Боже, за что мне это?!

Ладони ледяные и мокрые, пальцы судорожно вцепились в подол платья — тонкая тряпка, которая уже ничего не скрывает, только дразнит их взглядами. Воздух в комнате — тяжёлый, липкий, пропитан дымом костра, острыми специями и тяжёлым, звериным запахом мужского пота. Жара душит, пот ручьями катится по спине, между грудей, пропитывая ткань так, что она липнет к коже, как вторая шкура.

Я — Анна, 25 лет. Хрупкая блондинка, длинные волосы слиплись от пота и прилипли к шее, как мокрые верёвки. Тело — тонкое, дрожащее, в этом проклятом платье с вырезом до пупа, которое Алекс выбрал сам, шепча, что я в нём выгляжу как ангел. Ангел... сейчас я выгляжу как их шлюха.

Алекс... милый, любимый Алекс... он в десяти шагах отсюда, за тонкой стеной, хохочет, чокается стаканами, пьёт их дешёвое вино и не знает, что его жена уже на четвереньках, а между ног у неё течёт от ужаса и стыда.

Сердце молотит так, что кажется, сейчас вырвется из груди и упадёт на этот грязный ковёр. Пульс бьёт в висках, в горле, в ушах — громче их голосов. А между бёдер — горячая, липкая предательская влага, которая выдаёт меня с потрохами. Я теку. От страха. От унижения. От того, что они делают со мной, пока мой муж рядом.

Мы из Москвы. Молодая семья. Приехали «отдохнуть» на Кавказ. Попали в гости к «дружелюбным местным» — Рустаму и его стае. Четверо волков: Рустам — вожак, мускулистый, с чёрными глазами-ножами; Магомед — коренастый, с щетиной, как наждак; Аслан — длинный, тощий, с ухмылкой маньяка; Тимур — молодой, но уже такой же жестокий. Их запах — густой, животный, от него тошнит и кружится голова.

Рустам подходит вплотную. Его дыхание — горячее, кислое от алкоголя — обжигает щёку. Он молчит. Просто хватает за плечо мозолистой лапой — кожа царапается, краснеет мгновенно. Нет. Нет. Алекс услышит. Он услышит моё дыхание. Мой крик.

Я дёргаюсь назад — Магомед уже сзади, железные пальцы впиваются в бёдра, прижимают к себе. Его возбуждённый член упирается в мою поясницу сквозь штаны — твёрдый, горячий, огромный. Запах его пота — резкий, солёный — бьёт в нос, вызывает рвотный спазм.

«Тсс, красотка, — шипит Рустам, голос низкий, как рык, — муженёк твой занят. Не услышит. Мы просто... поиграем с его женой».

Палец Рустама ложится на мою нижнюю губу, грубо раздвигает, вдавливает внутрь. Вкус соли, грязи, чужой кожи. Слёзы уже жгут глаза, капают на грудь, пропитывают платье. Между ног — жар, стыдная влага течёт по внутренней стороне бёдер. Тело предаёт. Оно хочет. Оно уже готово. Я ненавижу себя.

Аслан и Тимур хохочут — низко, по-звериному. За стеной — голос Алекса: «Ещё по одной, ребята! За гостеприимство!»

Он так близко. Если я закричу — он прибежит. Увидит. Умрёт. Или заставят смотреть, как меня рвут на части.

Рустам толкает меня вниз — резко, без предупреждения. Колени ударяются о ковёр — боль простреливает, жёсткая шерсть впивается в кожу. Платье задирается до талии, трусики видны всем. Сквозняк из окна холодит мокрую кожу между ног.

Алекс, пожалуйста... войди... спаси меня...

Но он не входит. Только смех. Тимур хватает за волосы — рывок назад, боль в затылке ослепляет. Слёзы хлещут по лицу.

«Смотри на нас, русская шлюха», — рычит Магомед.

Его рука ныряет под платье, пальцы грубо раздвигают губы, врываются внутрь — сухо, больно. Ногти царапают стенки, я вздрагиваю, всхлипываю. Влажность течёт по его руке — предательская, обильная. Запах моей похоти смешивается с их потом.

Аслан расстёгивает ширинку — член выскакивает, толстый, багровый, вены набухли, смазка капает на ковёр. Он шлёпает им по моим губам — шмяк-шмяк. Вкус — солёный, горький, чужой.

Рустам сжимает мне горло — не сильно, но достаточно, чтобы воздух стал золотым, дорогим. Зрение темнеет по краям. Пот льёт градом.

Они дразнят. Медленно. Жестоко. Аслан проводит головкой по губам, размазывает смазку, заставляет лизать. Тимур тянет волосы, вынуждая выгнуться. Магомед внутри — два пальца, три — растягивает, трёт точку, от которой ноги подкашиваются. Он не даёт кончить. Держит на грани. Тело дрожит, мышцы сокращаются впустую.

«Проси, сука», — рычит Рустам.

«П-пожалуйста... не надо...» — шепчу я, но голос ломается, звучит как мольба.

Рустам бьёт по щеке — хлёстко. Кожа вспыхивает огнём, отпечаток ладони горит. Я вскрикиваю — тихо, но слишком громко. Зажимаю рот рукой. Алекс услышит. Он услышит.

Аслан врывается в рот — резко, до горла. Я давлюсь, слюна хлещет, течёт по подбородку. Тимур щиплет соски сквозь ткань — боль пронзает, как ножи. Магомед ускоряет пальцы — и я кончаю против воли, тело бьётся в судорогах, жидкость брызжет на его руку, на ковёр. Запах — острый, животный.

Я кончила. От их рук. Пока муж в соседней комнате.

Аслан рычит, вбивается глубже — и кончает в горло. Густо, горячо, горько. Я давлюсь, кашляю, часть вытекает изо рта, стекает по шее. Тимур кусает шею — зубы впиваются до крови, вкус железа на языке. Метка. Клеймо.

Это конец?

Нет.

Рустам наклоняется, шепчет прямо в ухо, голос ледяной:

«Это только начало, шлюха. Теперь мы возьмём тебя во все дыры. И если твой муж войдёт... мы заставим его смотреть, как мы кончаем в его любимую жёнушку».

Дверь скрипит. Шаги.

Алекс идёт.

Моё сердце останавливается.

Шаги Алекса — тяжёлые, пьяные, шаркающие — приближаются к двери. Каждый звук отдаётся в моей груди, как удар молота. Я не дышу. Лёгкие горят. Горло сдавлено рукой Рустама — его пальцы впиваются в кожу шеи, оставляя синяки, которые завтра будут чёрно-фиолетовыми. Метка. Ещё одна метка.

Если он откроет дверь сейчас... если увидит меня — растрёпанную, в сперме, с платьем задранным до груди, с их членами вокруг меня... он либо бросится на них и погибнет, либо замрёт, а потом... потом никогда не сможет меня коснуться. Никогда не сможет даже смотреть на меня без отвращения. Мы кончены. Всё кончено.

Дверная ручка поворачивается — медленный, скрежещущий звук металла о металл режет уши, как нож по стеклу. Я замираю полностью. Даже сердце, кажется, останавливается на секунду.

Рустам наклоняется к моему уху — его губы касаются мочки, горячее дыхание обжигает:

«Один писк — и твой муж увидит, как мы тебя разрываем. Хочешь, чтобы он смотрел, как ты кончаешь от чужих хуёв?»

Я мотаю головой — быстро, отчаянно. Слёзы летят с ресниц, падают на ковёр с тихим кап-кап. Магомед сзади не вынимает пальцы из моей киски — держит их внутри, медленно шевелит, растягивает, напоминает, что я уже их. Его большой палец трёт клитор — лениво, издевательски, не давая забыть, как тело предаёт меня.

Дверь приоткрывается — всего на ладонь.

«Аня?» — голос Алекса заплетается, но в нём ещё есть забота. «Ты где, солнышко? Ребята говорят, ты пошла смотреть их... ковры какие-то?»

Мои губы дрожат. Хочу крикнуть, хочу заорать: «Помоги! Они меня насилуют!» Но горло сжато. Тимур мгновенно зажимает мне рот своей огромной ладонью — пахнущей табаком, потом и землёй. Пальцы впиваются в щёки так сильно, что кожа белеет под ними. Вкус его кожи — солёный, грязный — заполняет рот.

Рустам отвечает спокойно, почти ласково:

«Здесь она, брат. Смотрит старьё. Ещё минутку — и выйдет».

Алекс хмыкает. Слышно, как он прислоняется к косяку — дерево скрипит.

«Аня... ты точно в порядке? Голоса какие-то... странные».

Скажи что-нибудь! Скажи, что всё хорошо! Но если я открою рот...

Рустам кивает Тимуру. Тот медленно убирает ладонь, но большой палец остаётся у моих губ — готовый снова вдавить в любой момент.

Я сглатываю ком из слюны, спермы и ужаса. Голос выходит хриплым, надтреснутым шёпотом:

«Д-да... милый... всё хорошо... просто... ковры... очень старые... красивые...»

Слова ломаются, как сухие кости. Мой голос — чужой, высокий, дрожащий от паники.

Алекс молчит. Секунда. Две.

«Ладно... не задерживайся, а? Соскучился уже».

Щелчок замка. Дверь закрывается.

Облегчение длится ровно миг.

Рустам резко хватает меня за волосы — рывок назад, шея выгибается до хруста. Боль вспыхивает белой молнией в затылке. Слёзы брызжут.

«Молодец, — шипит он прямо в лицо. — Умеешь врать мужу. Теперь получи награду».

Он кивает остальным.

Магомед выдергивает пальцы из моей киски — с громким, влажным чпок, от которого я вздрагиваю всем телом. Жидкость стекает по его запястью — обильная, блестящая. Он подносит пальцы к моим губам, размазывает по ним, заставляет облизать. Вкус — мой собственный, солёный, стыдный.

«Сладкая, — ухмыляется он. — Как мёд страха».

Аслан хватает под мышки, поднимает на ноги — ноги подкашиваются, колени дрожат. Платье сползает с плеч, обнажая грудь. Тимур сразу впивается пальцами в сосок — щиплет, крутит, тянет. Боль острая, пронзает до позвоночника. Я всхлипываю — тихо, но звук всё равно слишком громкий в этой комнате.

Рустам подходит вплотную. Его член — уже твёрдый, горячий — упирается мне в живот сквозь ткань штанов. Запах возбуждения — резкий, мускусный — бьёт в нос, смешиваясь с дымом и моим собственным стыдом.

«На колени».

Голос — приказ, не терпящий возражений.

Я падаю — медленно, потому что ноги не держат. Ковёр впивается в колени тысячами игл. Рустам расстёгивает ширинку. Член выскакивает — толстый, тёмный, вены набухли, головка блестит от смазки. Он хватает меня за подбородок, поднимает лицо.

«Открой рот. Шире».

Я повинуюсь. Слёзы текут по щекам, капают на грудь. Он входит — медленно, дюйм за дюймом, растягивая губы до боли, заполняя рот полностью. Вкус — солёный, тяжёлый, с привкусом пота и кожи. Он толкается глубже — до горла. Я давлюсь, слюна хлещет, течёт по подбородку, капает на пол.

Алекс только что был здесь. Он мог увидеть. Он может вернуться в любой момент.

Рустам начинает двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок — влажный, чавкающий звук в горле. Магомед сзади рвёт трусики — ткань трещит, холодный воздух обжигает обнажённую кожу. Его руки раздвигают ягодицы, палец надавливает на анус — сухо, грубо.

Боль — ослепляющая. Я дёргаюсь, пытаюсь отстраниться, но Рустам держит голову железной хваткой.

«Расслабься, — рычит Магомед. — Или порвём тебя без смазки».

Он плюёт себе на пальцы — горячая слюна капает между ягодиц, стекает. Затем снова надавливает. Палец входит — резко, до сустава. Жжение невыносимое, мышцы сжимаются, пытаются вытолкнуть. Он добавляет второй. Растяжение — болезненное, унизительное, разрывающее.

Тимур и Аслан по бокам — дрочат, тяжело дышат. Тимур плюёт мне на лицо — густая слюна попадает в глаз, жжёт, заставляет зажмуриться. Аслан хватает мою руку, заставляет обхватить свой член — горячий, скользкий, пульсирующий. Я двигаю механически, слёзы льются ручьём.

Рустам ускоряется — толчки резкие, глубокие. Горло болит, слюна и смазка текут по шее. Магомед в анусе двигает пальцами — готовит, растягивает. Боль смешивается с вынужденным жаром — клитор набухает, пульсирует, несмотря на всё.

Я кончу. От этого. От боли. От унижения. Пока муж в соседней комнате.

Рустам рычит — низко, гортанно — и кончает. Горячие струи бьют в горло — густые, обильные. Я давлюсь, кашляю, часть вытекает из уголков рта, стекает по подбородку, по груди. Он вынимает, шлёпает членом по щекам — шлёп-шлёп — размазывая остатки.

«Хорошая девочка».

Магомед выдергивает пальцы — резко, с влажным звуком. Пустота в анусе — болезненная, зияющая.

Но они не останавливаются.

Аслан тащит меня за волосы к низкому деревянному столу. Закидывает животом на столешницу — дерево холодное, пахнет старым лаком и пылью. Ноги висят, не достают до пола. Тимур раздвигает их грубо, широко. Воздух холодит мокрую киску и растянутый анус.

Рустам сзади — проводит головкой по щели, дразнит, не входит.

«Проси».

Я молчу. Стыд душит горло.

Он шлёпает по ягодице — сильно, хлопок эхом по комнате. Кожа вспыхивает огнём.

«Проси, сука».

Слёзы текут ручьём.

«П-пожалуйста... войди...»

«Куда?»

«В... в меня...»

«В какую дырку, шлюха?»

Я задыхаюсь от унижения.

«В... пизду...»

Он входит — резко, одним толчком, до матки. Боль и полнота — одновременно. Я вскрикиваю — слишком громко.

За стеной — шаги.

Алекс снова идёт.

Рустам замирает внутри — полностью, неподвижно. Его рука ложится мне на рот.

«Ни звука. Или твой муж присоединится».

Шаги останавливаются у двери.

Моё сердце готово разорваться.

Пожалуйста... не заходи... пожалуйста...

Дверь не открывается.

Шаги удаляются.

Рустам выдыхает — и начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — как удар.

А они только начинают.

Рустам не ждёт. Он вбивается снова — резко, до самого конца, так что я чувствую, как головка упирается куда-то глубоко внутри, туда, где уже болит от переполнения. Каждый толчок — как удар под дых, выбивает воздух из лёгких. Мои бёдра дрожат, мышцы внутри сжимаются вокруг него против воли, пытаются удержать, выдоить, и это только усиливает стыд. Тело кончает снова — быстро, судорожно, жидкость брызжет по его члену, стекает по моим ногам горячими ручьями, капает на пол с тихим, мерзким кап-кап-кап.

Я стону в его ладонь — приглушённо, хрипло, но звук всё равно прорывается. Он сжимает сильнее, почти до удушья. Звёздочки пляшут перед глазами.

«Тише, сука, — шипит он сквозь зубы, — или я сейчас кончу внутрь и позову твоего муженька посмотреть, как ты течёшь моей спермой».

Угроза бьёт по нервам сильнее, чем любой толчок. Страх вспыхивает ярче оргазма. Я замираю, дрожу всем телом, пытаюсь проглотить следующий всхлип.

Но он не останавливается. Трахает меня через оргазм — жёстко, безжалостно, каждый выход и вход теперь болезненный, клитор горит от перегрузки, нервы кричат. Я всхлипываю в его ладонь, слёзы текут без остановки, смешиваясь со слюной и потом на подбородке.

Аслан и Тимур ускоряют движения моих рук. Их дыхание — тяжёлое, звериное. Тимур рычит, хватает меня за волосы свободной рукой, дёргает голову назад так сильно, что шея хрустит.

«Смотри на нас, русская блядь».

Я поднимаю глаза — заплаканные, размазанные тушью, красные от слёз. Он кончает первым — горячие, густые струи бьют мне на лицо: по щекам, по губам, по закрытым векам. Запах — резкий, животный, тошнотворный. Часть попадает в рот — солёная, горькая. Я давлюсь, но глотаю — рефлекторно, от ужаса.

Аслан кончает следом — его сперма ложится поперёк лба, стекает по переносице, капает на стол толстыми каплями. Запах становится невыносимым — густой, липкий, заполняет все ноздри, смешивается со слезами и потом.

Рустам внутри меня рычит — низко, гортанно. Последний толчок — глубокий, до упора. Он кончает мощно, волнами, заполняя меня до краёв. Горячее, обильное, ощущение переполненности невыносимое. Часть сразу вытекает — стекает по бёдрам вместе с моей влагой, капает на пол.

Он вынимает медленно, с влажным, чавкающим звуком. Пустота внутри — болезненная, унизительная. Жидкость продолжает течь, горячая, липкая, оставляя дорожки по внутренней стороне ног.

Рустам отходит на шаг, смотрит сверху вниз. Его член всё ещё полутвёрдый, блестит от наших соков.

«Красиво, — говорит он тихо, почти нежно. — Теперь ты вся наша. Внутри и снаружи».

Магомед подходит сзади. Его руки ложатся на мои ягодицы, раздвигают их широко, до боли. Холодный воздух обжигает растянутый анус — он всё ещё пульсирует, открытый, зияющий.

«Моя очередь», — хрипит он.

Я пытаюсь сжаться, напрячь мышцы — бесполезно. Он входит одним резким движением — почти без смазки, только остатки спермы Рустама и моей влаги. Боль ослепляет — жгучая, разрывающая, как будто меня рвут пополам. Я вскрикиваю в чью-то ладонь — звук приглушённый, но слишком громкий в этой комнате.

Он не даёт привыкнуть. Сразу начинает двигаться — глубоко, грубо, каждый толчок бьёт в самую глубину. Я всхлипываю при каждом входе, тело выгибается дугой, грудь прижимается к холодному столу.

Рустам наклоняется к моему уху:

«Если твой муж услышит эти звуки... мы скажем ему правду. Что его жена — шлюха, которая кончает от кавказских хуёв в жопу, пока он пьёт вино в соседней комнате».

Слова бьют сильнее, чем боль.

Нет. Нет. Он не поверит. Он любит меня. Он...

Но тело уже не слушается. Магомед трахает меня в зад, растягивает, заполняет — и между ног снова предательская влажность. Клитор пульсирует в такт его движениям. Стыд душит, слёзы текут не переставая.

За стеной — внезапный громкий смех. Голос Алекса — пьяный, счастливый:

«Ещё по одной, ребята! За гостеприимство!»

Они смеются вместе с ним.

Магомед ускоряется. Дыхание рваное, рычащее. Он вбивается до упора — и кончает внутрь. Горячие струи заполняют меня в другой дырке — ощущение переполненности становится невыносимым, грязным, унизительным. Он вынимает резко — с влажным звуком. Сперма вытекает сразу, стекает по ягодицам, по ногам, капает на пол.

Я лежу на столе — дрожащая, сломанная, вся в их следах. Дыхание рваное, горло болит от криков, анус горит огнём, киска всё ещё пульсирует после вынужденных оргазмов.

Рустам гладит меня по волосам — почти нежно.

«Отдыхай минутку, шлюшка. Потому что сейчас мы начнём по-настоящему».

Он кивает Тимуру.

Тот достаёт из кармана маленький нож — складной, с узким лезвием. Металл блестит в тусклом свете лампы.

Мои глаза расширяются от ужаса.

Нет. Только не это. Пожалуйста.

Тимур подходит ближе, проводит холодным лезвием по моей щеке — не режет, просто дразнит. Кожа покрывается мурашками.

«Не бойся, — шепчет он. — Мы не порежем... сильно. Только чтобы ты запомнила, чья ты теперь».

Рустам наклоняется к моему уху:

«А теперь кричи потише. Потому что твой муж скоро придёт проверять, почему ты так долго смотришь ковры».

За стеной — звук шагов.

Снова.

Ближе.

Моё сердце останавливается.

Холод лезвия теперь касается внутренней стороны моей левой ягодицы — там, где кожа самая тонкая, самая нежная, почти прозрачная от напряжения. Тимур водит им медленно, едва касаясь, но каждый миллиметр оставляет ощущение, будто по коже проводят раскалённой проволокой. Жжение начинается мгновенно — лёгкое, но нарастающее, как будто тело уже знает, что будет дальше. Кровь проступает крошечными бусинками вдоль линии — ярко-красными на бледной коже. Запах — металлический, свежий, смешивается с густым запахом спермы, пота и моей собственной влаги, которая всё ещё стекает по ногам.

Это навсегда. Метка. Шрам. Каждый раз, когда я буду раздеваться перед Алексом, когда он захочет меня поцеловать там... он увидит. Или почувствует пальцами. Или спросит. И я буду врать. Врать каждый день. Пока не сломаюсь окончательно.

Тимур надавливает чуть сильнее — не глубоко, но достаточно, чтобы линия стала чёткой, чтобы кровь потекла тонкой струйкой вниз по бедру, смешиваясь с белыми каплями их спермы. Боль острая, пульсирующая, отдаётся в позвоночнике. Я всхлипываю — тихо, но звук прорывается, как треск ломающейся ветки.

Рустам наклоняется ближе, его дыхание обжигает ухо:

«Проси красиво. Скажи спасибо за метку. Скажи, что ты наша шлюха».

Слёзы текут без остановки, голос срывается на хрип:

«П-пожалуйста... спасибо... за метку... я... я ваша шлюха...»

Они смеются — низко, удовлетворённо, как стая, которая только что поймала добычу.

Тимур убирает нож. Кровь продолжает сочиться — медленно, но заметно. Он проводит пальцем по линии, размазывает красное по коже, потом подносит палец к моим губам.

«Оближи».

Я повинуюсь. Вкус крови — солёный, железный — смешивается с остатками их спермы на языке. Тошнота подкатывает к горлу, но я глотаю. Потому что знаю: любое сопротивление — и нож вернётся. И не только на ягодицу.

Рустам и Тимур хватают меня за руки, ставят на колени на пол. Ковёр впивается в кожу, как тысячи иголок. Сперма стекает по ногам, оставляя липкие, холодеющие дорожки. Метка жжёт, кровь капает на ковёр — крошечные тёмные пятна среди пыли.

Они окружают меня — четверо. Дрочат быстро, тяжело дыша. Их члены снова твёрдые — как будто предыдущие оргазмы были только разминкой.

Один за другим кончают — прямо на меня.

Первым Тимур — горячие струи бьют по лицу, по губам, по волосам. Густые, липкие, стекают по щекам, попадают в глаза, жгут. Запах — резкий, животный — заполняет всё вокруг.

Аслан — на грудь. Сперма ложится тяжёлыми каплями на соски, стекает по животу, смешивается с потом и слезами.

Магомед — на волосы. Он специально целится в корни, чтобы они слиплись, чтобы я чувствовала тяжесть на голове весь вечер.

Рустам — последним. Он подходит ближе всех, хватает меня за подбородок, заставляет смотреть вверх. Кончает прямо на лицо — мощными толчками, целясь в рот, в глаза, в лоб. Часть попадает в рот — я давлюсь, кашляю, но глотаю. Остальное стекает по шее, по груди, капает на пол.

Когда всё заканчивается, я стою на коленях — вся в их сперме, слюне, крови, слезах. Волосы слиплись, лицо горит, метка на ягодице пульсирует болью, между ног — липкая, горячая смесь всего, что они оставили внутри и снаружи.

Рустам наклоняется.

«Хорошая девочка. Иди к мужу. Улыбайся. Говори, что ковры были очень красивыми. И помни: мы всегда рядом. В любой момент можем позвать тебя снова. Или показать твоему мужу видео».

Он помогает мне встать. Ноги дрожат, колени подгибаются. Платье опускаю вниз — оно всё в пятнах, пропитано запахом секса, пота и унижения. Лицо в сперме, волосы слиплись, метка жжёт под тканью. Кровь уже подсыхает, оставляя тёмную корочку.

Дверь в коридор открыта.

Голос Алекса оттуда — тёплый, заботливый, пьяный:

«Аня? Наконец-то! Идём спать, уже поздно... Ты что-то долго, солнышко. Всё в порядке?»

Я делаю шаг. Ещё один. Ноги подкашиваются, между ног всё течёт, платье липнет к коже. Запах — невыносимый, густой, животный. Метка жжёт при каждом движении.

Если он посмотрит на меня... если обнимет... если поцелует... если почувствует запах... если увидит метку... если заметит, как я хромаю...

Но я иду. Улыбаюсь — дрожащей, сломанной улыбкой, которая больше похожа на гримасу.

«Да... всё хорошо, милый... ковры... очень красивые... пошли спать...»

Голос ломается на последнем слове. Он берёт меня за руку. Его пальцы тёплые, родные.

А я чувствую, как внутри всё ещё течёт их сперма. Как метка пульсирует под платьем. Как их запах въелся в кожу навсегда.

Мы идём в комнату.

А за спиной — тихий смех Рустама и его стаи.

Они знают: это только начало.

Утро следующего дня. Глава 2.

Солнце уже высоко, когда я просыпаюсь. Свет режет глаза сквозь тонкие занавески — резкий, безжалостный, как вчерашние взгляды. Тело ноет везде сразу: между ног — тупая, пульсирующая боль, анус жжёт при каждом движении, метка на ягодице тянет, как свежий ожог. Я лежу на боку, свернувшись калачиком, простыня прилипла к коже — пропитана потом, остатками их спермы, моими слезами. Запах в комнате — тяжёлый, животный, смешанный с моим собственным потом и их мускусом, который въелся в поры.

Алекс ещё спит рядом — на спине, рот приоткрыт, храпит тихо, ровно. Его рука лежит на моей талии — тёплая, привычная, родная. От этого прикосновения внутри всё сжимается в комок ужаса. Если он проснётся... если захочет меня обнять... если потянется ниже... он почувствует. Почувствует, что я вся мокрая от них. Что я опухшая, растянутая, использованная. Что от меня пахнет не мной.

Я осторожно высвобождаюсь — медленно, чтобы не разбудить. Ноги дрожат, когда я встаю. Каждый шаг отдаётся болью внизу живота и в заднице. Сперма, которая была внутри, вытекает при движении — тёплая, липкая, стекает по внутренней стороне бёдер. Я зажимаю ладонью между ног — бесполезно. Всё равно течёт.

В зеркале напротив кровати — чужая женщина. Лицо опухшее от слёз и ударов, глаза красные, веки тяжёлые. На щеке — слабый след от вчерашней пощёчины, на шее — синяки от пальцев Рустама, на губах — засохшая корочка спермы и крови. Волосы слиплись в жёсткие пряди — от их семени. Метка на ягодице — тонкая красная линия с подсохшей коркой — жжёт, когда я поворачиваюсь боком. Она уже не кровоточит, но выглядит как клеймо. Как татуировка, которую не смыть.

Как я выйду к ним? Как я посмотрю Алексу в глаза? Как я буду притворяться весь день?

Алекс шевелится во сне. Я замираю. Он бормочет что-то — моё имя, кажется. Сердце колотится так сильно, что кажется, он услышит.

Я быстро хватаю полотенце, халат — иду в ванную. Дверь закрываю тихо, на цыпочках. Включаю воду — горячую, почти кипяток. Хочу смыть всё. Хочу стереть их с себя. Но знаю — бесполезно. Запах въелся. Метка останется. Внутри всё ещё ощущается их присутствие — тяжесть, растяжение, липкость.

Под душем я стою долго. Вода хлещет по лицу, по телу. Я тру кожу до красноты — грудь, бёдра, между ног, ягодицы. Метка горит под струями — боль острая, очищающая. Слёзы текут вместе с водой. Я плачу беззвучно — плечи трясутся, губы дрожат. Я люблю его. Я люблю Алекса. А вчера я кончала от их рук. От их членов. От их ножа. Я просила. Я благодарила.

В дверь стучат.

«Аня? Ты там?» — голос Алекса, сонный, заботливый.

Я вздрагиваю так сильно, что чуть не падаю.

«Д-да... сейчас... моюсь...»

«Хорошо. Я кофе сделаю. Ребята зовут на завтрак — говорят, сегодня горы покажут. Ты как, хочешь?»

Голос его такой... обычный. Такой любящий.

«Х-хочу... сейчас выйду...»

Я выключаю воду. Вытираюсь — осторожно, избегая метки. Надеваю длинную юбку и блузку с высоким воротом — чтобы скрыть синяки. На шею — шарф, хотя на улице жара. На лицо — лёгкий макияж, чтобы скрыть опухлость. Но глаза всё равно красные. Запах... запах никуда не делся. Он во мне.

Выходжу.

Алекс улыбается — широко, радостно. Обнимает меня — крепко, прижимает к себе. Его руки скользят по спине, ниже — к талии, к ягодицам.

Я замираю. Метка жжёт под тканью. Он касается её — случайно, пальцами через юбку. Я вздрагиваю.

«Что-то не так?» — он хмурится.

«Н-нет... просто... вчера... ушиблась... о стол...»

Он целует меня в висок.

«Бедная моя. Пойдём, кофе остынет».

Мы выходим во двор.

Они уже там — Рустам, Магомед, Аслан, Тимур. Сидят за столом, пьют кофе, курят. Улыбаются — широко, по-хозяйски.

Рустам встаёт первым. Подходит ко мне — медленно, как хищник. Обнимает — крепко, прижимает к себе. Его рука скользит по спине, ниже — к ягодице. Пальцы касаются метки через ткань — специально, сильно надавливая.

Я вздрагиваю. Боль вспыхивает.

Он шепчет мне на ухо — так тихо, что слышу только я:

«Доброе утро, наша шлюшка. Метка не болит? Не переживай. Сегодня будет хуже».

Алекс смеётся — ничего не замечая:

«Вот это гостеприимство! Спасибо, ребята!»

Рустам улыбается ему — открыто, дружелюбно.

«Для тебя и твоей жены — всё лучшее. Сегодня в горы поедем. Там... очень красиво. И очень уединённо».

Мои ноги подкашиваются.

Уединённо.

Алекс кивает радостно.

«Отлично! Аня, ты как? Готова к приключениям?»

Я улыбаюсь — дрожащей улыбкой.

«Готова...»

Рустам смотрит мне в глаза — долго, жадно.

«Мы тоже готовы».

И в его взгляде — обещание. Новой боли. Нового унижения. Нового риска.

Мы садимся в машину.

Я сажусь сзади — между Рустамом и Магомедом.

Алекс впереди — с Асланом за рулём.

Дорога в горы — длинная. Узкая. Безлюдная.

Рука Рустама ложится мне на бедро — медленно, под юбку. Пальцы скользят выше — к метке, к внутренней стороне бедра.

Он шепчет:

«Не шуми. Или твой муж услышит, как ты стонешь».

Пальцы проникают под трусики — грубо, уверенно.

Я закусываю губу до крови.

Машина едет дальше.

А внутри меня — снова их пальцы.

Дорога в горы виляет, как змея. Узкая, пыльная, с обрывами по правую руку и скалами по левую. Машина трясётся на каждой кочке, и каждый толчок отдаётся во мне — в растянутой киске, в горящем анусе, в свежей метке на ягодице. Рустам сидит слева от меня, Магомед справа. Алекс впереди — болтает с Асланом, который ведёт машину, смеётся над какой-то шуткой про московских туристов. Он ничего не видит. Ничего не чувствует. Ничего не знает.

Рука Рустама уже под моей юбкой — медленно, уверенно, как будто это его законное право. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра, поднимаются выше, касаются метки. Он надавливает — специально, сильно. Боль вспыхивает мгновенно — острая, жгучая, как будто нож снова входит в кожу. Я вздрагиваю всем телом, закусываю губу до крови, чтобы не застонать.

«Тихо, шлюшка», — шепчет он мне на ухо, так тихо, что даже Магомед едва слышит. — «Или муж услышит, как ты стонешь от моей руки».

Пальцы раздвигают губы — грубо, без предупреждения. Я мокрая. Снова. От страха. От боли. От воспоминаний вчерашнего. Он вводит два пальца сразу — резко, до сустава. Я впиваюсь ногтями в сиденье, тело выгибается дугой. Магомед с другой стороны кладёт руку мне на грудь — через блузку сжимает сосок, крутит, тянет. Боль пронзает до позвоночника.

Алекс оборачивается — улыбается:

«Аня, ты в порядке? Бледная какая-то».

Я заставляю губы растянуться в улыбку — дрожащую, фальшивую.

«Д-да... просто... дорога... трясёт...»

Он кивает, поворачивается обратно.

Рустам ускоряет движения пальцами — грубо, ритмично, трёт точку внутри, от которой ноги слабеют. Магомед расстёгивает верхнюю пуговицу моей блузки — незаметно, под шарфом — и запускает руку внутрь, щиплет сосок напрямую. Боль смешивается с вынужденным жаром. Клитор набухает под пальцами Рустама. Я чувствую, как оргазм подкатывает — быстро, неудержимо.

Нет. Только не здесь. Не сейчас. Алекс в метре от меня.

Но тело не слушается. Рустам чувствует — ускоряет, надавливает на клитор большим пальцем. Я кончаю — молча, судорожно. Тело сотрясается, жидкость течёт по его руке, пропитывает сиденье. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не застонать в голос. Слёзы жгут глаза.

Рустам вынимает пальцы — медленно, демонстративно облизывает их, глядя мне в глаза. Магомед шепчет:

«Хорошая девочка. Уже вторая за утро».

Машина останавливается на небольшой площадке — вид на ущелье, горы вокруг, никого на многие километры. Аслан глушит мотор.

«Приехали. Здесь красиво. Пойдёмте, покажу вам одно место. Очень уединённое».

Алекс выходит первым — восторженно ахает, фотографирует на телефон.

Рустам хватает меня за руку — крепко, как наручниками.

«Пойдём, красавица. Покажем тебе, что такое настоящее гостеприимство в горах».

Мы отходим от машины — метров на сто, за скалу, где Алекс уже не видит. Он стоит спиной, снимает панораму.

Рустам толкает меня к камню — лицом к нему, руки вверх. Магомед сзади задирает юбку, рвёт трусики — ткань трещит. Аслан и Тимур окружают.

Рустам расстёгивает штаны — член выскакивает, твёрдый, готовый.

«Проси, шлюха. Громко. Чтобы муж услышал, но не понял».

Я шепчу — сломленно:

«П-пожалуйста... трахните меня...»

Он входит в киску — резко, до упора. Боль и полнота — одновременно. Я вскрикиваю — тихо, но звук эхом разносится по ущелью.

Алекс кричит оттуда:

«Аня? Ты где? Всё нормально?»

Рустам зажимает мне рот рукой — и начинает двигаться. Жёстко. Глубоко. Каждый толчок — как удар.

Магомед плюёт мне на анус — и входит следом. Двойное проникновение — невыносимое, разрывающее. Я кричу в ладонь Рустама — приглушённо, отчаянно. Слёзы текут по щекам.

Алекс зовёт снова:

«Аня! Где вы там?»

Тимур смеётся тихо:

«Она здесь, брат. Просто... любуется видом».

Рустам ускоряется. Магомед тоже. Они трахают меня синхронно — грубо, безжалостно. Оргазм приходит снова — против воли, судорожный, мокрый. Жидкость брызжет по их членам, стекает по ногам.

Алекс подходит ближе — его голос уже рядом:

«Ребята? Аня?»

Рустам вынимает — резко. Магомед тоже. Они отходят на шаг. Я падаю на колени — юбка задрана, всё течёт, лицо в слезах.

Алекс выходит из-за скалы.

Видит меня — на коленях, растрёпанную, с мокрыми бёдрами.

«Аня?! Что случилось?!»

Я поднимаю глаза — полные слёз, ужаса.

Он бросается ко мне.

Рустам улыбается — спокойно, по-хозяйски.

«Не переживай, брат. Твоя жена просто... устала от дороги. Мы ей помогли отдохнуть».

Алекс обнимает меня — крепко, ничего не понимая.

А я чувствую, как сперма всё ещё течёт по ногам. Как метка жжёт. Как их взгляды жгут спину.

Они не отпустят меня так просто.

Алекс обнимает меня крепче — его руки тёплые, знакомые, такие родные, что от этого прикосновения внутри всё переворачивается. Он гладит меня по спине, прижимает к груди, и я чувствую, как его сердце бьётся ровно, спокойно, ничего не подозревая. А у меня под юбкой всё ещё течёт — горячая смесь их спермы и моей влаги стекает по бёдрам, пропитывает ткань трусиков (тех, что остались целыми), оставляет липкие следы. Метка на ягодице пульсирует болью при каждом движении — свежая, воспалённая, напоминает о ноже Тимура каждую секунду.

«Что случилось, солнышко? — шепчет он мне в волосы. — Ты вся дрожишь. Устала от дороги?»

Я киваю — быстро, судорожно. Голос выходит хриплым, надтреснутым:

«Д-да... просто... жара... и дорога... трясло сильно...»

Он целует меня в макушку — нежно, как всегда. От этого поцелуя слёзы снова подкатывают к глазам. Он целует меня. А я вся в их сперме. В их запахе. В их метках. Как я могу стоять здесь, в его объятиях, и не сойти с ума?

Рустам стоит в двух шагах — улыбается широко, по-хозяйски, как будто ничего не произошло. Его глаза скользят по мне — по мокрым бёдрам под юбкой, по дрожащим губам, по шарфу, который я намотала на шею, чтобы скрыть синяки.

«Не переживай, брат, — говорит он Алексу спокойно, почти отечески. — Твоя жена просто... впечатлилась видом. Мы ей помогли присесть, отдохнуть. Всё нормально».

Алекс кивает — доверчиво, благодарно.

«Спасибо, ребята. Вы настоящие друзья. Без вас мы бы здесь потерялись».

Магомед хмыкает — тихо, но я слышу. Он подходит ближе, хлопает Алекса по плечу — дружески, сильно.

«Для вас всё, что угодно. Ещё покажем места — очень красивые. И очень... тихие».

Слово «тихий» он произносит медленно, с нажимом. Его взгляд скользит по мне — вниз, к юбке. Я чувствую, как новая капля вытекает из меня, стекает по ноге. Зажимаю бёдра сильнее — бесполезно.

Алекс поворачивается ко мне:

«Пойдём, посидим на том камне? Вид оттуда потрясающий».

Он берёт меня за руку — тянет за собой. Я иду — ноги подкашиваются, каждый шаг отдаётся болью внизу живота и в заднице. Рустам и остальные идут следом — медленно, не спеша, как стая, которая знает, что добыча никуда не денется.

Мы садимся на большой плоский камень — Алекс рядом со мной, обнимает за плечи. Рустам садится с другой стороны — близко, слишком близко. Его бедро прижимается к моему. Магомед и Аслан устраиваются напротив, Тимур стоит чуть поодаль, курит, наблюдает.

Алекс достаёт телефон — фотографирует нас всех.

«Давайте на память! Улыбнитесь!»

Я заставляю губы растянуться. Улыбка выходит кривой, дрожащей. Рустам кладёт руку мне на колено — незаметно для Алекса, но сильно. Пальцы сжимают — до боли. Он шепчет, наклонившись, как будто поправляет мне шарф:

«Улыбайся шире, шлюшка. Или я сейчас подниму тебе юбку и покажу мужу, как ты течёшь после нас».

Я улыбаюсь шире — до слёз. Алекс щёлкает фото. Смотрит на экран, доволен.

«Классно получилось. Вы такие гостеприимные. Мы вам очень благодарны».

Рустам улыбается — открыто, дружелюбно.

«Это только начало. Ещё много чего покажем».

Его рука под юбкой — медленно, незаметно — поднимается выше. Пальцы касаются мокрой ткани между ног. Он надавливает — грубо, уверенно. Я вздрагиваю, прикусываю губу. Алекс рядом — ничего не видит, смотрит на телефон.

«Аня, ты точно в порядке? — вдруг спрашивает он. — Ты какая-то... напряжённая».

Я киваю — быстро.

«Да... просто... ветер... холодно...»

Рустам вводит палец под ткань — резко, до второго сустава. Я зажимаю рот рукой, чтобы не застонать. Он двигает — медленно, глубоко, трёт стенки. Магомед напротив смотрит прямо в глаза — улыбается уголком рта.

Алекс встаёт — потягивается.

«Пойду пройдусь чуть дальше — вид там ещё лучше. Аня, посидишь с ребятами? Я быстро».

Я хочу крикнуть «Нет!». Но голос не слушается.

«Х-хорошо...»

Он уходит — метров на тридцать, за выступ скалы. Исчезает из виду.

Рустам мгновенно хватает меня за волосы — рывок назад. Я падаю на спину на камень — холодный, жёсткий. Юбка задирается сама. Он расстёгивает штаны — член выскакивает, твёрдый, готовый.

«На колени. Быстро».

Я повинуюсь — ползу на коленях по камням. Колени царапаются, боль пронзает. Он хватает за голову — и входит в рот — резко, до горла. Я давлюсь, слюна течёт, слёзы хлещут.

Магомед сзади задирает юбку полностью — плюёт на анус и входит — одним толчком. Двойное — снова. Боль разрывает. Я кричу в член Рустама — звук приглушённый, влажный.

Аслан и Тимур дрочат рядом — быстро, тяжело.

Алекс кричит из-за скалы:

«Аня! Ребята! Вы где? Я нашёл крутое место!»

Рустам ускоряет — трахает рот жёстко, до слёз. Магомед в анусе — тоже. Они кончают почти одновременно — Рустам в горло, Магомед внутрь. Горячие струи заполняют меня с двух сторон.

Они отходят. Я падаю на камень — кашляю, давлюсь, сперма течёт изо рта и из зада.

Алекс возвращается — видит меня на земле.

«Аня?! Что случилось?!»

Я поднимаюсь — шатаясь.

«Упала... поскользнулась...»

Он бросается ко мне, поднимает, обнимает.

Рустам улыбается:

«Не переживай. Мы её поймали. Всё хорошо».

Алекс целует меня в щёку — не замечая вкуса спермы на губах.

А я чувствую, как всё внутри течёт. Как метка горит. Как их взгляды жгут спину.

И знаю — это только середина дня.

Вечером будет хуже.

Гораздо хуже.

Солнце уже село за горы, когда мы возвращаемся. Небо — тёмно-сиреневое, с редкими звёздами, которые кажутся слишком близкими, как будто хотят подглядеть. Машина останавливается во дворе с хрустом гравия под колёсами. Алекс выходит первым — довольный, загорелый, полный впечатлений от «похода». Он обнимает меня за талию, целует в висок:

«Классный день был, правда? Эти ребята — золото. Завтра ещё куда-нибудь сходим».

Я киваю — механически. Улыбка на лице — как маска, натянутая до боли в скулах. Под юбкой всё липкое, горячее, тяжёлое. Сперма Рустама и Магомеда всё ещё внутри — часть вытекла по дороге, часть осталась, напоминая о каждом толчке, каждом шёпоте, каждом взгляде. Метка на ягодице горит под тканью — воспалённая, ноющая, как будто нож Тимура всё ещё там, медленно проводит по коже.

Рустам выходит из машины последним. Подходит к Алексу — хлопает по плечу, улыбается открыто, по-братски:

«Устали? Сейчас ужин организуем. Мясо на мангале, вино, песни. Отдыхайте. Аня, тебе помочь с вещами?»

Его глаза скользят по мне — медленно, жадно. Вопрос звучит невинно, но в нём — угроза. Я качаю головой — быстро, слишком быстро.

«Н-нет... спасибо... я сама...»

Алекс смеётся:

«Да ладно, Ань, не стесняйся. Они же наши друзья».

Он уходит в дом — за сумками, за телефоном зарядить. Оставляет меня одну с ними.

Рустам подходит вплотную — мгновенно. Его рука ложится мне на поясницу — низко, почти на ягодицу. Пальцы надавливают на метку через юбку — сильно, до боли. Я вздрагиваю, всхлипываю тихо.

«Иди в комнату, — шепчет он мне на ухо, дыхание горячее, кислое от сигарет. — Переоденься. И без трусов. Мы проверим».

Магомед стоит рядом — ухмыляется, курит, выдыхает дым мне в лицо.

«И шарф сними. Хочу видеть синяки на шее. Пусть муж увидит, но не поймёт».

Я иду в дом — ноги дрожат, каждый шаг отдаётся болью между ног и в заднице. В коридоре — темно, лампочка тусклая, жёлтая. Захожу в нашу комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь спиной к дереву — дышу тяжело, рвано.

Снимаю блузку. В зеркале — синяки на шее, на плечах, на груди — от пальцев, от зубов, от щипков. Шарф падает на пол. Снимаю юбку — медленно, потому что ткань прилипла к коже от пота и спермы. Трусики — мокрые, грязные — бросаю в угол. Остаюсь голой от пояса вниз. Метка на ягодице — красная, воспалённая, с корочкой крови по краям. Жжёт при каждом движении.

Надеваю лёгкое платье — то самое, вчерашнее, с глубоким вырезом. Без белья. Ткань липнет к коже, обрисовывает всё — соски торчат от холода и страха, между ног — скользко, влажно.

Выхожу.

Во дворе — уже мангал горит. Запах жареного мяса, дыма, специй. Алекс сидит за столом — пьёт вино, смеётся над шуткой Аслана. Рустам стоит у огня — переворачивает шампуры. Видит меня — улыбается медленно, хищно.

«Иди сюда, красавица. Посиди с нами».

Я сажусь — осторожно, на самый край стула. Платье задирается чуть выше колен. Алекс обнимает меня за плечи:

«Тебе лучше? Не болит больше?»

«Н-немного...»

Рустам подходит — ставит передо мной тарелку с мясом. Наклоняется — якобы поправить салфетку. Его рука под столом — мгновенно — ложится мне между ног. Пальцы раздвигают губы — грубо, уверенно. Он вводит два пальца — резко, до упора.

Я зажимаю рот рукой — делаю вид, что кашляю. Алекс хлопает меня по спине:

«Что с тобой сегодня? Всё кашляешь».

Рустам двигает пальцами — медленно, глубоко, трёт стенки. Магомед с другой стороны кладёт руку мне на бедро — сжимает, раздвигает ноги шире под столом.

Алекс ничего не видит — смотрит на огонь, рассказывает анекдот.

Рустам шепчет мне на ухо — тихо, под шум разговора:

«Кончи тихо. Или я сейчас позову твоего мужа посмотреть, как ты течёшь под столом».

Я кусаю губу до крови. Тело предаёт — снова. Мышцы сжимаются вокруг его пальцев, клитор пульсирует. Оргазм приходит — судорожный, мокрый. Жидкость течёт по его руке, капает на землю под столом.

Он вынимает пальцы — облизывает их демонстративно, глядя мне в глаза.

Алекс поворачивается:

«Аня, ты точно в порядке? Может, тебе полежать?»

Я улыбаюсь — дрожащей улыбкой.

«Да... пойду... полежу...»

Встаю. Ноги дрожат. Иду в дом — медленно, чтобы не хромать.

Рустам говорит Алексу — громко, чтобы я слышала:

«Пусть отдохнёт. Мы ей потом принесём вина. Она сегодня устала... очень».

Они смеются.

Я захожу в комнату. Закрываю дверь. Падаю на кровать — лицом в подушку. Слёзы текут без остановки.

Это второй день. Ещё два впереди.

За дверью — шаги. Тихие, уверенные.

Дверь открывается — без стука.

Рустам входит. За ним — все четверо.

«Алекс думает, ты спишь, — говорит он тихо. — А мы пришли... проверить, как ты отдыхаешь».

Он закрывает дверь. Поворачивает ключ.

Щелчок замка — как приговор.

Я поднимаю глаза — полные слёз, ужаса.

Они окружают кровать.

Рустам снимает ремень — медленно, демонстративно.

«Сегодня без ножа. Но будет больнее».

Он улыбается.

«Раздевайся. Медленно. И благодари».

Я повинуюсь.

Потому что знаю: если закричу — Алекс услышит.

А если услышит... они заставят его смотреть.

И это будет конец.

Но не мой.

Его.

Дверь закрыта на ключ. Щелчок замка эхом отдаётся в голове — как выстрел. Свет от единственной лампы тусклый, жёлтый, бросает длинные тени на стены. Они стоят вокруг кровати — четверо. Рустам впереди, ремень в руках — чёрный, кожаный, тяжёлый. Он медленно сворачивает его вдвое, потом вчетверо. Каждый щелчок кожи о кожу заставляет моё сердце пропускать удар.

«Раздевайся, — говорит он тихо, но тон не терпит возражений. — Медленно. И благодари за каждый предмет».

Я встаю с кровати — ноги дрожат, как у новорождённого животного. Платье — тонкое, летнее — прилипло к коже от пота и всего, что было днём. Я беру подол двумя руками — поднимаю медленно, выше колен, выше бёдер. Ткань скользит по коже, оставляя ощущение холода. Они смотрят — молча, жадно. Метка на ягодице открывается взглядам — красная, воспалённая, с корочкой по краям.

Платье через голову — волосы растрепались, прилипли к лицу. Я стою голая — полностью. Соски торчат от холода и страха. Между ног — липко, влажно, всё ещё течёт от дороги и от того, что было на камне.

«Спасибо... — шепчу я, голос ломается. — Спасибо... что пришли...»

Рустам улыбается — медленно, хищно.

«Хорошая девочка. Теперь на колени. Лицом к кровати. Руки за спину».

Я повинуюсь — опускаюсь на ковёр. Колени впиваются в ворс — больно, но я молчу. Руки за спину — Магомед мгновенно связывает их ремнём — туго, до боли в запястьях. Кожа врезается в кожу. Я всхлипываю тихо.

Тимур подходит спереди — расстёгивает штаны. Член выскакивает — твёрдый, горячий. Он хватает меня за волосы — рывок вверх.

«Открой рот».

Я открываю. Он входит — резко, до горла. Я давлюсь, слюна течёт, слёзы хлещут. Он трахает рот — медленно, глубоко, каждый толчок до упора.

Аслан сзади — плюёт на анус, размазывает слюну пальцами. Вводит три пальца сразу — грубо, растягивая. Боль ослепляет. Я кричу в член Тимура — звук приглушённый, влажный.

Рустам стоит сбоку — наблюдает. Потом подходит ближе. Ремень в его руке — теперь как плеть.

«За каждый стон — удар. Поняла?»

Я киваю — насколько могу, с членом во рту.

Он поднимает руку — и бьёт. Ремень хлещет по спине — жгучая полоса огня от лопаток до поясницы. Я дёргаюсь, кричу — приглушённо. Ещё удар — ниже, по ягодицам, прямо по метке. Боль взрывается — острая, белая. Корочка лопается, кровь проступает снова.

Тимур ускоряет — трахает рот жёстче. Аслан вынимает пальцы — и входит членом в анус — одним толчком. Двойное — рот и зад. Они двигаются синхронно — грубо, безжалостно.

Рустам бьёт снова — и снова. Каждый удар — по спине, по бёдрам, по ягодицам. Кожа горит, краснеет, покрывается полосами. Я плачу — слёзы текут по щекам, смешиваются со слюной, капают на ковёр.

Магомед подходит — хватает за волосы, тянет голову назад, заставляя выгнуться. Его член — у моих губ, рядом с Тимуром. Они по очереди — в рот, потом оба пытаются войти одновременно. Губы растягиваются до боли, уголки рта трескаются, кровь смешивается со слюной и спермой.

Рустам опускается на колени сзади — Аслан вынимает одним движением. Входит сам — в киску, резко, до матки. Теперь тройное — рот, анус пустой, но скоро...

Он кивает Тимуру. Тот вынимает изо рта — и входит в анус сзади. Теперь полное — два внизу, один спереди (Магомед снова в рот).

Они трахают меня во все дыры — жёстко, синхронно, без пощады. Тело болит везде — растянутое, избитое, переполненное. Оргазм приходит — один за другим, против воли, судорожные, мокрые. Жидкость брызжет, стекает по ногам, по ковру.

За стеной — голос Алекса — приглушённый, сонный:

«Аня? Ты там? Что-то шумно...»

Они замирают — на секунду.

Рустам шепчет мне на ухо — прямо во время толчка:

«Отвечай. Скажи, что всё хорошо. Или мы сейчас откроем дверь и покажем ему всё».

Я давлюсь членом Магомеда — вынимаю на миг, хриплю:

«Д-да... милый... всё хорошо... просто... смотрю... фильм... тихо... спи...»

Голос ломается, дрожит. Алекс бормочет что-то — и замолкает.

Они ускоряют — жёстче, глубже. Кончают почти одновременно — Рустам в киску, Тимур в анус, Магомед в рот. Горячие струи заполняют меня — с трёх сторон. Я давлюсь, кашляю, часть вытекает изо рта, из-под них — всё течёт, капает на ковёр.

Они вынимают — медленно, по очереди. Я падаю на пол — лицом вниз, тело дрожит, спазмы не проходят.

Рустам наклоняется — гладит по волосам — почти нежно.

«Хорошая девочка. Спи. Завтра третий день. И мы ещё не всё показали твоему мужу».

Они уходят — тихо, как тени. Дверь закрывается. Ключ поворачивается снаружи.

Я остаюсь одна — на полу, в луже их спермы, крови, слёз.

А за стеной — дыхание Алекса — ровное, спокойное.

Он спит.

Глава 3. Кульминация. Последний день.

Утро третьего дня начинается с тишины — слишком густой, слишком тяжёлой. Алекс ещё спит — на спине, рука свесилась с кровати, дыхание ровное, спокойное. Я лежу рядом — не сплю уже несколько часов. Тело — сплошная боль: синяки на спине горят, метка на ягодице пульсирует, как живое сердце, между ног всё опухшее, растянутое, липкое от вчерашней ночи. Внутри — их сперма, которая не успела полностью вытечь. Каждый вдох отдаётся жжением в груди.

Я смотрю в потолок — деревянный, с трещинами, как мои мысли. Сегодня уезжаем. Ещё один день — и всё кончится. Или нет. Они сказали: "Последний день будет особенным". Они обещали, что Алекс увидит. Всё.

Дверь открывается — без стука. Рустам входит первым. За ним — остальные. Они уже одеты, но глаза — голодные, как вчера, как позавчера.

Рустам подходит к кровати — тихо, но уверенно. Наклоняется к Алексу — тот даже не шевельнулся.

«Просыпайся, брат», — говорит он громко, хлопает по плечу.

Алекс моргает, садится — сонный, растерянный.

«Что... уже утро?»

Рустам улыбается — широко, по-хозяйски.

«Да. И у нас для тебя сюрприз. Прощальный. Ты же хотел настоящее кавказское гостеприимство?»

Алекс улыбается — доверчиво.

«Конечно. Что придумали?»

Рустам кивает мне.

«Аня покажет».

Я замираю. Сердце бьётся в горле.

Рустам хватает меня за руку — тянет с кровати. Я стою — в одной ночной рубашке, босая, дрожащая.

«Раздевайся, — говорит он спокойно. — Прямо здесь. Перед мужем».

Алекс хохочет — думает, шутка.

«Ребята, вы чего? Ань, скажи им...»

Но я не говорю. Я стою — и медленно поднимаю подол рубашки. Ткань скользит вверх — открывает ноги, бёдра, метку на ягодице, синяки на животе, опухшую, красную киску.

Алекс замолкает. Улыбка сползает с лица.

«Аня... что это?»

Рустам кладёт руку мне на плечо — сжимает.

«Это — твоя жена. Наша шлюха. Три дня. Во все дыры. С ножом, с ремнём, с кулаками. Она кончала от нас. Просила. Благодарила. А ты спал рядом».

Алекс встаёт — медленно, как во сне.

«Вы... что вы сделали с ней?»

Голос дрожит. Он смотрит на меня — глаза полные ужаса, непонимания, боли.

Я плачу — тихо, беззвучно. Слёзы текут по щекам.

«Прости... милый... я... не могла... они...»

Рустам толкает меня на колени — перед Алексом.

«Покажи мужу. Как ты благодаришь».

Я ползу к Алексу — на коленях. Руки дрожат — расстёгиваю его штаны. Он не сопротивляется — стоит, как замороженный.

Я беру его член в рот — привычно, механически. Но он не твердеет. Он просто стоит — мягкий, дрожащий.

Алекс шепчет:

«Аня... нет... пожалуйста...»

Рустам смеётся — тихо, зло.

«Не встанет? Ничего. Мы поможем».

Он хватает меня за волосы — тянет назад. Толкает на кровать — лицом вниз. Заддирает рубашку до шеи. Раздвигает ноги широко.

«Смотри, брат. Смотри, как мы её берём. Последний раз. На прощание».

Магомед входит первым — в киску, резко. Я вскрикиваю — громко, не сдерживаясь. Алекс стоит — смотрит, глаза стеклянные.

Аслан — в рот. Тимур — в анус.

Они трахают меня — во все дыры, жёстко, синхронно. Рустам бьёт ремнём по спине — каждый удар эхом отдаётся в комнате.

Алекс падает на колени — рядом с кроватью. Смотрит. Не отводит глаз. Слёзы текут по его лицу.

«Аня... почему...»

Я кричу — от боли, от стыда, от оргазма, который приходит снова — против воли.

«Прости... прости... я люблю тебя...»

Рустам кончает первым — внутрь, глубоко. За ним — остальные. Горячие струи заполняют меня — с трёх сторон. Они вынимают — медленно, демонстративно.

Я лежу — лицом вниз, в луже их спермы, слёз, крови.

Алекс смотрит на меня — долго, молча.

Потом встаёт — медленно, как старик.

«Я... ухожу».

Он берёт вещи — молча. Выходит из комнаты.

Дверь хлопает.

Рустам наклоняется ко мне — гладит по волосам.

«Теперь ты наша. Навсегда».

Я плачу — тихо, беззвучно.

Потому что знаю: он прав.

Алекс ушёл.

А я осталась.

Здесь.

С ними.