За много лиг южнее Вергаса, вдали от копоти пожарищ и крови уличных боев, над белыми стенами владений шейха Куттаба развевались праздничные полотнища. Ветер приносил из садов прохладу оросительных каналов и запах раскрытых цветов. Вдоль дороги стояли люди с корзинами лепестков; детей удерживали за плечи, чтобы те не выбегали под копыта.

Великий султан А’Юба прибыл прежде, чем тень надвратной башни пересекла дорогу.

Впереди ехали трубачи, за ними — стража в светлых плащах, с копьями, украшенными узкими флажками. Над всадниками несли знамя властителя: золотой венец над раскрытой ладонью на тёмно-зелёном поле.

Толпа склонилась.

Султан ехал на высоком сером коне. Лёгкое дорожное одеяние было стянуто широким поясом; стоимость наряда выдавали лишь застёжка у горла и крупный камень на головном уборе. Он держался прямо, временами поднимая руку в ответ на приветствия.

Куттаб вышел навстречу один, оставив домочадцев и почётных гостей у ворот. Поклонился, приложив ладонь к груди, затем ко лбу.

— Да будет благословен день, в который солнце А’Юба снизошло к моему порогу. Мой дом слишком мал для оказанной ему чести.

Султан оглядел башни, сады и череду открытых ворот.

— Если это малый дом, мне придётся пересмотреть подати с больших.

Гости осторожно рассмеялись.

— Всё здесь процветает под вашей рукой, повелитель.

— Тем приятнее увидеть плоды собственного мудрого правления.

Султан передал повод конюшему и спешился без помощи. Куттаб шагнул ближе, но властитель сам положил ему руки на плечи.

— Сегодня я приехал не считать твои богатства. Сегодня мы становимся роднёй.

— Мои предки обрели бы покой во второй раз, услышав такие слова.

— Оставим предков отдыхать. Где молодые?

Они ждали под светлым навесом в первом дворе.

Али стоял справа от невесты. Тёмно-синее одеяние и церемониальный клинок придавали ему торжественность, однако пальцы то и дело касались ножен. При появлении султана он убрал руку и поклонился.

Дочь властителя была одета в золото и густой зелёный цвет. От висков к плечам спускались тонкие цепочки с прозрачными камнями. Выдержав положенный поклон, она подняла глаза на отца.

Султан некоторое время рассматривал обоих.

— Хорошо, — сказал он.

Куттаб улыбнулся.

— Ваше одобрение дороже всех пожеланий, которые услышит сегодня мой сын.

— Я ещё ничего ему не пожелал.

Властитель протянул руку дочери.

— Помнишь, как уверяла, что никогда не покинешь мои сады?

— Мне было семь лет, отец.

— Уже тогда ты говорила убедительно.

— С тех пор мои требования к садовникам только выросли.

Султан рассмеялся.

— Слышал, Али? Начни с садовников. Остальное узнаешь постепенно.

— Постараюсь, чтобы ваша дочь не скучала по садам своего детства.

— Иногда она все же будет. Но не принимай это за укор.

Он соединил их руки. Музыканты умолкли.

— Да будут ваши кровли прочны, колодцы полноводны, а хлеб разделён прежде, чем остынет! Пусть гнев не переживает ночи, и пусть ни один из вас не радуется унижению другого! Желаю вам долгих лет, здоровых детей и мудрости, чтобы не учить их только на собственных ошибках!

Султан накрыл их руки своей.

— Перед этим домом и всеми, кто пришёл разделить вашу радость, я благословляю ваш союз!

Али поцеловал его руку. Дочь ненадолго, но крепко обняла отца.

Когда музыка зазвучала вновь, властитель ещё придерживал её за плечо.

— А теперь посмотрим, сумел ли мой казначей не опозорить меня скупостью!

Дары внесли через боковые ворота.

Четверо слуг опустили на подставку длинный ларец. На тёмной ткани лежало ожерелье из прозрачных камней с золотистым свечением внутри. Между ними были закреплены листья из бледного золота; рядом помещались серьги и застёжки для волос.

Невеста узнала украшение.

— Я думала, оно останется в сокровищнице...

— Твоя мать надевала его на наш первый праздник после свадьбы. Оно и так слишком долго там пролежало.

Девушка коснулась края ларца.

Для Али приготовили седло, уздечку и клинок в серебряных ножнах. Рукоять была простой, удобной для ладони; только навершие украшал тёмный камень.

— Его ковал старший мастер оружейного двора, — сказал султан. — Я велел сделать оружие для рук воина, а не для украшательств.

— Постараюсь быть достойным дара.

— Постарайся не искать случая это доказать.

Во двор ввели вороного жеребца и светлую кобылу. Следом внесли ковры, тонкое полотно, цветное стекло, шкатулки с жемчугом и книгу в потемневшем тиснёном переплёте.

— Это вам обоим. О садах, воде и прививке деревьев. Мой садовник расставался с ней так, словно я выдавал замуж его дочь.

Невеста рассмеялась.

Куттаб поклонился:

— Позвольте и мне поднести немногое, приготовленное в надежде порадовать ваш взор.

Перед султаном поставили низкий столик из тёмного дерева. Столешницу покрывала карта Великого Султаната: серебряные реки, дороги из золотой нити, города с крошечными резными башнями.

Властитель наклонился.

— Здесь есть новый канал.

— Мастер получил последние чертежи.

— А эту дорогу следовало бы изображать пунктиром. Наместник обещает закончить её к осени. Уже третьей.

— Рядом с вашим терпением меркнет даже ваша щедрость.

— Не передавай ему этих слов. Примет за продление срока.

За столиком последовали хрустальные чаши, вышитое покрывало и ларец благовоний. Последним вынесли молодого ловчего сокола.

— Выведен в моих владениях, — сказал Куттаб. — Уже обучен, но ещё не испорчен чужими привычками.

— Редкое достоинство. Не только для птицы.

Из глубины двора потянуло горячим хлебом и жареным мясом. Слуги открыли проход к пиршественному залу.

— Мой стол давно ждёт вас, повелитель.

Султан взял дочь под руку, другой подозвал Али.

— Не будем испытывать его верность.

***

Пиршественный зал открывался в сад широкими арками. Полотнища между колоннами смягчали свет; вдоль стены вода несла лепестки к небольшому бассейну. Музыканты устроились достаточно далеко от почётных мест, чтобы гости могли говорить, не повышая голоса.

При появлении султана все поднялись. Он занял кресло на возвышении, дождался, пока сядет дочь, и жестом пригласил Куттаба расположиться рядом.

Первым подали прозрачный отвар с белыми кореньями и крошечными кусочками мяса в тонком тесте. Затем внесли рыбу в соляной корке, перепёлок с кислой ягодой, овощи в густой подливе и рис с гранатовыми зёрнами.

Султан попробовал рыбу и отложил прибор.

— Куттаб, ты скрыл от меня выдающегося человека.

— Надеюсь, никто в моём доме не имел несчастья остаться незамеченным вашим взором.

— Повар. Как его зовут?

— Хашем.

— Приведи.

Распорядитель вернулся с широкоплечим человеком в наспех повязанной чистой одежде. Тот поклонился и замер перед возвышением.

— Подними голову. Сегодня тебя позвали не за объяснениями, — сказал султан. — Да будут твои годы долгими, руки твёрдыми, а ученики понятливыми. Ты умеешь почтить пищу, не пряча её под пряностями.

— Ваши слова — лучшая награда за мою службу.

— Не соглашайся с ними так быстро. Казначею только этого и нужно.

Под смех гостей перед поваром положили тяжёлый кошель.

— Одолжи его мне, — обратился султан к хозяину.

— Всё, чем владеет ваш слуга...

— Осторожнее. Я могу запомнить продолжение.

—.. .с радостью послужит вашему удовольствию.

— Всего не потребуется. Пошли Хашема во дворец на месяц. Пусть объяснит моим кухонным мудрецам, что рыбу необязательно варить, пока она не забудет, что жила в воде.

Дочь рассмеялась.

— Отец, ты каждый раз хвалишь ужин.

— Меня лишь учили беречь чужое достоинство.

— Боюсь, после вашей кухни Хашем сочтёт мою недостойной возвращения, — заметил Куттаб.

— Плати больше. Богатство должно приносить хотя бы некоторые неудобства.

Повар удалился под одобрительные возгласы.

Султан выслушал поздравления, похвалил певца и принял чашу от Али. Постепенно гости осмелели, разговоры слились с музыкой, а к возвышению перестали подходить без знака распорядителя.

Властитель отломил хлеб и негромко спросил:

— Когда пришёл последний караван с севера?

— Девятнадцать дней назад. Люди задержались на переправе: стража Вергаса тщательно проверяла грузы.

— Что говорят купцы?

— Герцог готовится получить больше, чем ему принадлежит.

— Купцы осторожничают, пока не выяснят, кому предстоит платить пошлину.

Куттаб чуть улыбнулся.

Султан дождался, пока слуга заменит кувшин и отойдёт.

— Вергас не удовольствуется Вельтом. Человек, столько вложивший в войну, захочет вернуть вложенное.

— Думаете, после пойдет на юг? Северянам нелегко воевать в наших землях.

— Поэтому разумный враг придёт не один. Предложит одному соседу торговлю, другому — помощь против соперника, третьему — признание спорной границы. Мы сами проведём его туда, куда он не доберётся силой.

Шейх перестал улыбаться.

— А’Юб может собрать хорошее войско, — продолжал султан. — Са’Хар тоже. В Эшраме найдутся люди и оружие. Но пока мы решим, кто командует и чьё знамя несут первым, Вергас выберет, с кем воевать попроще. И выбьет нас по одному.

— Владыка Са’Хара особенно ревнив к старшинству.

— Он напоминает мне о древности своего рода в каждом письме.

— Удобная ценность, когда не хочется открывать другие сундуки.

— Поэтому мне приятно говорить с тобой. Ты свои сокровища не прячешь.

Внизу гости спорили, сколько поздравительных стихов следует позволить прочитать одному человеку. Али смеялся вместе с ними; невеста что-то сказала ему, и он наклонился ближе.

Султан посмотрел на молодых.

— Хочу послать их в Са’Хар. После празднеств.

— Его величество будет польщён.

— Мою дочь он знает с детства. Али примет как члена нашего дома. Их приезд не заставит советников гадать, не собираюсь ли я потребовать три крепости и половину соляной дороги.

— А вы собираетесь?

— Для начала попрошу их слушать.

— Порой это самое дорогое требование.

— Поэтому поедут те, кому трудно отказать в любезности. Али получит верительные грамоты и опытных советников, но говорить от моего имени будет сам. Пусть поймёт, кто при том дворе принимает решения, а кто лишь сидит ближе к трону.

— Мой сын приложит все силы, чтобы оправдать доверие.

— Помоги ему понять цену обещаниям. Лучше учиться этому у отца, чем у чужого казначея.

Султан придвинул чашу.

— Кто ссужает деньги двору Са’Хара?

Куттаб назвал два торговых дома, объяснил их связи с поставками зерна и караванными сборами. Властитель слушал внимательно.

— Наши дороги уже объединены лучше советов, — заметил он.

— Золото не ждет у ворот.

— Мне тоже надоело. Одного оборонительного договора недостаточно. Нужны общие запасы, согласованные сборы и войско, выступающее по одному решению.

— Под чьей рукой?

— Под той, которой согласятся доверить.

— Ваше имя способно склонить чашу.

— Имя откроет разговор. Затем потребуют доказательств. И денег.

Куттаб склонил голову.

— Казна выдержит подготовку, но я не хочу начинать с новых поборов. Пусть соседи увидят выгоду: безопасные дороги, полные склады, своевременную плату воинам.

— Мой дом внесёт свою долю.

— Я рассчитывал это услышать. После праздника наши люди обсудят поставки. Понадобятся зерно, повозки, вьючные животные. Всё должно быть готово прежде, чем мы дадим обещания Са’Хару.

— Вы найдёте меня усердным в служении.

— Теперь здесь живёт и моя дочь. Общих забот прибавилось.

Внизу закончили стихи. Султан присоединился к одобрению, затем добавил громче:

— А повара всё-таки пришли. Объединение султанатов потребует времени. С кухней я намерен разобраться раньше.

***

В отдельные покои они перешли, когда начали раздавать сласти. Султан оставил дочь с Али, велев молодым ненадолго забыть о старших. Куттаб передал распоряжения и повёл гостя через прохладную галерею.

— Решил спрятать лучшие блюда? — спросил властитель.

— Уберечь ваш слух от гостей, чья признательность возрастает с каждой чашей.

— Предусмотрительно. Особенно если сам уже высказал всё необходимое.

— Я ещё не начинал, повелитель.

В комнате стояли светлые диваны и низкие столики с засахаренными плодами, медовыми орехами и слоёными лепёшками. На колотом льду лежала дыня. Возле окна слуга поправлял угли кальяна.

Султан сел, вытянув ноги.

— Теперь я понимаю размеры твоего гостеприимства.

— Пир принадлежит гостям. Эта комната — вашему покою.

Вода забурлила. Властитель выпустил дым, попробовал сладость.

— Если Хашем готовит и это, месяц превратится в год.

— Тогда мне придётся приехать за ним.

— Казначей будет рад продолжить знакомство.

Дальняя дверь открылась. Вошли пять эльфиек.

У двух тёмных кожа отливала лиловым: у первой глубоким, почти чёрным возле висков, у второй — значительно более светлым. Одинаково сшитые длинные одежды различались оттенками — сливовым и серо-сиреневым.

Следом шла лесная эльфийка в зелёном платье, с высоко собранными волосами и узким обручем. Последними вошли пустынные близняшки: смуглые, с выцветшими волосами и белёсыми ритуальными шрамами на лицах и кистях. Различал их прежде всего рисунок отметин.

Женщины поклонились. Лесная выпрямилась чуть раньше остальных.

— Элирена, ты не изменилась, — сказал султан.

— Ваше величество любезны.

— И всё ещё решаешь, заслуживает ли собеседник второго предложения?

— Первое позволяет многое понять.

Султан рассмеялся.

— Теперь верю, Куттаб, что она была княжной.

— Я не позволил бы себе обмануть вас в вопросах происхождения.

— А возраста?

— Здесь моя память ненадёжна.

Более тёмная эльфийка подняла глаза:

— Могу помочь. Я помню господина Куттаба ещё до того, как он научился достойно проигрывать в кости.

— Сахира, — мягко произнёс шейх.

— Судя по его лицу, он все еще не научился — заключил султан.

Элирена приняла струнный инструмент и села возле окна. Одна из близняшек взяла бубен. Тёмные эльфийки вышли между диванами.

Сахира двигалась сдержанно, почти не сходя с места; вторая отвечала быстрыми поворотами. Иногда они замирали одновременно, оставляя слышными только струны и воду кальяна.

Куттаб взял засахаренный плод, но положил на блюдце.

— У твоего казначея есть право заключать договоры? — негромко спросил султан.

— В пределах установленной суммы.

— Её придётся значительно увеличить. До отъезда молодых.

— Когда пожелаете.

Сахира налила гостю прохладного настоя.

— С мятой?

— И кислой ягодой, ваше величество.

— Твой хозяин решил угостить меня всем богатством своих земель.

— Всё не поместилось бы в этом дворце.

— Слышал, Куттаб? Твои богатства уже не поддаются размещению.

— Благодаря скромности тех, кто о них рассказывает.

Сахира осталась возле столика с кувшином.

— Зерно закупай в нескольких местах, — продолжил султан тише.

— Опасаетесь неурожая?

— Опасаюсь, что один поставщик решит, будто от него теперь зависит султанат. Твои люди проверят дороги и перевозку. Нужны действительные расходы, без преувеличений или скромности.

— Представим честные цифры.

— За это особенно ценю родство.

Он вновь посмотрел на танцующих.

Куттаб задержал взгляд на его лице. Затем снял широкий перстень и положил на блюдце камнем вниз.

Сахира переставила кувшин. Элирена закончила музыкальную фразу и начала заново. Близняшка с бубном чуть повернулась к сестре; та продолжила танец.

Шейх взял оставленный плод.

— Завтра будет достаточно забот. Сегодня позволим себе праздник.

— Завтра я намерен поздно завтракать. Это всё, что пока обещаю советникам. — ответил султан.

Танец закончился. Султан похвалил женщин, подозвал близняшек.

— Которая отбивала ритм?

Обе указали друг на друга.

— Семейная уловка?

— Проверенная поколениями, — ответил Куттаб.

Властитель велел подать женщинам сластей. Сахира вспоминала гостей отца шейха; тот уточнял подробности, неизменно представлявшие его детство в менее выгодном свете.

Позже султан снова наклонился к хозяину.

— Али получит наставления. Но пусть не заучивает их как речь. Лучше научи его молчать, когда обещание кажется слишком лестным.

— Поговорю с ним.

— Как отец. Поверенных у него будет достаточно.

За окнами погас дневной свет. Куттаб надел перстень обратно. Сахира уже слушала рассказ султана о неудачной охоте; Элирена перебирала струны, близняшки тихо спорили над блюдом с плодами.

Из зала донеслись возгласы в честь молодых.

— Хороший день, Куттаб.

— Мой дом запомнит его надолго, повелитель.

***

В покоях стало ощутимо тише. Музыка в саду не смолкла, но теперь доносилась лишь глухим рокотом барабанов, вязнущим в тяжелых шерстяных драпировках. Воздух налился густым, пряным теплом: дым кальяна сплетался с запахом горького миндаля, розовой воды и едва уловимым душным мускусом, исходящим от разогретой женской кожи.

Султан А’Юба положил мундштук на край медной подставки. Его взгляд лениво скользнул по фигурам женщин. Он медлил, смакуя предложенную паузу.

Куттаб оперся ладонью о ковер, чуть подавшись вперед. В полумраке его лицо казалось высеченным из сухого дерева — ни один мускул не выдавал спешки.

— Мы разделили трапезу, повелитель, и связали наших детей клятвой, — негромко произнес шейх, и голос его звучал мягче, чем на пиру. — Предлагаю на время оставить наши заботы. Мой дед говаривал, что верность дома проверяется не тем, сколько золота он готов отдать казне, а тем, готов ли хозяин разделить с гостем самое сокровенное.

А’Юба чуть приподнял бровь, не отрывая взгляда от Сахиры, которая опустилась на колени у его ног, чтобы подлить свежего настоя.

— Твой дед был щедрым человеком, Куттаб. Или очень самонадеянным.

— Он знал цену редким вещам, — ответил шейх, бросив короткий взгляд на женщин. — Эти эльфийки видели рождение моего отца. Они помнят прикосновения тех, чьи имена уже стерлись с надгробных плит. Их тела не знают старости человеческого рода, но их податливость выкована веками повиновения. В них нет юношеской робости — лишь совершенная память о том, как доставлять удовольствие властителю. Мой дом сочтет за высшую честь разделить это ложе с вами.

Султан хмыкнул, протянул руку и кончиками пальцев коснулся острого кончика уха Сахиры. Темная эльфийка не вздрогнула; ее ресницы дрогнули, но взгляд остался направлен в пол с покорной, глубоко выученной готовностью. Ее кожа под его пальцами была прохладной, гладкой, словно полированный камень.

— Ты искушаешь меня, родич, — проговорил А’Юба. — В моем возрасте плоть требует большего, чем просто красоты женщин.

— Эти руки столь красивы, сколь и искусны, повелитель, — отозвалась Сахира, поднимая темные, бездонные глаза на султана. Голос ее прозвучал низко, бархатисто, с тягучим северным призвуком. — Они знают каждый узел Ваших жил, каждую точку, где скопилась усталость.

По знаку шейха Элирена отложила струнный инструмент. Звук оборвался мягким дребезжанием. Она поднялась с подушек, расправляя широкие зеленые рукава, и подошла к дивану султана с грацией хищника, давно привыкшего к шелковой клетке. Близняшки бесшумно приблизились следом, встав по обе стороны от Куттаба.

Шейх поднялся, сбросил с плеч тяжелый вышитый халат, оставшись в тонкой белой рубахе из невесомого шелка, распахнутой на груди. Его движения были спокойными, привычными, словно этот ритуал совершался десятилетиями.

Близняшка с рассеченным лбом опустилась перед Куттабом на колени, изящными пальцами развязывая пояс его шаровар. Ее сестра встала за спиной султана. Тонкие, длинные пальцы эльфийки легли на его напряженные плечи, без предупреждения вдавливаясь в плотные узлы мышц у основания шеи. А’Юба шумно выдохнул сквозь зубы — мгновенная боль обернулась обжигающей волной расслабления.

— Начни с Элирены, — тихо сказал Куттаб, наблюдая за гостем. — Княжеская кровь запада. Мой отец брал ее первой после каждого удачного похода. Ее тело слаще меда,

Элирена опустилась на колени прямо перед раздвинутыми коленями султана. Тонкая ткань ее платья натянулась на округлых, крепких бедрах. Не отводя глаз от лица владыки, она потянула за золотой шнур у своего ворота. Зеленый шелк медленно разошелся, обнажая светлую грудь с небольшими, розоватыми сосками, которые сразу затвердели от прохлады садового сквозняка. Ее дыхание оставалось ровным, но в глазах зажегся хищный отблеск — покорность рабыни, смешанная с гордостью древнего рода.

Она накрыла ладонями колени А’Юбы, пальцами забираясь под складки его одежды, нащупывая бедра, поднимаясь выше. Ее прикосновения были уверенными, властными в своей покорности. Султан откинул голову на подушки, чувствуя, как сзади вторая близняшка уже расплетает его головной убор, позволяя седым густым волосам рассыпаться по плечам.

Тем временем Сахира поползла к дивану Куттаба. Ее движения были текучими, змеиными. Шейх, уже полулежавший на тюфяках, намотал прядь ее волос на кулак, заставляя запрокинуть голову, и посмотрел на султана сквозь полумрак:

— Никаких тайн, Повелитель. Мой дом —Ваш дом.

Султан усмехнулся, глядя, как Элирена ловким, быстрым движением стягивает с него нижнее белье, освобождая уже наливающуюся горячей кровью плоть. Он накрыл ладонью ее открытую грудь, сжав податливое тело с грубоватой силой воина. Лесная эльфийка тихо ахнула в его ладонь, приоткрыв губы, влажные и готовые.

— Ты умеешь удивлять, Куттаб, — глухо выдохнул султан. — Твои эльфийки — чудо гостеприимства. Не терпится попробовать их всех...

***

Шелк шуршал о ковры, опадая на пол тяжелыми складками. В покоях больше не осталось лишней ткани — лишь налитые жаром тела, мерцание светильников в чашах и густой, солоноватый дух возбуждения, перебивший прохладу ночного сада.

Элирена подалась вперед, не отводя взгляда от лица султана. Ее ладони, прохладные и гладкие, скользнули по внутренней стороне его бедер, пальцы с силой очертили напряженные сухожилия. Наклонившись, она коснулась губами горячей, пульсирующей головки его члена. Первый вздох влажного тепла заставил А’Юбу глухо зарычать в бороду. Лесная эльфийка не медлила: приоткрыв рот, она приняла его плоть внутрь, обхватив губами тугой ствол и пропуская его глубже, к нёбу. Ее язык двигался медленно, тягуче, обводя уздечку с расчетливой, вековой точностью, пока пальцы сжимали основание, сдерживая рвущийся наружу порыв.

Сзади султана держала близняшка. Обнажив собственную грудь — узкую, смуглую, перечеркнутую на ключице белесым рубцом, — она прижалась сосками к его широкой спине. Ее руки опустились на его торс, ногти впились в жесткие мышцы живота, задавая телу султана ритм, пока Элирена брала его все глубже, покачивая бедрами в такт собственным глоткам.

Напротив, на низком диване Куттаба, разворачивалось иное действо.

Шейх лежал, раскинув руки по подушкам, наблюдая за гостем с полуулыбкой превосходства и наслаждения. Сахира сидела на нем верхом. Лиловая кожа темной эльфийки лоснилась от тонкой испарины. Она двигалась плавно, насаживаясь на твердый член хозяина до самого низа, запрокидывая голову так, что тонкая шея казалась натянутой струной. Из ее горла вырывался негромкий, ритмичный стон — не притворный, а глубокий, утробный. Вторая близняшка опустилась перед ней, жадно лаская пальцами ее набухший клитор, смачивая пальцы собственной слюной и соками темной наложницы, пока Куттаб сжимал бедра Сахиры, направляя ее толчки.

— Взгляните на нее, А’Юба, — негромко, сквозь тяжелое дыхание произнес Куттаб, не сводя взгляда с султана. — Сахира не знала других мужчин, кроме владык этой крови. Но сегодня ее бедра раскроются для Вашей руки.

Султан дернул головой, не выдержав ласки Элирены. Он запустил пальцы в ее золотисто-русые волосы, жестко сжал пряди и потянул на себя, заставляя женщину оторваться от его паха. С ее влажных губ сорвалась тонкая серебристая нить. Глаза эльфийки потемнели, зрачки расширились почти на всю радужку.

— Довольно прелюдий, — хрипло выдохнул султан.

Он поднялся, мощный, коренастый, привыкший брать силой то, что считал своим. Подхватив Элирену под бедра, он одним движением опрокинул ее на спину прямо на низкий диван, разводя ее длинные стройные ноги в стороны. Свет светильников упал на влажную, набухшую щель между ее бедер, блестящую от выделившейся смазки.

Не давая ей опомниться, А’Юба навалился сверху и одним резким, тяжелым толчком вошел в нее до конца.

Элирена вскрикнула — остро, гортанно, впиваясь ногтями в его плечи. Ее узкое лоно сжало его плоть с невероятной силой, словно пытаясь вытолкнуть и одновременно поглотить без остатка. Султан замер на мгновение, переведя дух от накатившей волны, затем начал двигаться: мощно, глубоко, вбиваясь в нее с каждым ударом бедер. Деревянный каркас дивана глухо скрипел о каменный пол.

Сзади к султану снова прильнула близняшка со шрамом на лбу. Обхватив его за талию, она прижалась ртом к его пояснице, покрывая горячими укусами кожу, пока ее руки блуждали между их соединенными телами, лаская его мошонку в такт свирепым толчкам.

Куттаб тем временем резко перевернул Сахиру на живот. Эльфийка послушно выгнулась, упершись локтями в шелковые подушки и высоко подняв округлый лиловый зад. Шейх вошел в нее сзади с глухим стоном, держа ее за тонкую талию, и их взгляды с султаном снова встретились сквозь полумрак комнаты — сегодня их договоры скрепляются не только чернилами.

Элирена стонала под А’Юбой, запрокидывая голову, ее ноги обвились вокруг его бедер, её тело вибрировало от накатывающего оргазма; тонкие эльфийские пальцы с силой гладили волосы султана, направляя его рот к своим затвердевшим соскам. А’Юба жадно приник губами к ее груди, сминая зубами податливую плоть, пока его удары становились все быстрее, неотвратимо приближая сокрушительную развязку.

***

Тяжелый вздох А’Юбы растворился в шелесте шелковых подушек, когда султан с глухим гортанным рыком излился глубоко внутрь Элирены. Лесная эльфийка забилась под ним в мелких судорогах, ее бедра дрожали, а ногти бессильно соскользнули с его взмокших плеч. Несколько мгновений владыка лежал на ней, восстанавливая сбитое дыхание и ощущая, как горячее семя медленно вытекает на смятую ткань ложа.

Куттаб, отпустив Сахиру, медленно поднялся на ноги. Лиловая наложница осталась лежать на животе, тяжело дыша и расслабленно опустив голову на расшитые валики. Шейх не выглядел утомленным — его темные глаза блестели живым азартом человека, знающего толк в неспешных пирах.

Он подошел к краю ковра, где в полутени замерла вторая темная эльфийка — та, чья кожа несла оттенок бледного пепла и теплого вереска, заметно светлее густого мрака Сахиры. Ее одежды из серо-сиреневого шелка все еще держались на бедрах, но тонкая ткань едва скрывала тяжелый изгиб груди и глубокую ложбинку между ключицами.

— Элирена отдала свой долг, — негромко произнес Куттаб, и в его голосе зазвучала бархатная, искушающая хрипотца. Он протянул руку и коснулся пальцами подбородка светлокожей эльфийки, заставляя ее поднять взгляд на султана. — Но ночь только входит в силу, А’Юба. Видите эту? Мой дед привез ее с предгорий еще до того, как в наших землях возвели надвратную башню. Ее плоть податлива, но в ней живет упрямый огонь, который редко покоряется одному господину.

Султан поднялся с дивана, с легким шлепком погладив обессиленную Элирену по округлому бедру, и подошел ближе. Его налившийся тяжестью взгляд скользнул по тонким запястьям эльфийки, по узким губам, тронутым холодной усмешкой покорности.

— Ты предлагаешь испытать этот огонь? — усмехнулся А’Юба, вытирая пот со лба.

— Я предлагаю разделить ее пополам, — ответил шейх, глядя прямо в глаза султану. — Два повелителя, одно тело. Пусть она примет нас обоих сразу, без жалости и без остатка. А чтобы музыка не затихала...

Куттаб бросил короткий жест в сторону близняшек.

Смуглые сестры с ритуальными шрамами не заставили повторять приказ. Опустившись на широкий ковер перед жаровней, они сплелись телами, словно единое гибкое существо. Та, у которой белесый рубец пересекал лоб, легла на спину, запрокинув голову, а ее сестра нависла сверху, оседлав ее бедра. Их смуглая, выжженная солнцем кожа резко контрастировала с бледностью старых шрамов. Губы близняшек встретились в жадном, влажном поцелуе — языки двигались в тягучем, синхронном танце, с тихим причмокиванием деля слюну, пока тонкие руки спускались вниз, раздвигая ноги партнерши. Пальцы со шрамами уверенно скользнули в набухшие, источающие сок складки, заставляя обеих одновременно выгнуться и протяжно, сладко застонать в унисон.

Куттаб сорвал с плеч светлокожей эльфийки остатки сиреневой ткани. Она осталась нагой — высокая, с тонкими ребрами, под которыми бешено колотилось сердце, и упругими, высокими бедрами.

— Встань на колени, Даэна, — велел шейх.

Эльфийка опустилась между двумя мужчинами. Ее дыхание стало частым, ноздри хищно раздувались, втягивая густой мужской мускус.

Куттаб шагнул к ней со спины, грубо ухватив за бедра и приподнимая ее таз так, чтобы ее округлые ягодицы оказались на уровне его паха. Эльфийка послушно прогнулась в пояснице, уперевшись ладонями в шелковый ковер. Шейх направил свой вновь твердеющий член к ее заднему проходу — узкому, сжатому, еще не тронутому за эту ночь. Он смочил пальцы слюной, грубо размял тугое кольцо мышц, заставив Даэну втянуть сквозь зубы воздух, и затем резко, с сухим нажимом вошел внутрь.

Эльфийка закричала, запрокидывая голову, но крик тут же оборвался: султан А’Юба шагнул вперед, вплотную к ее лицу, и жестко вогнал свой тяжелый, горячий ствол прямо в ее открытый рот.

Ее горло судорожно сжалось вокруг его плоти. Султан положил ладони на ее затылок, пальцами перебирая серебристо-пепельные волосы и задавая собственный ритм. Даэна оказалась зажата между двумя телами: сзади Куттаб с размеренной, безжалостной силой вбивал себя в ее узкое нутро, держа за бедра и оставляя на светлой коже темные следы пальцев, а спереди султан брал ее рот глубоко, до самого нёба, заставляя слюну тонкими ручейками стекать по ее подбородку на гладкую грудь.

— Чувствуешь, А’Юба? — выдохнул Куттаб, и его голос дрожал от напряжения, перемежаясь тяжелыми толчками бедер. — Никаких клятв... только повиновение...

Рядом, заглушая шорох движений, стонали близняшки. Одна из них уже прижалась лицом к лону сестры, жадно работая языком по влажному клитору, пока пальцы второй с хлюпающим, тягучим звуком двигались внутри нее самой, доводя смуглое тело до исступленной дрожи.

Светлокожая эльфийка между шейхом и султаном застонала прямо в член А’Юбы — протяжно, надрывно, задыхаясь от боли и захлестывающей похоти. Ее собственные пальцы впились в икры султана, ногти царапали кожу, пока оба правителя, двигаясь навстречу друг другу сквозь ее податливую плоть, наращивали свирепый, сокрушительный темп.

Ритм толчков стал сокрушительным, выбивая из горла Даэны сдавленные, захлебывающиеся стоны. Ее тело напряглось до предела, мышцы свело судорогой наслаждения и боли, пальцы с силой вжались в ковер, сминая ворс. Султан А’Юба глухо, утробно зарычал, сжав пальцами ее затылок, и с последним мощным толчком излился прямо в ее горячее, судорожно сжимающееся горло. Даэна покорно сглотнула густую струю, ее ресницы затрепетали от подступающих слез. Почти в то же мгновение Куттаб, впечатав бедра в ее светлые ягодицы, с протяжным хрипом кончил в ее узкое, податливое нутро.

Шейх медленно вышел из нее; Даэна бессильно осела на шелка, распластавшись между мужчинами, тяжело и прерывисто дыша. На ее светлой коже лиловели следы мужских пальцев, а из растерзанного лона на ткань сочились капли смешавшегося семени.

Мужчины переглянулись сквозь полумрак, где тлели угли жаровни и клубился пряный дым. В глазах обоих горел неутоленный, темный азарт — плоть требовала продолжения, подогретая вином, властью и зрелищем покорности.

— Они готовы, — негромко произнес Куттаб, указав подбородком на ковер у стены.

Близняшки замерли, оторвавшись друг от друга. Их смуглые тела блестели от пота и любовной влаги; тяжелая грудь вздымалась, губы алели от поцелуев. Услышав слова хозяина, сестры безмолвно разделились и поползли на коленях к господам — текуче, плавно, словно тени песчаных барханов. Та, у которой белесый шрам спускался к скуле, остановилась перед султаном; сестра со шрамом через лоб припала к ногам Куттаба.

Не дожидаясь приказа, обе одновременно склонили головы к чреслам мужчин.

Тонкие пальцы со старыми боевыми рубцами обхватили горячие, еще влажные стволы. Близняшка султана заглянула владыке прямо в глаза — ее взгляд был полон преданности и затаенного вызова. Высунув узкий горячий язык, она провела им от мошонки до самой головки, слизывая остатки влаги, очертила венчик и широко раскрыла рот, жадно втягивая плоть внутрь. Султан шумно втянул воздух сквозь зубы, положив ладонь на ее жесткие, выгоревшие волосы. Ее рот был обжигающе горячим, влажным и узким; эльфийка двигалась вверх и вниз с размеренной, гипнотической точностью, помогая себе ладонью у самого основания и ритмично сжимая губы на каждом движении.

Напротив сестра ласкала шейха с той же исступленной страстью. Куттаб откинул голову, полуприкрыв глаза и наслаждаясь тем, как ее зубы едва уловимо касаются натянутой кожи ствола, а язык ловко играет с уздечкой. В комнате стоял лишь влажный, хлюпающий звук оральных ласк, перемежаемый тяжелым мужским дыханием и потрескиванием благовоний.

Когда плоть обоих вновь налилась тяжелой, пульсирующей сталью, султан жестко потянул наложницу за волосы вверх, прерывая ласку.

— Поднимись, — велел он низким, хриплым голосом.

Близняшки послушно поднялись на колени, повернувшись спиной к господам. Словно зеркальные отражения, они одновременно прогнулись в поясницах, опершись локтями на подушки и высоко подняв округлые, смуглые ягодицы. Старые белые шрамы на их бедрах и поясницах резко выделялись на фоне темной кожи, придавая телам дикую, воинственную стать.

Куттаб подошел к своей рабыне, султан — к своей.

Обильно смочив пальцы терпким ароматическим маслом из стоявшей рядом серебряной чаши, мужчины одновременно прижали ладони к тугим, плотным кольцам их задних проходов. Пальцы скользнули внутрь, разминая, растягивая горячую, нетронутую плоть. Сестры судорожно ахнули в унисон, пальцы обеих впились в шелковые ткани валиков, но ни одна не попыталась отстраниться. Они знали свое ремесло: их дыхание стало глубоким, готовя тела к вторжению.

Убрав пальцы, А’Юба уперся головкой члена во влажный, блестящий вход и, сжав смуглые бедра эльфийки железной хваткой, резко толкнулся вперед.

Плотная мышца сопротивлялась, сжимаясь вокруг него тисками, но под напором тяжелого веса и силы владыки подалась. Султан вошел на треть, затем на половину, пока не почувствовал, как его лобок плотно прижался к ее ягодицам. Близняшка глухо вскрикнула, запрокинув голову так, что на тонкой шее вздулись жилы, но тут же шумно выдохнула, принимая всю глубину.

Рядом Куттаб тем же единым, выверенным движением вогнал свой ствол в задний проход второй сестры. Эльфийка застонала — низко, протяжно, разделяя боль и острое, тягучее бесстыдство с сестрой.

— Вот истинная покорность пустыни, — выдохнул Куттаб, начиная двигаться.

Мужчины задали единый, сокрушительный ритм. С каждым мощным толчком их бедра с глухим шлепком ударялись о смуглую плоть наложниц. Близняшки двигались синхронно, покачиваясь навстречу каждому удару, их стоны сливались в единую песнь покорности. Тонкие, горячие кольца их нутра сжимали мужскую плоть до боли, вытягивая из глубины животный восторг. В воздухе, густом от похоти и тяжелого мускуса, эхо их движений отдавалось от каменных сводов, окончательно смывая грань между почестями, властью и первобытной жаждой обладания.

Ритм ударов стал беспощадным. Дерево скрипело под напором двух тел, а шлепки влажной, разгоряченной плоти о плоть сливались с частым, рваным дыханием наложниц. В комнате стоял удушливый, пряный жар — запах мускуса, жженых смол, терпкого масла и семени, заполнивший каждый уголок покоев.

Куттаб первым перешагнул черту. Его пальцы побелели, с силой впиваясь в смуглые бедра сестры со шрамом на лбу, ногти оставили багровые полумесяцы на ее натянутой коже. С глухим, утробным стоном шейх вогнал себя в нее до самого упора, замер и содрогнулся всем телом. Горячие, пульсирующие струи хлынули глубоко в ее узкое нутро; эльфийка забилась под ним, запрокинув голову и выгнувшись так, что каждый позвонок обозначился под гладкой кожей, пока ее собственное лоно захлебывалось судорогами изнуряющего наслаждения.

Султан А’Юба последовал за ним мгновением позже.

Увидев, как обмяк шейх, владыка зарычал — яростно, тяжело, как раненый зверь. Он схватил вторую близняшку за волосы, запрокидывая ее лицо назад, и сделал три сокрушительных, глубоких толчка, вбивая ствол в тугое, обжигающее кольцо плоти. На последнем движении он застыл, навалившись всем весом на ее спину, и с хриплым выдохом излился в нее мощными, тяжелыми толчками. Близняшка судорожно вскрикнула, ее ногти бессильно скользнули по шелку валиков, а тонкое тело мелко задрожало, принимая влагу повелителя.

Несколько долгих минут тишину нарушал лишь свистящий, тяжелый дух мужчин да тихий шелест фонтана за аркой.

А’Юба медленно отстранился, позволяя наложнице без сил опуститься на смятые ткани. Член его, влажный и блестящий, с глухим хлопком покинул растянутый, алеющий зев ее нутра, откуда лениво потекла мутная струйка семени, смешанного с ароматным маслом. Султан тяжело шагнул в сторону и буквально рухнул на широкий диван, раскинув руки по расшитым подушкам. Грудь его ходила ходуном, седые волосы спутались и прилипли ко лбу.

Рядом, на соседнее ложе, опустился Куттаб. Шейх откинул голову на валик, закрыв глаза. На его худом, высеченном лице блуждала сытая, холодная усмешка человека, взявшего от ночи все положенное.

Эльфийки не позволили тишине застыть.

Словно бесшумные тени, повинуясь вековому ритуалу, они окружили покоящихся владык со всех сторон.

Сахира, уже оправившаяся и гибкая, первой подошла к султану. Опустившись на колени у его изголовья, она влажной шелковой тканью, смоченной в розовой воде, осторожно промокнула его виски и лоб, смывая пот. Ее длинные, прохладные пальцы скользнули к его вискам, мягко массируя точки за ушами и снимая дурноту схлынувшего жара. Даэна, чья кожа верескового оттенка хранила темные следы пальцев обоих господ, легла у ног А’Юбы, бережно растирая его натруженные икры ладонями, умащенными миррой.

К Куттабу припали обе близняшки. Сестры, несмотря на дрожь в коленях и растерзанную плоть, двигались со слаженностью единого механизма. Одна опустилась между его бедер, ласковыми движениями языка и пальцев очищая его опадающий член от следов соития, а вторая обвила его плечи сзади, упираясь мягкой грудью в его спину и зарываясь пальцами в темную бороду, шепча на древнем наречии слова успокоения.

Элирена, светлая княжна, взяла серебряный поднос. На нем дрожали две чаши с холодным гранатовым настоем, разбавленным родниковой водой и каплей горьких трав, восстанавливающих силы. Подойдя с царственной грацией, ничуть не смущаясь наготы и высохших разводов на собственных бедрах, она поднесла первую чашу султану, вторую — своему господину.

А’Юба сделал долгий, жадный глоток. Кисло-сладкая влага обожгла пересохшее горло, вернув взгляду привычную цепкость. Он опустил чашу, посмотрел на эльфийку, ласкавшую его ступни, затем повернул голову к шейху.

— Доброе вино, — голос султана звучал хрипло, но в нем снова проступил металл власти. — И хороший отдых, Куттаб. Твой дом держит обещания.

Куттаб приоткрыл глаза, не отстраняя ласкавших его рук близняшки.

— Мой дом живет верностью слову, повелитель.

Султан глубоко выдохнул, позволяя Сахире продолжать размеренные круговые движения на его затылке. Взгляд его устремился в резной потолок, где плясали отсветы масляных ламп.

— Значит, подведем черту, пока рассвет не заставил нас надеть парадные халаты, — негромко произнес А’Юба. — Казначей прибудет через три дня. Твои амбары на северной границе принимают зерно без пошлин и сборов — оформляем как личный запас наместника, чтобы купцы не подняли вой раньше времени.

— Три тысячи мер ячменя и две пшеницы уже готовы к погрузке, — отозвался Куттаб ровным, деловым тоном, словно не он пять минут назад исступленно вбивал плоть в наложницу. — Логистика ляжет на караванщиков Саида. Они знают броды, где люди Вергаса не держат разъездов.

— Хорошо. Но плату за проводку берешь на себя. Моя казна оплатит только фураж и лошадей.

— Справедливо, — кивнул шейх, ощутив, как губы близняшки скользнули по его ключице. — Но взамен я хочу право первой руки на аренду соляных копей в предгорьях, когда наши границы сомкнутся.

Султан усмехнулся в бороду, прикрыв глаза от удовольствия — пальцы Сахиры нашли тугой мышечный узел на плече и мягко его распустили.

— Ты не упустишь своего даже на краю бездны, Куттаб. Пусть будет так. Соляные копи — твои. Но с условием: караваны пойдут под знаменем Али. В Са’Харе должны видеть, что мой зять распоряжается не отцовским наследством, а волей двух соединенных родов.

— Али не подведет, — твердо произнес шейх. — Завтра на рассвете я отдам ему ключи от южных арсеналов. Пусть видит железо прежде, чем увидит улыбки послов.

— Вот и славно, — султан слабо махнул рукой, отпуская Элирену с подносом. — Договор скреплен. Бумаги подпишем завтра в полдень. А до тех пор...

А’Юба опустил тяжелую ладонь на темную макушку Сахиры, заставив эльфийку наклониться еще ниже к его лицу.

— До тех пор позволим себе еще немного побыть просто мужчинами, у которых впереди слишком долгая война.