мылом. Алёна подняла голову — но струи душа били в лицо, слепили, вода попадала в глаза, в рот, заставляя моргнуть, вдохнуть глубже. Она протёрла глаза — на секунду, сквозь пелену воды, увидела вагину Романовой ближе, губы слегка приоткрытые, клитор набухший от тепла, уретра под ним пульсирующая, как живое сердце. Струйки, бьющие ей в лицо, казались чуть золотистыми в свете лампы — или это игра воды? Нет, это не вода... это...

Алёна замерла, дыхание сбилось, сердце ухнуло в пятки. Запах усилился — теперь он был в воздухе, в дыхании, на губах, заполнял каждую клетку, как яд, который впитывается через кожу. Солоноватый, теплый, с примесью аммиака, который жжёт ноздри, заставляет глаза слезиться сильнее. Вкус — странный, солоноватый, тёплый, как будто кто-то растворил соль в горячей воде и заставил её пить. Она открыла рот, чтобы сказать — "Ольга, что это?" — и ощутила: это не вода. Это моча. Романова мочилась — прямо на неё, под душем, смешивая с водой, как будто это часть игры, часть близости. Струйка была теплее воды, гуще, била в лицо, в рот, по губам, по языку, заставляя глотать невольно, давиться, кашлять. Физиология взбунтовалась — желудок сжался, рвотный позыв подкатил к горлу, слёзы хлынули из глаз, кожа горела от унижения, мурашки пробежали по всему телу, соски затвердели от шока, между ног вспыхнул предательский жар, как будто тело реагировало на это извращение возбуждением, которое она ненавидела в себе сильнее всего. "Нет... нет... это не может быть... она не могла... я пью её мочу... как шлюха... как животное..." Психология сломалась — стыд накрыл волной, невыносимой, раздирающей душу, заставляя чувствовать себя ничтожеством, дырой, вещью, которую используют для таких игр. Она хотела кричать, вырваться, но тело парализовало — она стояла на коленях, рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам, в рот. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо: солоноватый, с горечью, теплый, как тело, из которого это вышло. Это не вода — это часть Романовой, её отход, её унижение, которое теперь внутри Алёны.

Романова посмотрела вниз — невинно, с улыбкой, глаза блестели от пара.

— Алёна Игоревна... что случилось? Вам надо закрыть рот, а то вы захлебнетесь. Почему вы престали мыть ноги? Всё в порядке? — спросила она заботливо, голос мягкий, как струи воды.

Закричать на Романову? Устроить скандал? Но это значит признать, что тебя только что обоссала в душе твоя собственная ученица. Алёна так не могла и она приняла из рук Ольги спасательный круг ее невозмутимости. Романова всем видом показывала, что ничего достойного внимания не происходит. И Алёна это приняла. Она стояла в шоке — рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо. Романова невинно смотрит на неё. Уретра несколько раз сжимается и закрывается — как будто заканчивает, как будто это был лёгкий, тайный подарок.

— Достаточно, — сказала Романова спокойно. — Спасибо, Алёна Игоревна.

Она забрала мочалку из рук Алёны, выпархнула из душа — легко, грациозно, тело блестело от воды. Вытерлась полотенцем — быстро, уверенно — и, сообщив: "Жду вас за завтраком", ушла, оставив дверь открытой.

Алёна осталась на коленях под струями душа. Вода стекала по лицу, по телу, но вкус во рту не смывался. Она сидела — сломленная, униженная, не в силах встать. Слёзы смешивались с водой, тело дрожало — от холода, от шока, от стыда, который жёг изнутри, как огонь, смешанный с странным, предательским теплом. "Это было... красиво? Нет... нет... почему мне... приятно вспоминать?" Мысль раздирала душу, заставляя чувствовать себя пустой, разбитой, навсегда испачканной. Рука Алёны легла на ее промежность...

Алёна спустилась вниз — ступени скрипели под ногами, как будто дом насмехался над ней. Зал был полон света — солнце пробивалось через окна, золотило деревянные стены, камин потрескивал уютно. Все уже собрались за столом — большой, деревянный, накрытый белой скатертью с потрёпанными краями. В центре стоял торт — пышный, с кремом, украшенный ягодами, которые кто-то собрал вчера в саду. Чашки с чаем парили — аромат мяты и мёда заполнял комнату, смешиваясь с запахом свежей выпечки. Подростки болтали — тихо, мило, как будто вчера ничего не было.

Капищев сидел во главе — рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрёпаны, он жевал торт и рассказывал Сизову анекдот: «...и тогда медведь говорит: "Ну что, охотник, теперь ты понял, что не всегда охота на медведя?"» Сизов хохотал — громко, заразительно, хлопал по столу. Лёша Виноградов сидел в углу, уткнувшись в телефон, но улыбался уголком рта, жуя кусок торта. Варя Шипилова наливала чай Курицыной — «Ещё сахара? Мама всегда говорит, что чай без сахара — как жизнь без друзей». Курицына кивала, смеялась — тихо, мелодично.

Даже Беркут — Маргарита Викторовна — казалась другой. Она сидела с краю, чашка в руках, лицо не кислое, как обычно, а расслабленное, почти мягкое. Она даже улыбнулась, когда Капищев закончил анекдот: «Молодые люди, вы меня рассмешили. Давно не слышала хороших шуток». Она отрезала себе кусок торта — крем осел на вилке — и ела медленно, смакуя, как будто забыла про свои вечные придирки. "Может, сегодня будет нормально... может, всё кончилось..." — подумала Алёна, входя в зал.

Она села в угол — тихо, незаметно. Взяла чашку чая — пар обжёг пальцы, аромат мяты ударил в нос, на секунду смыл вкус изо рта. Торт лежал перед ней — сладкий, манящий. Она откусила кусок — крем растаял на языке, ягоды лопнули кислинкой. Подростки болтали — о снежках, о фильме вчера, о планах на день. Беркут даже присоединилась: «В мои годы мы играли в снежки до ночи. А вы, Фролова, помните свои студенческие годы?» Алёна кивнула, улыбнулась — голос не подводил, но внутри всё жгло. "Они ничего не знают... они нормальные... а я..." Беседа текла легко — смех, шутки, чай лился в чашки, торт таял на тарелках. На миг показалось — это обычное утро, в обычном доме, с обычными людьми. Но Романова сидела рядом — и её улыбка была слишком лукавой.

Торт уже почти закончился, чашки опустели, подростки болтали о планах на день, Беркут даже позволила себе улыбнуться, когда Варя рассказала про вчерашний снежок, попавший ей в лицо. Атмосфера была неожиданно тёплой, почти домашней — смех, звон ложек, запах мятного чая и кремового торта.

Романова вдруг потянулась к тарелке Алёны — "случайно" задела её руку своей. Она улыбнулась — невинно, по-детски, как будто ничего не произошло.

— Алёна Игоревна... — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все вокруг, — у вас крем на пальцах остался... смотрите, липнет.

Она взяла два своих пальца — указательный и средний — и медленно, будто просто играясь, опустила их в свой рот, облизала, потом опустила ниже — под стол, в промежность. Движение было быстрым, незаметным для остальных — только Алёна видела: пальцы исчезли между ног Романовой, вернулись блестящими, влажными, с лёгким, прозрачным следом. Романова поднесла их к губам Алёны — "случайно", как будто просто хотела показать.

— Ой, Алёна Игоревна... попробуйте... такой вкусный крем... сладкий... — сказала она громко, с улыбкой, как будто предлагала кусочек торта. — Вы же любите сладкое... давайте, просто лизните... разок...

Все вокруг замерли — Капищев ухмыльнулся, Сизов отвёл взгляд, Лёша покраснел, Варя нахмурилась, но никто не понял, что происходит под столом. Беркут подняла бровь: «Романова, не дури». Но Романова смотрела на Алёну — невинно, с лёгким прищуром, пальцы замерли в сантиметре от её губ.

Алёна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она видела, где были пальцы. Видела влагу, видела блеск, видела запах — тот самый, который остался во рту после ночи. Запах Романовой — тёплый, мускусный, живой. Вкус — сладковатый, солоноватый, с лёгкой кислинкой. Она знала: если она оближет — это будет признание. Признание, что она готова. Что она сломана. Но если откажется — Романова найдёт способ сделать хуже. Все смотрят. Все ждут. Беркут хмурится. Капищев ухмыляется.

Алёна медленно, дрожа, открыла рот.

Романова поднесла пальцы ближе — "невинно", как будто просто делится кремом. Алёна коснулась губами — сначала кончиком языка, потом полностью обхватила оба пальца. Вкус ударил — сладкий крем смешался с её собственной влагой, с теплом тела, с чем-то глубоко личным. Она облизала — медленно, старательно, чувствуя, как пальцы скользят по языку, как слюна смешивается с соками. Романова тихо выдохнула — едва слышно, но Алёна почувствовала вибрацию в пальцах.

— Вот так... вкусно, правда? — прошептала Романова, улыбаясь всем. — Алёна Игоревна любит сладкое...

Все рассмеялись — невинно, думая, что это про торт. Алёна сидела, чувствуя вкус во рту — сладкий, солоноватый, унизительный. Она проглотила — неосознанно, сломленно. Романова убрала пальцы, облизала их сама — медленно, глядя Алёне в глаза.

— Спасибо, Алёна Игоревна... — сказала она громко, невинно. — Вы такая добрая...

Алёна сидела — слёзы жгли глаза, но она не могла заплакать. Она просто сидела — сломанная, униженная, с вкусом Романовой во рту, под взглядами всех.