Мы ехали обратно в молчании, но это было спокойное, умиротворённое молчание. Её правая рука лежала на моём колене, большой палец время от времени проводил лёгкую, почти неосязаемую линию по внутренней стороне бедра. Казалось, теперь она не могла не прикасаться ко мне, хотя бы так, минимально. Цепочка на её шее сверкала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь лобовое стекло.

На даче нас ждала мама. Она вышла на крыльцо, увидев машину, и помахала рукой. Лицо у неё было уставшим, но довольным – проверка в конторе, видимо, прошла удачно. У меня в животе всё сжалось в холодный комок. Наташа, однако, была невозмутима. Она остановила машину, вышла и пошла навстречу сестре с лёгкой улыбкой.

– Ну как, сестрёнка, выжила без нас? – обняла она маму за плечи.

– Еле-еле, – засмеялась мама. – А вы где пропадали? Я звонила, не отвечали.

– В город катались, – спокойно сказала Наташа. – Показала Саше свои места. Он же скоро обратно в универ, пусть хоть немного мой городишко узнает. А телефон в сумке лежал, не слышала.

Она врала так легко и естественно, что у меня сердце ушло в пятки. Мама кивнула, ни секунды не сомневаясь.

—Ну, ладно. Иди, сынок, разгружай сумки из машины. Наташ, поможешь мне ужин делать, ? Расскажешь, что нового в городе.

– Конечно, – улыбнулась Наташа и бросила на меня быстрый взгляд. В нём читалось: «Всё в порядке. Дыши».

Я понёс наши вещи наверх, в свою комнату. В рюкзаке пахло её духами и нами – смесью пота, секса и городской пыли. Я вытряхнул вещи на кровать и сел, слушая доносящиеся снизу голоса. Мамин – звонкий, немного усталый. Наташин – низкий, спокойный, с новой для меня ноткой уверенности. Она рассказывала о каком-то новом кафе, об антикварном магазине, ни словом не обмолвившись о подарке. О нашей ночи. О том, что произошло днём на паркете перед большим окном.

Вечер прошёл как в тумане. Мы ужинали все вместе, как «нормальная семья», как она и говорила. Я ловил её взгляды через стол – скользящие, быстрые, полные скрытого огня. Моя нога нашла её ногу под столом, и она не отодвинулась, а, наоборот, прижалась к ней всей стопой. Этот тайный контакт под простынями обыденных разговоров о погоде и маминых рабочих делах был почти невыносимо волнующим. Каждый раз, когда её пальцы шевелились, обхватывая мою лодыжку, по спине пробегала горячая дрожь.

Позже, когда мы помогали маме убрать со стола и помыть посуду, наши руки случайно касались у раковины. Плечи соприкасались в тесном пространстве кухни. Она передавала мне тарелку, и её мизинец проводил по моему запястью. Всё это было крошечными, почти детскими шалостями, но в них была вся мощь нашего общего секрета. Они заряжали пространство между нами невидимым электричеством.

Мама рано ушла спать – сказывался напряжённый день. Мы с Наташей остались в гостиной, в полутьме, освещённой только торшером. Она сидела в кресле, я на диване, как будто между нами лежала пропасть в два метра. Телевизор был выключен.

– Ты хорошо держишься, – тихо сказала она.

– Ты тоже.

–Я много лет тренировалась, – горько усмехнулась она. – Врать мужу. Врать себе. Врать сестре, что у меня всё хорошо. Теперь врать сестре, что её сын для меня просто племянник.Она замолчала, глядя на свои руки. – Иногда мне кажется, я так привыкла жить во лжи, что правда уже не поместится в мою жизнь.

Я встал с дивана, подошёл к её креслу и опустился на корточки перед ней, взяв её руки в свои. Они были холодными.

– Она поместится. Мы её упакуем. Или… перестроим жизнь под неё.

– Ты такой наивный, – она потрогала мои волосы. – Или просто очень смелый. Не знаю, что хуже.

– А я знаю, – сказал я и поцеловал её ладонь. – Хуже – не пробовать.

Она вздохнула и наклонилась, чтобы поцеловать меня в лоб. Это был поцелуй тёти. Нежный, без страсти. Но её губы задержались на секунду дольше, чем нужно, и её дыхание стало неровным.

– Иди спать, Саша. В свою комнату.

– Ты придёшь?

Она закрыла глаза.

– Нет. Не сегодня. Сегодня мы должны быть хорошими. Ради неё. Ради нас самих. Потому что завтра Ксюша вернётся, и тогда… тогда уже точно не получится. А мне нужно помнить, что я могу быть сильной. Хотя бы иногда.

– Хорошо, – согласился я, хотя всё моё тело кричало протест. – Спокойной ночи, тётя Наташа

.– Спокойной ночи, племянник.

Я поднялся наверх, принял ледяной душ и лёг в постель. Тело горело, ум отказывался успокаиваться. Я слушал ночные звуки дома: скрип половиц, гул холодильника внизу, далёкий лай собаки. Ничего похожего на её шаги на лестнице не было. Она сдержала слово. Это заставило меня уважать её ещё больше и одновременно безумно хотеть её.

Я проснулся от запаха кофе и блинов. Воскресное утро. Я оделся и спустился. На кухне уже была вся семья. Мама стряпала у плиты, Ксюша, вернувшаяся от подруги, взахлёб рассказывала что-то про какого-то мальчика. Наташа сидела за столом, пила кофе и с улыбкой слушала племянницу. На ней была та самая шелковая рубашка, но теперь она была застёгнута на все пуговицы. Цепочка пряталась под тканью.Увидев меня, Ксюша весело замахала рукой.

– Сашка! Ты пропустил крутейшую тусу! А нам тётя Ната привезла кружечку из того кафе в городе! Смотри!

Она показала мне керамическую кружку с принтом. Я улыбнулся, сел рядом с Наташей. Наши колени под столом соприкоснулись, и она, не прерывая разговора с Ксюшей, положила свою руку мне на бедро. Её ладонь была тёплой от чашки. Этот скрытый, дерзкий жест под прикрытием семейной идиллии заставил кровь ударить в голову.

Весь день прошёл в таком же ключе. Мы были идеальной семьёй. Гуляли в лесу, играли в настольные игры, смеялись. И всё это время между мной и Наташей тянулась незримая нить. Взгляд, брошенный чуть дольше, чем нужно. Случайное прикосновение к спине, когда мы проходили мимо друг друга в дверном проёме. Её нога, нащупывающая мою под столом во время ланча. Это была изощрённая, сладостная пытка. С каждым часом напряжение росло, становясь почти осязаемым. Я видел, как у неё дрожат пальцы, когда она закуривала на веранде. Как она прикусывала губу, глядя на меня, когда думала, что никто не видит.

К вечеру мама объявила, что завтра рано вставать – ей на работу, Ксюше в школу на подготовительные курсы. Все разошлись по комнатам рано. Я лежал в постели и знал, что она не выдержит. Или не выдержу я.

Шаги на лестнице послышались около полуночи. Они были быстрыми, лёгкими, как у воровки. Моя дверь приоткрылась без стука, и она скользнула внутрь, закрыв её за собой. Она стояла в одном тонком шёлковом халатике, накинутом на голое тело, её волосы были распущены.

– Я не могу, – выдохнула она, и это было не признание, а обвинение. – Весь день смотреть на тебя, видеть, как ты смеёшься с Ксюшей, как помогаешь сестре… и знать, что ты мой. Что ты внутри меня был. Что ты кончал мне в рот и в киску. Я сходила с ума.

Она подошла к кровати, и халат расстегнулся, обнажив её тело в полоске лунного света из окна.

– Я пришла не для нежности. Не для объятий. Я пришла, потому что мне нужно, чтобы ты использовал меня. Прямо сейчас. Жёстко. Без разговоров. Чтобы я почувствовала себя той самой шлюхой, которой боюсь стать. Чтобы это было грязно и быстро. Ты понял?

Её слова подействовали на меня как кнут. Все дневные мучения, вся накопленная фрустрация вырвались наружу одним резким движением. Я вскочил с кровати, схватил её за плечи и развернул лицом к стене рядом с кроватью.

– Не издавай ни звука, – прошипел я ей в ухо, и мои руки сами собой потянулись к её бёдрам, к ягодицам.

Я не стал раздевать её, а просто приподнял подол халата. Она была голая под ним, её ягодицы были бледными и упругими в лунном свете. Я расстегнул свои боксеры, мой член уже стоял колом, готовый к действию. Она сама раздвинула ноги шире, упёршись ладонями в стену, и подалась бёдрами назад, навстречу мне.

Я не стал ласкать её, не стал проверять, готова ли она. Я просто плюнул себе на ладонь, смазал головку и вошёл в неё одним резким, грубым толчком.

Она вскрикнула, но тут же закусила губу, заглушив звук. Она была влажной, но тесной, её внутренние мышцы сжались вокруг меня от неожиданности и боли.

Я не дал ей привыкнуть. Я начал трахать её сразу, с той животной яростью, которую требовал её приход. Мои бёдра шлёпали по её мягкой плоти, в комнате стоял громкий, влажный звук нашего соития. Я держал её за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, и вгонял себя в неё до самого основания с каждым ударом.

– Да… вот так… чёрт… сильнее… – она стонала, уткнувшись лбом в стену, её слова были прерывистыми, захлёбывающимися. – Используй… свою тётку… покажи ей, где её место…

Её слова подливали масла в огонь. Я наклонился над ней, прижался грудью к её спине, одной рукой обхватил её за шею, не душа, но владея, и продолжал долбить её с ещё большей силой. Кровать рядом с нами скрипела от наших толчков. Её халат сполз с одного плеча, открыв бок, и я прикусил зубами эту нежную кожу, оставляя отпечаток. Она взвыла от боли и наслаждения.

– Кончай… кончай в меня… – заклинающе повторяла она. – Накажи меня… за то, что я твоя тётя… за то, что я хочу тебя…

Я не мог больше сдерживаться. Её слова, её горячая, стягивающаяся вокруг меня плоть, сам запрет происходящего – всё это слилось в один ослепительный взрыв. Я с силой вдавился в неё в последнем, глубоком толчке, и моё тело выплеснуло в неё всю свою сперму горячими, пульсирующими потоками. Я зарычал, прижимая её к стене всем своим весом, чувствуя, как она кончает вслед за мной, её внутренности судорожно сжимаются вокруг моего члена, выжимая из меня последние капли.

Мы замерли так, прислонённые к стене, тяжело дыша. Пот с неё струился по моим рукам. В комнате стоял густой запах секса и греха. Постепенно я ослабил хватку и медленно вышел из неё. Капли нашей смеси капнули на пол.

Она медленно выпрямилась, не оборачиваясь. Её спина была покрыта мурашками. Потом она опустила подол халата и повернулась ко мне. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза горели странным, торжествующим огнём.

– Вот видишь, – прошептала она хрипло. – Я это заслужила. И буду заслуживать снова и снова.Она наклонилась, подняла с пола мой шорты, брошенные наспех, и протянула мне.

– Спрячь всё. И ложись спать. Завтра мы снова будем тётей и племянником. А это… это было нужно, чтобы дожить до завтра.

Она поцеловала меня в уголок губ, быстрым, жёстким движением, и выскользнула из комнаты так же тихо, как и появилась.

Я остался стоять посреди комнаты, с ещё влажным, начинающим мягчать членом, с запахом её тела на руках и с чувством, что мы только что пересекли ещё одну незримую грань. Ту, где ненависть к себе и желание слились воедино, породив нечто ещё более тёмное и неотвратимое. Я убрал следы, лёг в постель и долго смотрел в потолок, слушая, как внизу скрипит кровать в её комнате. Она тоже не спала. Мы были связаны теперь не только похотью и зарождающимся чувством, но и этим новым, разрушительным знанием: мы способны на всё. И остановиться уже не сможем.

Я проснулся с ощущением пустоты в желудке и тяжёлой головой. Вчерашняя ночь казалась галлюцинацией, пока я не встал с кровати и не увидел на полу бледное пятно, которое не до конца оттёр. Оно было у самой стены. Напоминание.

Я быстро прикрыл его носком и принял душ, стараясь смыть с кожи остатки её запаха и чувство вины, которое, казалось, въелось в поры.

Внизу уже царило утреннее оживление. Ксюша, собранная и сияющая, уплетала яичницу. Мама суетилась с термосом, собираясь на работу. Наташа сидела за столом, её лицо было свежим, будто она спала десять часов подряд. На ней была простая хлопковая блузка и джинсы. Цепочка с кулоном выглядывала из-под ворота. Она пила кофе и слушала Ксюшины планы на день.

Когда её взгляд встретился с моим, в нём не было ни намёка на ночную бурю. Только лёгкая, тёплая улыбка, которую можно было принять за обычную родственную привязанность.

– Доброе утро, соня, – сказала мама, целуя меня в щёку. – Завтрак на столе.

Сегодня она уезжала обратно в город. Её командировка, а на самом деле этот наш странный отпуск, подходила к концу. Мы знали об этом, но за утренним столом это звучало как обычная, будничная новость.

После завтрака мама и Ксюша уехали почти одновременно – одна на работу, другая на курсы. Дом опустел, оставшись на нас двоих. Внезапная тишина после утренней суеты оглушила. Мы стояли в прихожей, и я видел, как её маска спокойствия дала трещину. Её пальцы нервно перебирали ручку сумки.

– Поможешь донести вещи до машины? – спросила она голосом, в котором прозвучала какая-то просьба, гораздо более глубокая.

– Конечно.

Мы вынесли её чемодан и сумку, погрузили в багажник старенького хэтчбека. Солнце уже припекало, воздух пах скошенной травой и нагретым асфальтом. Она закинула последнюю сумку на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Потом обернулась ко мне. Мы остались одни во дворе, на виду у всех, но в то же время в полной изоляции.

– Ну, вот и всё, – сказала она, глядя куда-то мимо меня, на дом. – Цирк уехал. Клоуны разошлись по своим клеткам.

– Ты не клоун, – возразил я.

– Нет? – она усмехнулась. – А кто же тогда? Актриса, может быть. Неплохая, кстати.

Она сделала шаг ко мне, сократив расстояние до полуметра. Её руки повисли вдоль тела, как будто она не знала, куда их деть.

– Я буду звонить. Каждый день. И ты будешь приезжать, как только сможешь. В субботу? – в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу.

– В субботу, – кивнул я. – Если не раньше.

– Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – А теперь… обними меня на прощание. Как племянник. Или как не племянник. Только быстро. Пока никто не видит.

Я обнял её. Она прижалась всем телом, её лицо уткнулось мне в плечо. Я почувствовал, как она дрожит. Её руки сжались на моей спине так сильно, что больно.

– Я тебя ненавижу за то, что ты сделал со мной, – прошептала она в мою рубашку. – И обожаю за это же.

– Я знаю.

Мы стояли так ещё несколько секунд, потом она оторвалась резким движением, будто отталкиваясь. Её глаза были сухими, но слишком яркими.

– До субботы, Саша.

– До субботы, тётя Наташа.

Она села в машину, завела двигатель. Окно со стороны водителя было опущено. Она посмотрела на дом, потом на меня, кивнула и медленно тронулась, выезжая со двора на грунтовую дорогу. Я стоял и смотрел, как машина уменьшается, пока не скрылась за поворотом. В груди была холодная, тяжёлая пустота.

Дом оказался непривычно тихим и огромным. Я ходил по комнатам, и везде оставались следы её присутствия: забытая зарядка в розетке в гостиной, её любимая кружка на кухонной полке, едва уловимый шлейф её духов в ванной.

Первые дни прошли в странном оцепенении. Учёба ещё не началась, поэтому дни тянулись бесцельно и долго. Мы разговаривали по телефону каждый вечер, когда мама ложилась спать. Она звонила из своей квартиры, и её голос в трубке звучал одновременно близко и бесконечно далеко. Мы говорили о ерунде, но под текстом всегда текло то невысказанное, что связывало нас – воспоминания о прикосновениях, о её губах, о моём языке на её коже. Эти разговоры были новой формой мастурбации, они раскаляли нас обоих до предела, но завершаться могли только в одиночку, каждый в своей пустоте.

В четверг я не выдержал. Сказал маме, что еду к одногруппнику в город на пару дней – нужно обсудить проект. Она, занятая своими заботами, кивнула, лишь бы только сказал, когда вернусь. Я сел на электричку с одним рюкзаком и чувством, что совершаю побег.

Она не знала, что я приеду сегодня. Я позвонил уже с вокзала.

– Где ты?– её голос был сонным, она, видимо, уже легла.

–Через двадцать минут буду у тебя.

В трубке воцарилось молчание. Потом я услышал, как она резко вдохнула.

– Идиот. Безумный идиот. Езжай. Только чтобы тебя никто не видел.– Никто не видел.

Она открыла мне дверь через пятнадцать минут. Была в том самом коротком шёлковом халате, в котором приходила ко мне в ту ночь. Волосы были растрёпаны, лицо без макияжа, в глазах – смесь паники и дикой радости.

– Входи быстро, – прошипела она, втягивая меня в прихожую и тут же закрывая дверь на все замки.

Как только щелкнул последний, она прижала меня к двери спиной и набросилась на меня губами. Этот поцелуй был голодным, отчаянным, в нём было четыре дня разлуки и вся накопленная тоска. Её руки рвали на мне футболку, её босые ноги впились в мои кроссовки.

– Не говори ничего, – выдохнула она, отрываясь. – Просто бери меня. Прямо здесь. Сейчас.

Я подхватил её на руки, она обвила меня ногами за талию, и я понёс её в гостиную, не доходя до спальни. Упал с ней на большой диван, её халат распахнулся, обнажив всё.

Я даже не стал раздеваться полностью, лишь расстегнул джинсы и освободил член, который уже резал ткань боксеров. Она сама нанизала себя на меня, опустившись сверху одним резким движением, и застонала, запрокинув голову. Она была невероятно влажной и горячей, её внутренности, будто соскучившись, сразу же плотно обхватили меня.

– Двигайся… – простонала она, и я ухватил её за бёдра, начав помогать ей, поднимая и опуская её тело на своём члене.

Она ехала на мне, её груди прыгали в такт движениям, лицо было искажено гримасой чистого, безудержного наслаждения. Это был не секс для сведения счётов или самонаказания. Это был секс от тоски. Каждое движение было наполнено эмоцией, которую мы не могли выразить словами.

Она кончила быстро, с тихим всхлипом, её тело обмякло на мгновение, но я не остановился. Перевернул её на диван, на живот, и вошёл сзади, одной рукой придерживая её за копчик. Диван скрипел и ездил по паркету. Я трахал её в этом положении, глядя, как её ягодицы пружинят при каждом ударе, как её спина выгибается от удовольствия. Потом перевернул на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл ещё глубже, наблюдая, как её глаза закатываются от каждого толчка.

Мы занимались любовью так, будто пытались физически восполнить расстояние, которое разделяло нас последние дни. На диване, потом на полу, потом, наконец, доползли до спальни и рухнули на кровать. К тому моменту я был покрыт потом, её соками, у меня болели мышцы, но желание никуда не делось. Оно лишь трансформировалось в нечто более глубокое, более властное.

Она лежала на спине, раскинувшись, её грудь тяжело вздымалась. Я опустился между её ног, раздвинул их и приник к её киске языком. Она вздрогнула всем телом.

– Саша… нет… я уже не могу… – простонала она, но её руки вцепились мне в волосы, притягивая ближе.Я лизал её медленно, смакуя, лаская клитор то быстрыми, то медленными движениями языка, погружая его внутрь, чувствуя, как её вкус меняется, становится ещё более пряным и насыщенным. Она билась в постели, её стоны переходили в рыдания, она кончила мне в рот третий или четвёртый раз – я уже сбился со счёта – бурным, хлещущим потоком. Я не отрывался, пока её тело не перестало дёргаться в конвульсиях.

Только тогда я поднялся на колени и вошёл в неё снова. Она была размягчённой, перевозбуждённой, её внутренности были как горячий, влажный шёлк. Я двигался медленно, почти нежно, глядя ей в глаза. Она смотрела на меня, не мигая, и по её щекам текли слёзы.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – выдохнула она. – Останься. Хоть на ночь.

– Я останусь, – пообещал я, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от надвигающегося оргазма.

– Кончай в меня. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя внутри, когда буду засыпать.

Её слова стали последней каплей. Я сжал её бёдра и пошёл в финальный рывок, короткий и интенсивный. Она обняла меня ногами за спину, притягивая к себе, и я выпустил в неё всё, что у меня было, с тихим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Мы лежали так, слипшиеся, пока наши сердца не перестали бешено колотиться.

Позже, когда мы помылись и легли под одеяло, она прижалась ко мне спиной, а я обнял её за талию. В комнате было темно, только свет фонарей с улицы пробивался сквозь шторы.

– твоя Мама звонила сегодня, – тихо сказала она. – Спрашивала, не видела ли я тебя. Говорила, что ты уехал к другу.

Я замер.

– Что ты ответила?

– Что нет, не видела. Что, наверное, у тебя своя жизнь. – Она повернулась ко мне. – Она беспокоится о тебе. По-настоящему. А мы тут…

Она не договорила.

– Мы не делаем ничего плохого, – сказал я, но это прозвучало как детская отговорка.

– Делаем, – возразила она. – Мы лжём ей каждый день. И будем лгать дальше. И чем дальше, тем больше. Врать о том, где ты проводишь ночи. Врать о том, почему я вдруг стала так часто приезжать к ним в гости. Врать о том, что этот кулон – просто безделушка от бывшего коллеги. – Она коснулась серебряной капли на своей шее. – Ложь будет обрастать новыми слоями, как раковина. И однажды мы в ней задохнёмся.

Я притянул её ближе.

– Тогда скажем правду.Она рассмеялась беззвучно.

– Ты как заезженная пластинка. Сказать правду. А ты представляешь, что будет дальше? Скандал. Слёзы. Возможно, полиция.Меня назовут растлительницей, педофилкой, хотя ты уже взрослый. Твою маму, мою сестру, сломают. Ксюша… она будет смотреть на меня с ужасом.

Она замолчала.

– Нет. Пока я могу, я буду носить эту ложь. Потому что альтернатива хуже.

Мы лежали в тишине, и её слова висели в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Она была права. Я представлял себе лицо мамы, если бы она узнала. И мне становилось физически плохо.

– Значит, будем врать, – наконец сказал я. – Но вместе. И будем искать выход. Какой-нибудь.

– Выхода нет, Саша. Есть только тоннель. И мы в него уже вошли. Осталось только идти до конца, куда бы он ни вёл.

Она заснула первой, её дыхание стало ровным и глубоким. Я же долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

«Тоннель». Тёмный, без просвета. Но в нём была она. И пока она была рядом, даже этот тоннель казался единственным местом, где я хотел находиться.

Утром я уехал обратно на дачу, дав слово вернуться в субботу. Мама встретила меня с распростёртыми объятиями, расспрашивала о друге, о проекте. Я врал легко и гладко, и внутри у меня что-то болезненно сжималось при этом. Я стал хорошим лжецом. Очень быстро.

Суббота настала. Я сказал, что еду в библиотеку в город – надо подготовиться к семестру. Мама, конечно, поверила.

Наташа встретила меня на пороге своей квартиры в просторной футболке и лосинах, без макияжа. У неё были синяки под глазами от недосыпа.

– Входи, – сказала она без улыбки, но её глаза светились каким-то внутренним напряжением. – Я сварила кофе.

Я переступил порог, и дверь закрылась за мной с глухим щелчком. Запах свежесваренного кофе смешивался с её духами и лёгкой пылью старых книг. Она не двинулась с места, стоя посреди прихожей и глядя на меня так, будто пыталась прочитать что-то на моём лице. Потом вздохнула, словно отпуская какую-то тяжесть.

– Я не спала почти всю ночь, – призналась она, поворачиваясь и направляясь на кухню. Я пошёл следом. – Думала. О нас. О том, что мы делаем.

– И к какому выводу пришла? – спросил я, садясь за кухонный стол. Он был старым, деревянным, с потертой столешницей.

– К тому, что мы не можем продолжать вот так. Встречаться украдкой, врать всем подряд, жить в постоянном страхе, что нас поймают. – Она разлила кофе по двум чашкам, поставила одну передо мной. Её руки дрожали, и чёрная жидкость немного плеснулась на блюдце. – Это сожжёт нас изнутри раньше, чем кто-то со стороны успеет что-то понять.

В груди у меня похолодело.

– Ты хочешь прекратить?

Она резко обернулась, её глаза вспыхнули.

– Нет! Чёрт возьми, нет. Я хочу… – она замялась, поискала слова. – Я хочу перестать прятаться. Не перед всеми, нет. Но хотя бы здесь. В этих стенах. Я хочу, чтобы когда ты здесь – это было по-настоящему. Без вот этой вечной игры в опасность, в запретность. Чтобы мы могли просто… быть. Говорить. Спать вместе. Завтракать. Смотреть фильм. Не только трахаться в каждой комнате, как звери в клетке, хотя и это тоже… – она покраснела, неожиданно смутившись. – Просто… меньше драмы. Больше обычности. Это возможно?

Я посмотрел на её напряжённое лицо, на пальцы, сжимающие ручку чашки. Она была измотана не физически, а морально. Эта двойная жизнь, которую мы вели всего пару недель, уже оставляла на ней следы.

– Возможно, – сказал я осторожно. – Но ты же сама говорила – тоннель. Без просвета.

– Тогда давай сделаем в этом тоннеле свою комнату. Со своим светом. Хотя бы здесь. – Она подошла и села мне на колени, обвив руками мою шею. Это был нежный, почти девичий жест, несвойственный ей.

– Просто побудем сегодня как обычная пара. Давай представим, что ты мой парень. Приехал на выходные. А я твоя девушка. Без всяких «тёть» и «племянников». Хочешь?

В её голосе была такая уязвимая, почти детская мольба, что я не смог отказать. Да и самому хотелось этой иллюзии. Хотя бы на день.

– Хочу, – сказал я и поцеловал её в губы, мягко, без привычной уже агрессии.

Она расслабилась, её тело обмякло у меня на коленях. – Тогда начнём с завтрака. Я сделала яичницу.

Мы ели за кухонным столом, болтая о всякой ерунде. О погоде. О том, что я собираюсь изучать в новом семестре. О её новых проектах на работе. Она рассказывала о сложном заказчике, жестикулируя вилкой, и я ловил себя на мысли, как мне нравится просто слушать её голос, смотреть на её оживлённое лицо.

В эти моменты она была просто Наташей – умной, ироничной, увлечённой своей работой женщиной. Не грешницей, не соблазнительницей, не тётей. И я был просто Сашей, молодым человеком, который приехал к своей девушке. Эта иллюзия была настолько сладкой, что почти казалась реальностью.

После завтрака она повела меня показывать что-то на балконе – там она устроила небольшой садик в горшках. Мы стояли, прижавшись плечами к перилам, курили одну сигарету на двоих и смотрели на крыши соседних домов. Она рассказывала, какое растение как поливать, и я слушал, обняв её за талию. Было тепло, тихо, по-домашнему уютно.

Потом мы пошли в гостиную, и она включила какой-то старый французский фильм. Мы сели на диван, она устроилась, поджав под себя ноги, и положила голову мне на плечо. Я обнял её. На экране люди говорили о любви, а мы просто сидели в обнимку, и её волосы пахли шампунем и солнцем. Моя рука лежала у неё на бедре, большой палец водил лёгкие круги по ткани лосин. Она вздохнула, прижалась ближе.

– Знаешь, о чём я мечтаю? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от экрана.

– О чём?

– Чтобы мы могли вот так выйти на улицу. Взять за руки. Пойти в кино или в кафе. Чтобы никто не смотрел косо. Чтобы не надо было оглядываться. – Она замолчала. – Глупо, да?

– Нет. Не глупо.

Фильм шёл своим чередом, но мы его уже не смотрели. Моя рука медленно ползла вверх по её бедру, к талии, затем под футболку. Кожа под пальцами была тёплой, шелковистой. Она зажмурилась, её дыхание стало глубже. Я прикоснулся к нижнему краю её бюстгальтера, затем провёл ладонью по животу, к рёбрам, ощущая под тонкой кожей каждый изгиб. Она повернула голову и нашла мои губы своим ртом. Поцелуй был медленным, тёплым, исследовательским. Без той ярости, что владела нами раньше. Как будто мы заново учились друг друга целовать.

Мои пальцы нашли застёжку бюстгальтера спереди, расстегнули её. Она слегка приподнялась, позволяя мне стянуть футболку через голову вместе с лифчиком. Её груди вывалились наружу, тяжёлые, бледные в полумраке комнаты. Я наклонился и взял один сосок в рот, лаская его языком. Она застонала, её пальцы впились мне в волосы.

Я перешёл ко второй груди, покусывая, смакуя её вкус и упругость. Она выгибалась навстречу, тихо шепча моё имя.

Постепенно нежность начала перетекать в знакомое, жгучее желание. Но сегодня оно было другим – не таким отчаянным, более… уверенным. Она стащила с меня футболку, её руки скользили по моей спине, впиваясь в мышцы. Потом её пальцы потянулись к ширинке моих джинсов. Она расстегнула её, нащупала мой член через ткань боксеров, уже твёрдый и пульсирующий.

– Хочешь меня? – прошептала она, глядя мне в глаза.

– Всегда, – ответил я, и это была чистая правда.

Она скинула с себя лосины и трусики одним движением, оказавшись полностью обнажённой на диване. Я тоже освободился от джинсов и боксеров. Мы смотрели друг на друга несколько секунд – оба голые, возбуждённые, но без прежней лихорадочной спешки. Потом я лёг на неё, ощущая всей кожей жар её тела. Мы начали двигаться медленно, синхронно.

Я вошёл в неё легко, плавно, и она приняла меня с тихим вздохом облегчения, обняв ногами за спину.

Это был не тот животный, яростный секс, к которому мы привыкли. Он был глубоким, почти медитативным. Я двигался внутри неё неспешными, длинными толчками, каждый раз погружаясь до самого дна. Она отвечала встречными движениями бёдер, её глаза были закрыты, губы полуоткрыты.

Мы целовались, прерывая поцелуи лишь для того, чтобы перевести дыхание или прошептать что-то друг другу на ухо. Её руки ласкали мою спину, я гладил её бёдра, живот, груди. Каждое прикосновение было осознанным, полным значения.

Темп постепенно нарастал сам собой, по мере того как наше возбуждение поднималось. Но даже ускоряясь, мы не теряли этой странной, новой связи. Я перевернул её на живот, вошёл сзади, одной рукой придерживая за копчик, другой – лаская её клитор. Она уткнулась лицом в подушку дивана, её стоны были приглушёнными, но от этого не менее страстными. Её ягодицы поддавались на каждый мой толчок, спина выгибалась, открываясь мне ещё больше.

– Я близко… – простонала она, и её внутренние мышцы начали ритмично сжиматься вокруг моего члена.

– Я тоже, – выдохнул я, чувствуя, как волна накатывает снизу.

Она кончила первой, с сдавленным криком, её тело затряслось в оргазме. А я, почувствовав, как её влагалище судорожно обхватывает меня, отпустил поводья и позволил себе последовать за ней. Я вогнал себя в неё в последнем, глубоком толчке и выпустил сперму горячими пульсациями прямо внутрь. Мы замерли так, соединённые, пока спазмы не стихли.

Я медленно вышел из неё и рухнул рядом на диван, переводя дух. Она перевернулась на бок, прижалась ко мне грудью, её рука легла мне на живот. Мы лежали, слушая, как бьются наши сердца, постепенно возвращаясь к нормальному ритму.

– Вот видишь, – сказала она после долгой паузы. – Можно и так. Без надрыва. Без саморазрушения.

– Да, – согласился я, целуя её макушку. – Можно.

Мы полежали ещё немного, потом она поднялась.– Я приму душ. А ты… можешь накрыть на стол? Мы пообедаем, как цивилизованные люди.

– Обещаю, не разобью ни одной тарелки, – пошутил я.

Она рассмеялась и ушла в ванную. Я встал, нашёл на кухне простыню, чтобы прикрыть диван, и начал накрывать на стол. Достал из холодильника салат, который она, видимо, приготовила с утра, разогрел суп. Делал всё медленно, с непривычным чувством бытового покоя. Когда она вышла из душа в халате, с мокрыми волосами, стол был уже накрыт.

Мы пообедали, говорили о пустяках, и я ловил себя на мысли, что мне это нравится. Нравится эта нормальность. Эта симуляция обычной жизни. Возможно, именно её нам и не хватало – не только дикого секса, но и вот этих простых моментов между двумя людьми, которые друг друга любят.

После обеда мы помыли посуду вместе, плечом к плечу у раковины. Потом она предложила прогуляться – недалеко, просто до сквера. Рискованно, но желание вырваться из четырёх стен, почувствовать себя нормальной парой на улице, перевесило осторожность.

Мы оделись – она в те же джинсы и просторную куртку, я в свою обычную одежду. Вышли из подъезда, огляделись. На улице было почти безлюдно – субботний день, многие уехали за город. Она взяла меня за руку, пальцы переплелись с моими. Мы пошли в сторону сквера, и это простое действие – идти за руку с ней под открытым небом – вызвало во мне прилив такой острой, почти болезненной нежности, что я едва сдержался, чтобы не остановиться и не поцеловать её прямо здесь.

В сквере мы сели на скамейку в укромном уголке, за высокими кустами. Солнце грело, падали первые жёлтые листья. Она положила голову мне на плечо, и мы просто сидели, молча, наслаждаясь покоем и тем, что можем позволить себе вот так – быть вместе на виду, пусть и в безлюдном месте.

– Знаешь, что я хочу сделать? – спросила она вдруг.

– Что?

– Хочу, чтобы ты трахнул меня здесь. На этой скамейке.Я оторвался и посмотрел на неё. Она смотрела на меня серьёзно, без тени улыбки.

– Ты с ума сошла? Здесь же…

– Никого нет. А если кто и появится – кусты нас прикроют. – Её глаза загорелись знакомым, опасным огнём.

Иллюзия обычной пары треснула, обнажив ту самую, настоящую Наташу – ту, что жаждала риска и запретного плода.

– Я хочу. Чтобы было как тогда, на мосту. На природе. Чтобы пахло травой и тобой. И чтобы мы рисковали.

Это было безумием. Чистейшей воды. И именно поэтому я не смог отказать. Адреналин ударил в кровь, смешиваясь с возбуждением, которое никогда по-настоящему не угасало в её присутствии.

– Хорошо, – сказал я, и голос мой был хриплым от желания.

Она огляделась ещё раз, убедившись, что вокруг ни души. Потом быстро расстегнула мои джинсы, освободила мой член. Он уже стоял колом, напряжённый и тяжёлый. Она приподнялась с скамейки, скинула с себя джинсы и трусы до колен, не снимая полностью, и села на меня сверху, нанизывая себя на мой член прямо здесь, на открытом воздухе. Я вскрикнул от неожиданности и наслаждения – она была влажной и готовой, её внутренности жадно обхватили меня.

Она начала двигаться, медленно поначалу, сидя у меня на коленях, её руки упёрлись мне в плечи. Её лицо было обращено к небу, глаза закрыты. Я держал её за бёдра, помогая ритму. Это было неистово и невероятно возбуждающе – знать, что в любой момент за кустами могут появиться люди, дети, кто угодно. Что нас могут увидеть. И от этого каждое движение становилось острее, каждый толчок – глубже.

– Сильнее, – прошептала она, и я ухватил её за талию, начал сам вбивать её тело на свой член снизу вверх. Она заглушала стоны, прикусывая губу, её груди прыгали под курткой. Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается, как она приближается к оргазму.

Внезапно с другой стороны кустов послышались голоса – детский смех и шаги. Мы замерли. Наташа широко открыла глаза, в них читался испуг и азарт одновременно. Она прижала ладонь к моему рту, я почувствовал вкус её кожи. Мы сидели неподвижно, слитые воедино, пока шаги не приблизились, а затем стали удаляться по другой аллее. Дети так и не появились в нашем поле зрения. Когда голоса затихли, мы выдохнули одновременно.

– Кончай, – выдохнула она, и её внутренности судорожно сжались вокруг моего члена, спровоцировав мой собственный пик. – Сейчас. Прямо в меня.

Её слова, произнесённые шёпотом на ухо, стали последним толчком. Я вогнал её в себя до предела и выпустил сперму горячими пульсациями глубоко внутрь. Она кончила вслед за мной, беззвучно, её тело затряслось в моих руках, а лицо исказила гримаса подавленного экстаза. Мы сидели так, соединённые, ещё несколько мгновений, пока наши дыхания не стали ровнее.

Она осторожно приподнялась, позволив мне выскользнуть из неё. На внутренней стороне её бёдер блестела смесь наших соков. Она быстро натянула трусы и джинсы, я поправил одежду. Мы молча сидели на скамейке ещё минуту, прислушиваясь к звукам парка. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя сладкую, разлитую по телу усталость.

– Надо было умыться, – пробормотала она, глядя на свои дрожащие руки. – Но воды рядом нет.

– Ничего, – сказал я, беря её ладонь в свою. Она была влажной и горячей. – Просто пойдём домой.

Мы вернулись в её квартиру тем же путём, уже не держась за руки. На пороге она снова оглядела пустую улицу и быстро втолкнула меня внутрь. Дверь закрылась, и мы оказались в знакомой тишине прихожей. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и выдохнула.

– Чёрт. Это было… безрассудно. И невероятно.

– Да, – согласился я, снимая куртку. Запах травы и её духов всё ещё витал вокруг нас.

Она вдруг рассмеялась, тихо, счастливо.

– Я чувствую себя шестнадцатилетней девочкой, которая только что облажалась с парнем в парке. Только вот парню не шестнадцать, а мне уж тем более.

– Зато хорошо провели время, – улыбнулся я.

– Ещё бы, – она подошла и обняла меня, прижавшись щекой к груди. – Но теперь мне срочно нужен душ. Настоящий. И тебе тоже. Иди сюда.

Она взяла меня за руку и повела в ванную. Это была небольшая, но уютная комната с глубокой старой чугунной ванной. Она включила воду, отрегулировала температуру, и пока ванна наполнялась, стала раздеваться. Я последовал её примеру. Вскоре мы стояли друг против друга голые под рассеянным светом из матового окна. На её белой коже красовалось свежее, алое пятно от моего укуса на плече, а на внутренней стороне бёдер были следы нашей недавней схватки на скамейке. Она посмотрела на меня, потом на своё отражение в зеркале над раковиной.

– Мы оставляем друг на друга метки, – констатировала она. – Как животные.

– Ты предложила быть зверем, – напомнил я.

– И не жалею, – она шагнула в наполняющуюся ванну и потянула меня за собой.

Вода была горячей, почти обжигающей. Мы уселись друг напротив друга, ноги переплелись под водой. Она взяла мочалку, намылила её и протянула мне.

– Мой меня.

Я взял мочалку и начал с плеч, медленно, тщательно смывая пот, запах травы и секса. Проводил мыльной пеной по её шее, ключицам, груди. Она зажмурилась, откинув голову на край ванны, позволяя мне делать всё, что я хочу. Я промыл её подмышки, живот, скользнул между ног, аккуратно, но тщательно вымывая остатки нашей связи. Она вздохнула, когда мои пальцы коснулись её самых чувствительных мест, но не остановила.

– Теперь я, – сказала она, когда я закончил, и взяла мочалку из моих рук.

Её прикосновения были не менее тщательными. Она мыла мою спину, плечи, грудь, опускаясь ниже, к животу, к паху. Она обхватила мочалкой мой член, осторожно промывая его под водой, и я почувствовал, как он снова начинает наполняться кровью под её прикосновениями. Она улыбнулась, заметив это.

– Неутомимый, – прошептала она, и продолжила мыть, уже без мочалки, просто ладонью, скользящей по моему стволу и яйцам.

– Или я просто не могу тебя не возбуждать?

– Второе, – выдохнул я, чувствуя, как её пальцы скользят по чувствительной коже.

Она снова намылила руки и начала наносить пену на свой живот, бёдра. Потом вдруг приподнялась на коленях в воде и развернулась ко мне спиной.

– Помой мне спину. И… ниже.

Я взял мыло и начал с плеч, проводя ладонями по её позвоночнику, к пояснице, к ягодицам. Она была такой красивой – мокрой, блестящей, с каплями воды, скатывающимися по впадине спины в ложбинку между ягодиц. Я не удержался и наклонился, чтобы провести языком вдоль её позвоночника. Она вздрогнула.

– Ты же должен мыть, а не лизать, – прошептала она, но подалась навстречу.

– И то, и другое, – ответил я и продолжил, теперь уже помогая себе руками. Я намылил её ягодицы, медленно массируя упругую плоть, затем опустился ниже, к заднему проходу. Она задержала дыхание, когда мои пальцы скользнули по чувствительному кружку мышц.

– Саша… – её голос прозвучал как предупреждение, но также и как приглашение.

– Расслабься, – прошептал я, осторожно надавливая подушечкой пальца. Она была чистой, мыльной, и мышцы поддались, позволив пальцу проникнуть чуть глубже, всего на фалангу. Она застонала, и её тело напряглось от нового, запретного ощущения.

Я понял, что перешёл новую грань. Но отступать уже не хотелось. Я медленно поводил пальцем внутри, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются в ответ. Она опёрлась руками о край ванны, её спина выгнулась, предоставляя мне ещё больший доступ.

– Ещё… – выдохнула она, и это было всё, что мне было нужно.

Я вынул палец, снова намылил его и вошёл уже глубже, теперь уже двумя пальцами, двигая ими медленно, растягивая её тугую, нетронутую дырочку. Она стонала, её голова упала на сложенные на бортике руки. Вода в ванне плескалась от её движений.

– Боже… это… так странно… – прерывисто дышала она. – И так… хорошо…

Я двигал пальцами внутри неё, одновременно лаская её клитор свободной рукой под водой. Она была на грани, её тело трепетало от перевозбуждения. Я чувствовал, как её анальное кольцо пульсирует вокруг моих пальцев, как её влагалище, находящееся так близко, сжимается впустую, жаждущее наполнения.

– Кончай, – приказал я ей на ухо, и она послушно взорвалась, её тело изогнулось в немом крике, анус судорожно сжался вокруг моих пальцев. Я вынул их, и она медленно опустилась обратно в воду, тяжело дыша.

Мы помолчали. Вода начала остывать. Она первая нарушила тишину.

– Ты никогда не делал мне так раньше.

– Ты никогда не позволяла, – ответил я.– Думаешь, позволила бы кому-то другому?– Нет.

Она повернулась ко мне, её лицо было серьёзным.

– Ты прав. Только тебе. Потому что… потому что с тобой я не боюсь. Даже этого. – Она помолчала. – Но сегодня хватит. Я… я очень устала. И очень полна тобой. Буквально.

Я кивнул, понимая её. Мы помылись окончательно, вылезли из остывшей воды и вытерлись большими пушистыми полотенцами. Она накинула халат, я – спортивные штаны, которые взял с собой. Было уже темно. Мы выпили по чашке чая на кухне, почти не разговаривая, просто глядя друг на друга через стол.

Потом она встала, взяла меня за руку и повела в спальню.

– Сегодня мы будем просто спать, – объявила она, ложась на кровать и откидывая одеяло. – Я хочу просто чувствовать тебя рядом всю ночь. Без продолжения. Ты же не против?

– Я всегда за, – сказал я, ложась рядом и обнимая её за талию.

Она выключила свет, и мы устроились в темноте. Она прижалась ко мне спиной, я обнял её, положив руку ей на грудь. Её дыхание постепенно становилось ровным и глубоким. Но я чувствовал, что она ещё не спит.

– Саша? – тихо позвала она через несколько минут.

– Ммм?– Спасибо. За этот день. За скамейку. За ванну. За… всё. – её голос дрогнул. – Я сегодня была почти счастлива.

– Я тоже, – прошептал я в её волосы.

Она повернулась и в темноте нашла мои губы. Поцелуй был долгим, нежным, полным благодарности и той самой обычности, которую мы так искали. Потом она снова устроилась у меня на груди и на этот раз действительно заснула.

Я лежал, слушая её дыхание, и думал о том, как странно устроена наша жизнь. Утром мы были почти нормальной парой, днём – безумцами, рискующими быть пойманными в публичном месте, вечером – исследователями новых границ, а ночью – просто двумя людьми, которым хорошо вместе. Это был калейдоскоп, в котором каждый поворот открывал новую грань наших отношений. И я не знал, какая из них – настоящая. Возможно, все.

Утром мы проснулись одновременно от того, что её телефон завибрировал на тумбочке. Она потянулась, взглянула на экран и замерла. Потом медленно подняла его.

– Мама, – прошептала она мне. – Алло? Да, сестрёнка, доброе утро…

Я замер, слушая её половинчатые ответы. Потом она бросила на меня быстрый взгляд и жестом показала – молчи.

– Нет, не слышала… Может, у него там свои дела? Да, я тоже волнуюсь… Он же взрослый парень, наверное, загулял где-то… Обязательно позвоню, если что-то узнаю. Целую.

Она положила трубку и закрыла глаза.– Мама не может дозвониться до тебя. Твой телефон, видимо, разрядился. Она волнуется. Говорит, что ты обещал быть дома к ужину вчера, а тебя нет, и ты не отвечаешь.

Я похолодел. Я действительно забыл позвонить. Весь день вчера был настолько поглощён ею, что всё остальное перестало существовать.

– Чёрт, – пробормотал я. – Что делать?

– Ты сейчас позвонишь ей с моего телефона. Скажешь, что телефон сел, ночевал у друга, проспал и только сейчас проснулся. А я… я сейчас же собираюсь и еду к вам на дачу.

– Что? Зачем?– Чтобы подтвердить твою историю. Сказать, что я заехала к подруге в твой район и случайно встретила тебя выходящим из подъезда. Отвезу тебя домой. Так будет естественнее. – Она уже встала с кровати и начала быстро одеваться. – Быстрее, Саша. Надо успокоить сестру.

Десять минут спустя я, нервный и виноватый, разговаривал с мамой по Наташиному телефону, вру свою первую за сегодня ложь. Голос у мамы был встревоженный, но когда она услышала меня, в нём появилось облегчение. Я сказал, что сейчас еду, и что тётя Ната, случайно оказавшаяся рядом, подвезёт. Мама, казалось, купилась.

Мы выехали через полчаса. В машине царило напряжённое молчание.

– Вот видишь, – наконец сказала она, не отрывая глаз от дороги. – Один день нормальности, и система дала сбой. Мы не можем позволить себе расслабляться. Ни на минуту.

– Прости, – сказал я. – Я забыл…

– Не извиняйся. Это была наша общая ошибка. Мы оба увлеклись игрой. Но игра закончилась. Снова начинается реальность.

Мы доехали до дачи быстро. Мама выбежала на крыльцо, увидев машину. Её лицо было бледным от переживаний. Она бросилась ко мне, обняла.

– Господи, сынок, я так испугалась! Думала, всякое…

– Всё в порядке, мам, – обнял я её в ответ, глядя через её плечо на Наташу, которая вышла из машины с невозмутимым лицом. – Просто телефон сел, а у друга я проспал.

– Спасибо тебе, Наташ, что подвезла, – мама отпустила меня и обняла сестру. – Где ты его нашла-то?

– У подруги в том районе живу, заехала на чай, а он как раз из подъезда выходил, – легко соврала Наташа. – Мир тесен.

– Ох, уж эти молодые, – вздохнула мама, но уже улыбалась. – Ладно, идите в дом. Я завтрак приготовила. Наташа, останешься?

– Нет, сестрёнка, мне на работу завтра рано, надо в город возвращаться. Я просто заехала, чтобы убедиться, что Саша в порядке, и тебя успокоить.

– Ты золотая, – мама поцеловала её в щёку. – Ну, тогда хоть кофе выпей.

Мы зашли в дом. Ксюша, увидев меня, радостно завизжала и повесилась на шею. Всё вернулось на круги своя. Обычная семейная сцена. Наташа выпила кофе, поговорила с мамой о каких-то бытовых вещах, потом встала.

– Мне пора.– Подожди, я тебя провожу до машины, – вызвался я.

Мы вышли на крыльцо, а затем к машине, оставшись на мгновение вне поля зрения из окон дома. Утренний воздух был свеж и прохладен, птицы щебетали в кронах деревьев. Она уже открыла водительскую дверь, но замерла, обернувшись ко мне. Её лицо в холодном свете рассвета казалось вырезанным из мрамора – красивым и безжизненным. Только глаза горели живым, тревожным огнём.

– Вот и всё, – сказала она тихо. – Цирк вернулся в город. А клоуны снова надели маски.

– Не называй так себя, – попросил я, но это прозвучало слабо.

– А как? – она горько усмехнулась. – Мы только что разыграли целый спектакль для моей сестры. Я солгала ей в глаза с такой лёгкостью, что сама себя испугалась. И ты солгал. Мы – лжецы. И мы будем лгать снова и снова. До тех пор, пока маска не прирастёт к лицу намертво.

Она резко отвернулась и села за руль. Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Она завела двигатель, опустила стекло.

– Я позвоню вечером. Как обычно. Будь на связи.

– Буду.Она посмотрела на дом, потом на меня. В её взгляде была целая буря – тоска, вина, отчаяние и та самая запретная страсть, которая и свела нас вместе.

– До вечера, Саша.

– До вечера, Наташа.

Она тронулась, и я снова наблюдал, как машина удаляется, на этот раз по утренней пустой дороге. Грудь сжало знакомым холодным комом. Я стоял, пока звук мотора не растворился в тишине, а затем медленно повернулся и пошёл в дом. К маминым расспросам, к Ксюшиному щебету, к обычной жизни, которая теперь казалась чуждой декорацией.

Вечером, как и обещала, она позвонила. Мама уже спала. Я взял трубку и вышел на веранду, где нас не мог никто услышать.

– Привет, – её голос в трубке звучал устало.

– Привет. Как дорога?

– Нормально. Встреча завтра утром, надо готовиться. А у вас там как?

– Всё спокойно. Мама успокоилась. Спасибо тебе за сегодня.

В трубке повисло молчание.

– Не стоит. Я сделала это в первую очередь для себя. Чтобы убедиться, что ты дома. Что ты в безопасности. – Она вздохнула. – Саша, я сегодня весь день думала. О вчерашнем дне. О том, что произошло… в ванной.

Моё сердце ёкнуло. Я вспомнил её горячую кожу под водой, её стоны, то, как её мышцы сжимались вокруг моих пальцев.

– И о чём же?– О том, что это было не просто мытьё. Это было что-то большее. Ты перешёл черту. И я позволила.

– Ты жалеешь?

– Нет, – ответила она быстро, почти выдохнула. – Но я боюсь. Боюсь, насколько далеко мы можем зайти. Боюсь, что в следующий раз захочу ещё больше. Ещё опаснее. Ещё… грязнее.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю сама. Просто чувствую, что эта… эта жажда не утолена. Что вчерашнего дня, скамейки, ванны – всего этого было недостаточно. Мне нужно больше. И это пугает меня больше всего.

Я прикурил сигарету, чтобы руки не дрожали.

– Значит, будем искать больше. Но осторожно.

– Осторожно? – она рассмеялась беззвучно. – Мы занимались сексом в парке посреди дня. Где тут осторожность? Я имею в виду… я хочу, чтобы ты сделал со мной то, что делал в ванной. Но по-настоящему. Не пальцами.

Я понял её с полуслова. Кровь ударила в голову, а затем хлынула в пах, заставив член напрячься даже через ткань шорт.

– Ты уверена?

– Нет. Но я хочу попробовать. С тобой. Только с тобой. – Голос её стал тише, интимнее. – Я читала… смазка, подготовка… это может быть больно, но и очень… приятно. Я хочу почувствовать тебя там. Всего. Я хочу, чтобы ты взял меня полностью. Всеми способами, какие есть.

Её слова, произнесённые шёпотом в телефонную трубку, раскалили меня докрасна. Я представлял её, раскинувшуюся на кровати, её бледные ягодицы, ту самую тугую розовую дырочку, которую я только начал осваивать. И себя – входящего в неё медленно, преодолевая сопротивление, заполняя её до предела.

– Когда? – спросил я, и мой голос был хриплым от желания.

– В пятницу. Мама и Ксюша уезжают к тёте Люде на всё выходные. Останешься один. Я приеду вечером. Мы будем целую ночь. И мы… подготовимся.

До пятницы оставалось четыре дня. Они тянулись мучительно медленно. Каждый вечерний разговор по телефону превращался в долгую, изощрённую прелюдию. Мы описывали друг другу в деталях, что будем делать. Она рассказывала, как будет лежать на животе, как будет ждать. Я говорил, как буду готовить её, ласкать, растягивать. Эти разговоры сводили с ума. Я мастурбировал, лёжа в своей комнате и слушая её прерывистое дыхание в трубке, представляя, как она делает то же самое в своей квартире за сто километров. Мы разжигали пламя, которое должны были потушить только при встрече.

В пятницу я остался один. Мама и Ксюша уехали после обеда. Я убрался в доме, проветрил комнаты, будто готовился не к запретному свиданию, а к приёму дорогой гостьи. К семи вечера я был на нервах. Она позвонила, когда была уже в пути.

– Я через сорок минут. Открывай калитку.

– Открою.

Я ждал её на крыльце, куря. Сумрак сгущался, в саду пахло мокрой землёй и скошенной травой. Когда фары её машины вынырнули из-за поворота, сердце заколотилось как у подростка. Она въехала во двор, заглушила двигатель и вышла. Была одета просто – тёмные джинсы, чёрный свитер, ветровка. Но в её руках была не просто сумочка, а небольшая спортивная сумка.

– Привет, – сказала она, подходя. В её глазах светилось то самое знакомое напряжение.

– Привет. Проходи.

Мы вошли в дом. Она поставила сумку в прихожей, сняла куртку. Под свитером угадывались очертания её груди. Я хотел сразу притянуть её к себе, но она остановила меня жестом.

– Подожди. Сначала поговорим. И… подготовимся.

Мы прошли на кухню. Она вскипятила чайник, заварила чай. Сидели за столом, и казалось, будто между нами висит невидимая, наэлектризованная плёнка.

– У меня всё есть, – сказала она, наконец, кивнув в сторону сумки. – Специальная смазка. Презервативы, на всякий случай. Хотя ты… ты же хочешь без?

– Без, – подтвердил я твёрдо. Я хотел чувствовать её каждой клеткой.

– Я тоже. Но сначала… мне нужна твоя помощь. Чтобы расслабиться. Иначе будет больно. И я не хочу, чтобы было больно. Я хочу, чтобы было хорошо.

Мы допили чай и поднялись в мою комнату. Она задернула шторы, включила прикроватный светильник, который отбрасывал мягкий, интимный круг света на кровать. Потом повернулась ко мне.

– Раздень меня. Медленно.

Я подошёл и начал со свитера. Стянул его через голову. Под ним оказался простой чёрный бюстгальтер. Я расстегнул его спереди, и её груди выпали в мои ладони. Они были тяжёлыми, тёплыми. Я наклонился и взял сосок в рот, лаская языком. Она застонала, её пальцы впились мне в волосы. Затем я опустился на колени перед ней и расстегнул её джинсы. Стянул их вместе с трусиками до самого пола. Она стояла передо мной полностью обнажённая, её тело казалось бледным и хрупким в полумраке комнаты. Я приник к её лобку, ощущая губами упругость волос, запах её возбуждения. Она вздрогнула, когда мой язык коснулся её половых губ.

– Не здесь… – прошептала она. – Сначала… туда. Подготовь меня там.

Я понял. Встал, взял её за руку и подвёл к кровати.

– Ложись на живот. И подними… подними ягодицы.

Она послушно легла, подложив под таз подушку. Её поза была откровенно подставленной, уязвимой и невероятно эротичной. Я увидел её розовый анус, аккуратный и тугой, и влажную щель влагалища прямо под ним. Я достал из её сумки тюбик смазки. Она посмотрела на меня через плечо, её глаза были огромными и тёмными.

– Делай всё медленно. Обещай.

– Обещаю.

Я выдавил прозрачный гель на пальцы, согрел его и начал с наружного круга. Аккуратно помассировал мышцы, которые сжались от первого прикосновения.

– Расслабься, – прошептал я. – Я не причиню тебе боли.

– Я знаю… просто… никогда…

Я нанёс ещё смазки и осторожно ввёл указательный палец внутрь, всего на одну фалангу. Она вскрикнула, её тело напряглось.

– Дыши, – сказал я. – Глубоко.

Она послушалась. Я почувствовал, как мышцы вокруг моего пальца постепенно расслабляются. Я начал двигать пальцем медленно, вводя его всё глубже. Она застонала, на этот раз уже от удовольствия. Её спина выгнулась.

– Ещё… – выдохнула она.

Я добавил смазки и ввёл второй палец. Было тесно, но её тело постепенно поддавалось. Я двигал пальцами, растягивая её, подготавливая путь. Она лежала, раскинув руки, её лицо было уткнуто в подушку, дыхание стало прерывистым. Я почувствовал, как её внутренние мышцы начали ритмично сокращаться вокруг моих пальцев.

– Я… я близко… – простонала она.

– Кончай, если хочешь, – разрешил я, ускоряя движения.

Она кончила с тихим криком, её анус судорожно сжался вокруг моих пальцев, а всё тело затряслось в волнах оргазма. Я вынул пальцы, дал ей отдышаться. Она лежала, обмякшая, её кожа покрылась лёгкой испариной.

– Готова? – спросил я, смазывая гелем свой член. Он был огромным, каменным, и пульсация в нём отзывалась во всём теле.

– Готова, – ответила она, и в её голосе прозвучала решимость. – Входи. Но медленно.

Я встал на колени позади неё, направил головку члена к её растянутому, блестящему от смазки отверстию. Прикоснулся. Она вздрогнула.

– Медленно, – повторила она, как мантру.

Я надавил. Сопротивление было, но уже не такое сильное. Головка прошла внутрь, раздвигая тугую мышечную манжету. Она вскрикнула – не от боли, а от шока нового ощущения.

– Боже… как много… – выдохнула она.

– Расслабься, – прошептал я, замирая на месте, давая ей привыкнуть. – Дыши.

Она послушалась. Через несколько секунд я почувствовал, как её мышцы немного отпустили хватку. Я двинулся вперёд, ещё на сантиметр. Потом ещё. Она стонала, но её стоны теперь были смесью боли и нарастающего удовольствия. Я входил медленно, неумолимо, пока не оказался погружён в неё полностью. Мы оба замерли. Она была невероятно тесной, горячей, и её мышцы обхватили мой член с такой силой, какой не было даже в её влагалище.

– Всё внутри, – прошептал я. – Ты чувствуешь?

– Да… – её голос был полон изумления. – Я чувствую каждую твою прожилку. Это… невероятно.

Я начал двигаться. Медленно поначалу, короткими толчками. Она отвечала встречными движениями, её стоны становились громче. Боль ушла, сменившись чем-то другим – интенсивным, почти мистическим ощущением полноты. Я взял её за бёдра и ускорился. Звук наших тел стал влажным, отчётливым. Она кричала в подушку от каждого толчка, её ногти впились в простыни.

– Да! Да, вот так! Глубже! – выкрикивала она, и её слова подстёгивали меня.

Я трахал её в задний проход со всей страстью, на которую был способен. Это был акт не только физический, но и психологический – принятие её полностью, без остатка. И она отдавалась полностью, принимая меня в самое сокровенное, самое запретное место. Её тело отзывалось диким, неконтролируемым возбуждением. Я чувствовал, как она снова приближается к оргазму.

– Кончай со мной, – приказал я ей. – Сейчас.

Её тело взорвалось, анус судорожно сжался вокруг моего члена, и этот спазм спровоцировал мой собственный пик. Я вогнал себя в неё до предела и выпустил сперму горячими пульсациями глубоко внутрь её прямой кишки. Мы застыли в последней судороге, соединённые так, как никогда раньше.

Когда я вышел из неё, она не двинулась с места. Я лёг рядом, обнял её за плечо. Она дрожала мелкой дрожью.

– Всё в порядке? – спросил я.

– Более чем, – она повернула голову, и на её лице была блаженная, почти детская улыбка.

– Это было… нечто. Больно… и чертовски хорошо.

– Я знал, что тебе понравится.

– Ты знал меня лучше, чем я сама, – она перевернулась на бок, лицом ко мне. Её глаза блестели. – Я теперь твоя. Полностью. Во всех смыслах.

Я закурил сигарету, не выпуская её из объятий. Её голова лежала у меня на груди, а рука бессознательно водила пальцами по моему животу, как будто проверяя, что я всё ещё здесь, что всё это не сон. Мы лежали в тишине, слушая, как за окном шелестит ночь.

– Ты так и не ответил, – сказала она наконец, её голос был приглушённым моим телом.

– На что?

– На то, что я теперь твоя. Полностью.

Я выдохнул дым в потолок. Что я мог ответить? Она была не только моей. Она была моей тётей. Женщиной, с которой меня связывали кровные узы. Она была моей любовницей, соучастницей, моей самой опасной и самой желанной тайной. Она была всем. И ничем из того, чем могла бы быть в нормальном мире.

– Ты всегда была моей, – сказал я вместо прямого ответа. – Просто теперь это стало… официальным.

Она усмехнулась, и я почувствовал, как её губы касаются моей кожи.

– Официальным. Да уж. В нашем личном чёрном реестре грехов появилась новая статья. Анальный секс с племянником. Звучит, как заголовок дешёвой газетёнки.

– Только если её кто-то прочтёт.

– Ты думаешь, никто не догадывается? – она подняла голову, её глаза в полумраке были серьёзны. – Мама… у неё странные взгляды иногда. Как будто что-то подсматривает краем глаза. А Ксюша…– Ксюше восемь лет. Она видит только мультики и конфеты.

– Дети чувствуют больше, чем мы думаем. Они как животные – улавливают фальшь. А между нами… её фальши на целую оперу хватит.

Она снова устроилась поудобнее, но её тело было напряжено. Волнение после секса сменилось привычной тревогой. Я погасил сигарету и обнял её крепче.

– Никто ничего не узнает. Потому что мы не допустим.

– А если допустим? – её шёпот был ледяным. – Если в один прекрасный день всё выплывет? Что тогда, Саша? Ты представляешь? Твоя Мама… она не переживёт. Она сломается. И Ксюша… что она поймёт? Что её брат и её тётя… – голос её сорвался.

Я не представлял. Вернее, представлял, но отгонял эти мысли, как навязчивых мух. Страх был нашим постоянным спутником, прятавшимся за каждой лаской, за каждым поцелуем. Он делал наш секс острее, а после – опустошал душу.

– Тогда мы уедем, – сказал я то, что часто крутилось в голове.

– Возьмём и исчезнем. В другой город. В другую страну. Начнём с чистого листа.

– Под новыми именами? – она горько рассмеялась.

– Как в шпионском романе. А потом? Мы будем сидеть на кухне в какой-нибудь хрущёвке в Урюпинске и бояться каждого стука в дверь? Нет, Саша. Мы не сможем убежать от самих себя. И от того, что мы сделали.

Она встала с кровати, её силуэт вырисовывался на фоне тёмного окна. Она была потрясающе красивой – даже сейчас, бледная, с растрёпанными волосами, со следами моих рук на бёдрах.– Мне нужна вода.

Я слышал, как она спускается вниз, как открывает кран на кухне. Потом тишина. Я лежал и смотрел в потолок, ощущая липкий холод страха внутри. Она была права. Побег – это детская фантазия. Наша тюрьма была с нами повсюду, потому что её стены были построены из нашего родства.

Она вернулась с двумя стаканами воды. Села на край кровати, протянула один мне. Мы пили молча.

– Знаешь, что самое идиотское? – сказала она, ставя стакан на тумбочку. – Что я не жалею. Ни о секунде. Ни о парке. Ни о ванной. Ни о… только что. Если бы можно было отмотать время назад, я бы всё сделала точно так же. Я бы снова пошла с тобой в тот парк. Снова позволила бы тебе войти в меня там, на скамейке. Снова раздвинула бы ноги в ванной. И снова подставила бы тебе задницу сегодня. Потому что всё это… это единственные моменты, когда я по-настоящему живу. Когда я не тётя Наташа, не сестра твоей мамы, не ответственный работник. Я просто женщина. Которая хочет этого мужчину. До потери пульса.

Её слова раскалили меня снова. Страх отступил, сменившись новой волной желания. Она это почувствовала. Уловила изменение моего дыхания, увидела, как мой взгляд скользнул по её обнажённому телу.

– Ты снова хочешь меня, – констатировала она без удивления. – Уже. После всего.

– Всегда, – признался я.

– И я тебя. Всегда. – Она медленно провела ладонью по своему животу, затем опустила пальцы между ног. – Я ещё вся горю внутри. От тебя. И хочу ещё.

Она снова легла на кровать, но теперь на спину, раздвинув передо мной ноги. В слабом свете светильника я видел её влажную, припухшую вульву, следы смазки и спермы вокруг заднего прохода. Вид был настолько откровенным, таким неприкрыто пошлым, что у меня перехватило дыхание.

– Иди ко мне, – приказала она. – Но не сзади. Я хочу видеть твоё лицо. Хочу, чтобы ты видел моё.

Я лег между её ног, пристроился, ощущая головкой члена её горячую, готовую щель. Она была невероятно мокрой. Я вошёл в неё одним плавным движением, и мы оба застонали от знакомой, пьянящей полноты. Её влагалище обхватило меня, ещё чувствительное, ещё пульсирующее от недавнего анального проникновения. Это было другое ощущение – более привычное, но от этого не менее интенсивное.

Я начал двигаться, не спеша, глубоко, глядя ей в глаза. Она смотрела прямо на меня, не отводя взгляда, и в её глазах я видел всё – и безумие, и отчаяние, и ту всепоглощающую страсть, что сводила нас с ума. Она обвила ногами мою спину, притягивая меня глубже.

– Я люблю тебя, – выдохнула она вдруг. Тихо, но отчётливо. Впервые за всё время.Эти слова повисли в воздухе между нами, опасные и настоящие, как обнажённый провод под напряжением. Мы никогда не говорили этого. Боялись дать имя тому, что между нами происходит. А теперь оно было произнесено.

Я остановился, всё ещё внутри неё, чувствуя, как её слова эхом отдаются в каждой клетке моего тела.

– Я тоже, – прошептал я в ответ.– Боже, как же я тебя люблю.

Она заплакала. Беззвучно, слезы просто потекли по её вискам в волосы. Я наклонился и стал целовать их, солёные на вкус.

– Это неправильно, – всхлипнула она. Так неправильно…

– Но это правда, – возразил я, возобновляя движения, теперь уже более жёсткие, почти отчаянные. – И никуда от этого не деться.

Мы занимались любовью так, будто это был последний раз в нашей жизни. Я входил в неё с силой, почти яростью, а она принимала каждый толчок, встречая мои бедрами, царапая мне спину. Её стоны смешивались со слезами, а мои губы ловили её рыдания в поцелуи. Это был секс-исповедь, секс-прощание и секс-воскрешение одновременно. Мы пытались соединиться так плотно, чтобы исчезла грань между нашими телами, чтобы наше грешное родство растворилось в чистой физиологии.

– Кончай во мне, – приказала она, обхватив моё лицо ладонями. – Залей меня своей спермой. Пусть я буду полна тобой. Пусть это будет ещё одно доказательство. Ещё один наш грех. Ещё один наш шрам.

Её слова подстегнули меня к финалу. Я вогнал её в матрас и выплеснул в неё всё, что было, горячими, долгими пульсациями. Она кончила следом, её тело выгнулось в судороге, а крик был заглушён моим поцелуем.

Мы лежали, слипшиеся от пота, спермы и слёз, тяжело дыша. Она первой нарушила тишину.

– Завтра я уеду рано утром. До того, как начнут просыпаться соседи.

– Останься до завтрака, – попросил я, зная, что она откажется.

– Не могу. Рисковать больше нельзя. – Она повернулась ко мне на бок, положила голову на мою руку. – Но я позвоню. Как всегда.

– А потом? – спросил я. – Что дальше? Мы перешли все границы. Сказали главное. Что теперь?

– Теперь мы живём с этим, – ответила она просто. – День за днём. Секрет за секретом. И ждём.

– Чего?

– Не знаю. Развязки? Или чуда? Или просто… пока хватит сил.

Мы проспали несколько часов, сцепившись как утопающие. Я проснулся от её осторожных движений. Было ещё темно, едва сизало. Она уже была одета, стояла у кровати, смотря на меня.

– Я уезжаю.

– Я провожу тебя.

– Не надо. Лучше останься здесь. – Она наклонилась, поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными. – Спи. И… не забывай.

Она ушла так же тихо, как и пришла. Я слышал, как щёлкнула входная дверь, как завелся мотор её машины, как звук медленно растворился в предрассветной тишине. Я лежал в опустевшей кровати, пахнущей ею, сексом и горем, и понимал, что она права. Теперь мы будем просто жить с этим. С этой любовью, что была одновременно и спасением, и проклятием. И ждать. Хотя чего – мы и сами не знали.

Утром, когда в дом вернулись мама и Ксюша, я уже был на ногах, готовил завтрак. Ксюша влетела в кухню с криком: «Сашка, а мы тебе пирожков привезли!» Мама улыбалась, гладя меня по голове: «Сыночек, один тут скучал?» Я улыбался в ответ, целовал её в щёку и ловил себя на мысли, как легко ложь снова ложится на лицо привычной маской. Как легко я говорю: «Конечно, скучал». И как в это же самое время каждая клетка моего тела кричала о другой женщине, о другом запахе на моих пальцах, о других словах, сказанных в темноте.

Вечером, как и обещала, раздался её звонок. Голос в трубке был спокойным, усталым, обычным.

– Привет. Как день?

– Нормально. Пирожки ели. Слушай, а в следующий уик-энд мама хочет съездить в тот торговый центр, новый, что открылся… – и так далее, и тому подобное.

Мы говорили о бытовых вещах, как родственники. Как тётя и племянник. А под столом моя свободная рука сжималась в кулак от желания прикоснуться к ней снова. От желания повторить всё, что было. От страха, что однажды этот разговор может стать последним.

Так и продолжалось. Дни складывались в недели. Наша тайная жизнь шла параллельно с обычной. Свидания стали ещё осторожнее, ещё изощрённее. Мы уже не могли удовлетвориться просто сексом. Нам нужны были новые грани, новые способы почувствовать остроту запрета. Она привозила игрушки – наручники, повязку на глаза, вибратор. Мы играли в игры, где я был её хозяином, а она – покорной рабыней. Где она умоляла меня о боли, а я давал её ровно столько, чтобы вызвать слёзы восторга, а не страдания. Мы снимали на телефон наши ласки, чтобы пересматривать в разлуке, зная, какая это опасная улика, и всё равно не в силах отказаться.

Однажды, холодным осенним вечером, когда мама уложила Ксюшу спать, а мы сидели в гостиной и смотрели телевизор, она неожиданно положила руку мне на колено. Мама в это время вышла на кухню за чаем. Наташа наклонилась ко мне и прошептала прямо в ухо, так, что её дыхание обожгло кожу:

– Я беременна.

Мир остановился. Телевизор заглушился, звук чайника на кухне стал далёким и нереальным. Я повернул голову, встретился с её взглядом. В её глазах не было паники. Была только леденящая решимость.– Что? – выдохнул я.

– Три недели. Тест сегодня утром. Два полоски. – Она говорила быстро, шёпотом, следя за дверью на кухню. – Твой ребёнок.

В голове пронеслись обрывки мыслей. Ребёнок. Наш ребёнок. Плод инцеста. Урод? Нормальный? Как? Что делать? Аборт? Нет, она не пойдёт на аборт, я знал её. Оставить? Но как? Куда? Кто мы такие, чтобы растить этого ребёнка? Что скажут? Что сделает мама?

– Саша? – её пальцы впились мне в руку. – Ты что, молчишь?

– Я… я не знаю, что сказать, – признался я, и голос мой был чужим.

– Я тоже не знаю. Но это случилось. И теперь… теперь всё по-настоящему. Больше никаких игр. – Она отодвинулась, когда услышала шаги мамы на кухне. Её лицо снова стало обычным, тётиным, усталым.

– Подумай. И я подумаю. А потом поговорим.

Мама вошла с подносом, улыбаясь. «Что это вы такие серьёзные? Новости опять про катастрофу показывают?» Мы заулыбались в ответ, закивали, заговорили о погоде. А внутри у меня всё рушилось и строилось заново. Ребёнок. Наш ребёнок. Это был уже не просто грех. Это была точка невозврата. И впервые за всё время я почувствовал не страх, а странное, всепоглощающее спокойствие. Пусть будет что будет.