КРОВЬ И ПЛОТЬ ГЛАДИАТОРОВ

Над Римом небо алело от крови гладиаторов и закатов, а под ним — в тени мраморных колонн — пили густое вино и наслаждались жизнью, которую дарили им боги и рабы...

Глава 1. Деревянный фаллос

Храм Весты пах холодным камнем и старым ладаном. Здесь, в самом сердце Рима, даже летний зной не мог прогнать эту вечную сырость. За толстыми стенами шумел Форум: торговцы перекрикивали друг друга, гремели колёса повозок, кто-то ругался с погонщиком мулов. Но сюда, к алтарю, доходило лишь далёкое, приглушённое эхо. Я стояла на мраморном полу босиком — сандалии велели снять у входа. Моя туника соскользнула с плеч и лежала у ног белой льняной лужей. Я чувствовала себя голой, хотя на мне оставалась ещё одна одежда — тонкая, почти прозрачная нижняя туника, которую выдала служанка.

Страх — липкий и холодный — жил где-то под рёбрами. Но рядом стояла Ливия, и её присутствие придавало мне сил. Я смотрела на сестру краем глаза и в который раз замечала, как она изменилась за три года. Ливия была выше меня на целую ладонь — тогда, в детстве, мы были почти одного роста, но теперь я едва доставала макушкой до её плеча. И плечи у Ливии уже не девичьи, а округлые, женские, с той мягкой полнотой, которая приходит с годами. Её грудь под белой туникой вздымалась спокойно и ровно — без той лихорадочной дрожи, что сотрясала мою собственную. У Ливии и кожа была другой: не бледной, как мрамор статуй, а тёплой, с лёгким загаром, будто она никогда не знала страха. И её руки — я заметила, как она поправляет складку на моём плече, — руки эти уже не детские, с крепкими пальцами, знающими, как сжимать поводья, как брать чашу с вином, как распоряжаться слугами без малейшей робости. А в складках её губ застыла та самая улыбка — чуть насмешливая, чуть усталая, которую я раньше не понимала, а теперь начинала угадывать. Улыбка женщины, которая уже знает, что будет дальше, и которой это знание давно приелось.

Я вспоминала, как мы шли сюда через Форум. Отец — Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожали провинции и трепетали вольноотпущенники, — провожал нас до самых ворот храма. Я помнила его тяжёлую ладонь на моём затылке — жест, одновременно благословляющий и собственнический. Отец был высок, даже слишком высок для римлянина, с плечами, которые не сгибались под тяжестью лет, хотя в его коротко стриженных волосах уже серебрилась седина. От него пахло терпким вином, дорогим маслом и ещё — кожей военного пояса, который он носил даже в мирное время, напоминая всем, что когда-то служил в войске. Глаза у отца были тёмные, глубокие, как два колодца, и когда он смотрел на нас, в них мелькало что-то странное: смесь гордости, нетерпения и суровой нежности, которую он никогда не выражал словами.

— Идите, — сказал он, и голос его прозвучал как приказ, хотя он редко повышал тон. — Вернитесь настоящими римлянками. Наш род, Сципионы, должен быть достоин своего имени.

И он коснулся пальцами наших лбов — так отец благословлял нас по старому семейному обычаю. Тогда я заметила, как блеснул его тяжёлый перстень-печатка. Казалось, даже этот кусок металла обладал властью — достаточно одного оттиска, чтобы чья-то судьба изменилась.

Я помнила, как Ливия спросила отца:

— Зачем всё это?

И он ответил тихо, но так, что мне показалось: его услышали даже у дальних колонн:

— Потому что римлянка должна знать своё тело. Потому что мужчины Рима не хотят нежных цветочков, которые падают в обморок от первого испытания. Вы — сенаторские дочери. Вы должны быть твёрже мрамора.

И добавил уже почти шёпотом, глядя на Ливию с той странной, понимающей усмешкой, которую я тогда не разгадала:

— Ты знаешь, о чём я говорю.

Ливия покраснела. Или мне показалось?

— Дыши, — шепнула Ливия, касаясь пальцами моего плеча. — Это просто обряд, Валерия. Женщины нашего рода проходили через это. И отец, сам сенатор, настаивает, чтобы мы чтили древние обычаи. Помнишь, я тебе рассказывала?

Я кивнула, хотя в горле пересохло. Ливия рассказывала. Три года назад она тоже стояла здесь, на этом самом месте. А до неё — мать, и бабка, и, если верить семейным легендам, женщины столь знатные, что их имена произносили шёпотом. Традиция, которую чтили в нашем роду с незапамятных времён. Отец называл её обрядом перехода к взрослой жизни и уверял, что он избавляет девушку от страха перед будущим. Чтобы подготовить. Чтобы укрепить дух. Чтобы... я уже не помнила, зачем ещё. В голове шумело от страха, но я держалась, потому что рядом была Ливия, а отец ждал нас сегодня за ужином. Он будет спрашивать, как прошёл обряд, и я должна ответить твёрдым голосом.

Деревянный фаллос, думала я, и от этой мысли делалось не по себе. Я видела его издалека — он лежал на алтаре, полированный, тёмный, с вырезанной на основании древней латинской надписью. Он был старше меня на сотни лет. По крайней мере, так рассказывали дома. Ему приписывали силу старой семейной святыни. И почему-то это пугало меня даже больше, чем сам предстоящий обряд.

— А если мне будет больно? — спросила я почти беззвучно.

Ливия легонько сжала моё плечо, и голос её стал мягче, но в нём слышалось что-то похожее на нетерпение — как у старшей, которая знает дорогу и подгоняет младшую:

— Если будет больно, скажи жрице. Она знает, что делает. — Ливия наклонилась к самому моему уху, и её дыхание защекотало кожу. — А главное, Валерия, это правильно. Отец не стал бы посылать нас сюда, если бы сомневался.

Из дальнего угла храма донеслось шарканье шагов. Три жрицы в белых одеждах вышли из тени, волосы их были стянуты повязками. В руках у старшей — лампада с маслом. Она поставила её рядом с алтарём, и пламя осветило деревянный предмет, сделав его гладкую поверхность почти живой. За колоннами горели другие светильники; их огонь дробился на полированном камне, словно храм дышал своими собственными, медленными вздохами.

Я сглотнула. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Встань ровно, — велела старшая жрица голосом, не терпящим возражений. — Слушай мои указания и скажи, если почувствуешь боль.

Ливия отступила на шаг, но продолжала стоять рядом — наблюдательница, поручительница. Я чувствовала на себе её взгляд: внимательный, слегка насмешливый, но без злобы. В нём было что-то вроде гордости — я тебя привела, я тебя поддержу.

Мрамор под ступнями был ледяным.

— Хорошо, — произнесла жрица, и это прозвучало почти как похвала.

Жрица взяла с алтаря древний предмет и приготовила его к обряду. Я заметила, как уверенно двигались её руки: без суеты, без лишних слов. Она делала своё дело с тем же бесстрастием, с каким наши домашние врачи осматривали больных. Но мне от этого легче не становилось. Я снова посмотрела на огонь и отвела глаза.

— Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном, — сказала Ливия за моей спиной. — О море, о садах на вилле, о чём угодно, только не о страхе.

Я закрыла глаза. Пыталась представить сады — кипарисы, фонтаны, прохладную тень, — но вместо этого видела только алтарь, пламя и тёмное дерево. И лицо отца, суровое и довольное одновременно: он стоял у дверей храма, провожая меня, и сказал: «Иди, дочь. Вернись настоящей римлянкой». Его голос всё ещё звучал в моих ушах — низкий, рокочущий, как дальний гром, — и в этом голосе не было ни капли сомнения. Он знал, что правильно. Он всегда знал.

— Расслабься, — шепнула Ливия. — Я здесь.

Жрица приступила к обряду. Я старалась слушать её спокойные распоряжения, но слышала прежде всего своё дыхание и далёкий гул Форума за стенами. Когда стало больно, я резко вдохнула, сжала кулаки. Слёзы — нет, я не заплачу, я не посмею опозориться перед сестрой и жрицами, — но что-то мокрое всё равно скатилось по моей щеке. Я упрямо смотрела в пол. Мрамор под ногами оставался всё таким же холодным.

— Тише, — сказала жрица. — Тише. Всё позади.

Я открыла глаза. Жрица улыбалась мне — той самой улыбкой, с которой смотрят на ребёнка, сделавшего первый шаг. На алтаре догорала лампада; рядом лежал кусок ткани с едва заметным следом крови. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. А за стенами храма всё так же шумел Рим. Купцы торговались, скрипели повозки, чужая жизнь шла своим чередом. Для них ничего не произошло. Для меня — словно что-то переменилось навсегда.

— Вот и всё, — сказала Ливия, подходя ближе и обнимая меня за плечи. — Ты молодец. Теперь ты выдержала то, чего так боялась. Отец будет доволен.

Я хотела что-то сказать, но в горле стоял ком. Чувствовала странную смесь стыда, облегчения и... смутного любопытства. Что-то внутри меня изменилось. Я не могла объяснить, что именно. Да и кому бы я это объяснила?

Ливия перехватила мой взгляд и тихо рассмеялась. В этом смехе я услышала то, чего раньше не замечала — или не хотела замечать: терпеливую, почти кошачью уверенность старшей сестры, которой некуда спешить, потому что время теперь работает на неё.

— Со временем, сестрёнка, — шепнула Ливия и осеклась. — Со временем ты всё поймёшь.

Она замолчала. Не договорила. Просто отступила на полшага и посмотрела на меня сверху вниз, чуть склонив голову, с той самой полуулыбкой, которая одновременно обещала и скрывала. В глазах Ливии — старый, выцветший огонь, который уже не грел, но всё ещё мог обжечь.

Я сглотнула. Не знала, что должна ответить. Или должна ли вообще. Но внутри, где-то глубоко под стыдом и усталостью, шевелилось что-то тёмное, запретное — любопытство, которое я боялась назвать своим.

Ливия видела это. Она видела всё. Но молчала. Потому что знала: со временем — а время теперь у неё есть — я сама сделаю следующий шаг.

Два года прошло с того дня в храме. Два года уроков, наставниц, греческого, музыки... Два года, в течение которых Ливия не заговаривала о том вечере, только иногда бросала на меня тот самый взгляд — понимающий, терпеливый, выжидающий. И вот теперь учёба кончилась. Мне было восемнадцать. Я больше не обязана была вставать на рассвете к грамматику, не должна заучивать строки Гомера, не обязана упражняться на кифаре до боли в пальцах. Я была свободна. И эта свобода, которую я так ждала, вдруг оказалась пустой, как атрий без гостей. Дни потянулись длинные, тихие, ничем не заполненные — утро, прогулка, рукоделие, ужин с отцом, сон. Два года я ждала этой свободы. И теперь не знала, что с ней делать.

Ливия знала. Ливия всегда знала.

В то утро мы снова были у храма — пришли с благодарственным приношением по случаю окончания моей учёбы. Теперь я спускалась по его мраморным ступеням совсем другим человеком. Солнце било в глаза, на Форуме кричали торговцы, пахло горячим хлебом, пылью и благовониями. Внизу ждал паланкин, но Ливия не спешила садиться. Она остановилась, повернулась ко мне, и взгляд её стал серьёзным — без обычной насмешки, без игры.

— Тебе уже восемнадцать, Валерия, — сказала она. — Учёба кончилась. Ты свободна. И пора начать наслаждаться жизнью, а не просто ждать, пока она пройдёт мимо.

Я молчала, чувствуя, как в груди разливается странное тепло — смесь страха и предвкушения.

— У меня есть подруги, — продолжала Ливия. — Несколько. Мы собираемся вместе, развлекаемся, пробуем то, что нам запрещают. Мы умеем это делать. И я хочу, чтобы ты присоединилась.

Я сглотнула. Я знала, о чём говорит сестра. Два года прошло с того дня в храме. Два года я жила с памятью о старом обряде и том странном ощущении, будто меня вдруг поставили на пороге чужой, взрослой жизни. Потом, гуляя по рынку, я увидела в лавке похожий деревянный предмет — поменьше, попроще, но так похожий на тот, священный, что не могла пройти мимо. Помнила, как долго стояла, глядя на него, как колотилось сердце, пока я совала монеты в руку продавцу. С тех пор он лежал в тайнике, спрятанный от служанок и чужих глаз. Были у меня и другие тайны, которые я берегла ещё ревнивее. Мне хотелось разобраться в себе без чужих советов, без отцовских приказов и без понимающей улыбки Ливии. Только получалось это не всегда. Всё это стало моим секретом. Моим стыдом. Моей попыткой хоть что-то решить самостоятельно.

И Ливия, должно быть, знала. Ливия всегда знала всё.

— Я знаю, что у тебя есть тайны, — сказала она, и в голосе её не было осуждения, только спокойная констатация. — Я случайно видела тебя однажды, несколько месяцев назад. Ты не закрыла дверь. Я проходила мимо, услышала тебя и заглянула. Потом решила не мешать.

Я чувствовала, как кровь приливает к моим щекам. Жар разливался по лицу, шее, груди. Моя тайна, мои сокровенные минуты одиночества — всё это, оказывается, было на виду. Ливия видела меня растерянной, смущённой, уверенной, что никто никогда не узнает, о чём я думаю, когда остаюсь одна.

— Не надо стыдиться, — продолжала Ливия мягко, и голос её звучал почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Я не говорю, что это плохо. Наоборот. Я рада, что ты сама пытаешься разобраться в себе, что тебе не нужны чужие подсказки, чтобы понять собственные желания. Ты искала себя и кое-что уже нашла. Это хорошо.

Я хотела провалиться сквозь мрамор, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но ноги словно приросли к земле, и я не могла отвести взгляда от Ливии, от её спокойных глаз и едва заметной улыбки.

— Но теперь, — сказала Ливия, делая шаг ближе, — я предлагаю тебе больше. Больше, чем тайники, собственные секреты и одинокие вечера. Я предлагаю тебе живой мир, Валерия. Тела, голоса, людей, которые знают, как развлекаться. И женщин, которые не привыкли спрашивать у мужчин позволения на каждую свою прихоть. — Она замолчала, приподняла бровь, и в глазах её загорелась та самая выцветшая искра. — Ты уже не ребёнок. Пора увидеть, как живут взрослые.

Я задержала дыхание. Мысль о том, что Ливия видела меня, слышала меня, знала о моей тайне, — эта мысль обжигала. Но вместе со стыдом приходило странное, почти пьянящее облегчение. Мне больше не нужно было прятаться. Мне больше не нужно было притворяться.

— Что ты предлагаешь? — шепнула я, и голос предательски дрогнул.

Ливия улыбнулась шире, теплее, почти заговорщицки, как в детстве, когда мы убегали из дома и ели краденый инжир в саду.

— Сегодня вечером, — сказала она, и голос её звучал легко и буднично, как будто речь шла о прогулке в саду, — мы встретимся с моими подругами. Там мы проведём обряд твоего посвящения.

Я замерла. «Обряд». Слово отдалось эхом в голове, и я вспомнила другой обряд — два года назад, храм, холодный мрамор и жрицу, которая командовала мной, как куклой. Тогда я боялась. Тогда я не знала, что будет. Сейчас я тоже не была уверена, что страх исчез. Но в груди разливалось что-то другое, более тёплое, более тягучее, что толкало меня вперёд.

— Какие подруги? — спросила я.

Ливия наклонилась ближе:

— Те, кто умеет делать это правильно. Мы собираемся на вилле у Клавдии, и для наших утех там всегда есть красивые рабы. Специально отобранные — молодые, гибкие, обученные угождать. С римлянином это был бы позор для семьи, а раб — совсем другое дело. Он вещь, инструмент для удовольствия. И пользоваться им, по нашим обычаям, не грех, а забава. Разве не для этого мы держим рабов?

Я чувствовала, как слова сестры проникали под мою кожу, оправдывая то, чего я ещё не сделала. Я вспоминала, как отец говорил о рабах — как о скотине, как о мебели, как о предметах, у которых нет души. И если он прав... то что в этом плохого? Если раб — вещь, то почему бы не использовать его для удовольствия, как используют чашу для вина или ложе для сна?

— Я покажу тебе, — продолжала Ливия, и голос её стал мягче, почти ласковым. — Ты увидишь, как это делается. Попробуешь, если захочешь. А если нет — просто посмотришь. Но я знаю, что тебе понравится. Ты уже знаешь, каково это — одной. А теперь представь, что рядом с тобой кто-то живой, тёплый, послушный, готовый выполнять твои прихоти. И всё это без скандала, без угрызений совести. Просто забава.

Я молчала. Сердце колотилось, в ушах шумела кровь. Я думала о своих одиноких вечерах, о деревянном предмете в тайнике, о тишине, которую никто не нарушал. И понимала: Ливия предлагала мне не просто развлечение. Она предлагала мне власть. Власть над человеком, которого купили, который не скажет «нет», который будет принадлежать тебе целиком. И от этой мысли кружилась голова.

И это пьянило сильнее любого вина.

— Хорошо, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я пойду с тобой.

Ливия улыбнулась той самой улыбкой — тёмной, манящей, обещающей.

— Тогда идём, сестрёнка. Я познакомлю тебя с Клавдией и с моими подругами.

Она взяла меня за руку, и мы спустились по мраморным ступеням к паланкину. Солнце заливало наши лица, Рим шумел вокруг, и я впервые чувствовала, что жизнь действительно начинается — не завтра, не через год, а прямо сейчас.

Глава 2. Обряд посвящения: живые вместо дерева

К вечеру паланкин остановился у дома Клавдии, на склоне Палатинского холма. Ливия взяла меня за руку и повела через внутренний двор, где журчал фонтан и пахло розами. Служанки бесшумно скользили мимо, опуская глаза. Всё здесь дышало богатством и покоем. В воздухе стоял ещё какой-то сладковатый, чуть терпкий аромат, который я никак не могла определить. Из-за высоких стен едва доносился гул вечернего Рима.

Мы вошли в триклиний. Нас уже ждали.

В центре, на широком ложе, возлежала Клавдия. Видела её раньше на Форуме, но близко мы не общались. Клавдия — высокая, статная, с копной тёмно-рыжих волос, уложенных в сложную причёску, из которой выбивались непослушные пряди. У неё было лицо римской матроны — правильное, чуть тяжеловатое, с полными губами, которые сейчас расплывались в ленивой, оценивающей улыбке. Глаза зелёные, с золотыми искрами, и в них читалась та же пресыщенность, что я замечала у Ливии. Только у Клавдии она проявлялась сильнее, ярче, как у женщины, которая давно перестала считать свои грехи. На ней была лёгкая, почти прозрачная туника цвета шафрана, открывавшая плечи и высокую грудь. Она не встала при нашем появлении, только приподнялась на локте и поманила пальцем, приглашая подойти.

— Ливия, дорогая, как я рада тебя видеть! — Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, словно она только что проснулась или много пила. — А это, должно быть, твоя младшая сестра. Та самая, о которой ты столько рассказывала.

Чувствовала, как лицо заливается краской, но сделала шаг вперёд, стараясь не опускать глаз. Клавдия смотрела на меня так, как рассматривают дорогую вещь перед покупкой — внимательно, с лёгким прищуром, оценивая каждую деталь.

Рядом с Клавдией, на соседнем ложе, сидела Сервилия — миниатюрная, почти хрупкая девушка с пепельными волосами, собранными в простой пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Ей, наверное, было около двадцати, но она выглядела моложе — тонкие черты лица, бледная кожа, большие голубые глаза, которые смотрели с почти детским любопытством. Однако в этом взгляде чувствовалось что-то острое, внимательное — она не упускала ни одной детали. На ней была простая белая туника без украшений; сидя на ложе, она подобрала подол, и виднелись стройные ноги и босые ступни. Похоже, здесь она чувствовала себя как дома. Она слегка улыбнулась мне, и улыбка у неё была тёплая, но в глазах — та же искра, что у Ливии и Клавдии.

Третья девушка стояла у окна, прислонившись плечом к колонне. Её звали Корнелия, и она была самой высокой из всех — почти на голову выше меня. Ей было около двадцати двух. Смуглая, с тёмными, почти чёрными волосами, стянутыми в низкий узел, который открывал длинную шею и выразительные ключицы. У неё густые брови, тёмные глаза, в которых плескалась спокойная, даже ленивая уверенность, и острые скулы, придававшие её лицу почти мальчишескую жёсткость. На ней была короткая туника без рукавов, открывавшая сильные руки и ноги — видно, что физические упражнения были ей не чужды. Возможно, любила охоту или верховую езду. Она не улыбалась, но смотрела на меня прямо, без смущения, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто интерес — вызов.

Чувствовала, как меня рассматривают со всех сторон. Стояла между ними — самая младшая в их компании. Мои светло-русые волосы мягкими волнами спадали на плечи, лицо ещё хранило юношескую округлость, но губы уже были тронуты той припухлостью, которая появляется у женщин. Мои глаза были серыми, как туман над Тибром, и сейчас в них плескалась смесь страха и любопытства. Не была такой высокой, как Корнелия, не такой пышной, как Клавдия, не такой тонкой, как Сервилия — была где-то посередине, нежная, свежая, совсем не тронутая той усталостью, что уже осела в уголках глаз моей сестры. Моя туника, скромная, до пола, выглядела почти целомудренно рядом с почти прозрачной туникой Клавдии, но под ней угадывалось тело, которое уже не раз в темноте комнаты выгибалось навстречу собственным пальцам.

— Подойди ближе, — сказала Клавдия, подавшись вперёд и протягивая руку. — Дай посмотреть на тебя, Валерия. Ливия так много о тебе говорила, но одно дело — слова, а другое — видеть самой.

Сделала шаг. Клавдия коснулась моего подбородка, приподняла его, повернула моё лицо к свету, и я замерла, стараясь дышать ровно.

— Хороша, — тихо сказала она, отпуская меня и откидываясь на подушки. — У тебя тёплые глаза, но в них уже есть огонь. Ты давно готова, верно? Просто ждала, когда тебя позовут?

Молчала, но чувствовала, как от этих слов по спине пробегает дрожь.

— Садись, — сказала Сервилия, похлопывая по краю своего ложа. — Не бойся. Мы кусаемся только по просьбе.

Сервилия рассмеялась тихо, с гортанной хрипотцой. Я поняла, что она шутит, хотя в шутке была доля правды. Села рядом с Сервилией, чувствуя тепло её тела. Ливия заняла место рядом с Клавдией, которая уже тянулась к кувшину с вином.

— Девушки, — сказала Клавдия, разливая вино в чаши, — позвольте мне предложить тост за нашу новую сестру. За Валерию, которая наконец решилась перешагнуть через порог, за которым начинается настоящая жизнь.

Корнелия медленно отошла от колонны и села на край ложа напротив меня, скрестив ноги и обхватив колени руками. Взгляд её был прикован ко мне с той же изучающей серьёзностью, но теперь в нём проскальзывало что-то, похожее на одобрение.

— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спросила Корнелия низким, мягким голосом.

Сглотнула. Чаша с вином в руках дрожала, но я старалась взять себя в руки.

— Да, — сказала я почти шёпотом. — Знаю.

— Скажи вслух, — настаивала Корнелия. — Для себя. Чтобы ты слышала свои слова.

Оглядела их всех — Ливию, Клавдию, Сервилию, Корнелию. Четыре пары глаз смотрели на меня с терпением и ожиданием. Сделала глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по горлу, и сказала громче, отчётливее:

— Я пришла, чтобы научиться получать удовольствие. Чтобы быть свободной. Чтобы познать себя... и других.

На мгновение все замолчали. Потом Клавдия медленно улыбнулась и подняла чашу.

— Тогда пей. И мы начнём.

Клавдия кивнула рабыне, которая бесшумно подливала вино. Та поняла без слов — опустила глаза и выскользнула из триклиния, задвинув за собой тяжёлую портьеру.

В триклинии стало тихо. Слышала только журчание фонтана за стеной и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Ливия коснулась моего запястья — лёгкое, успокаивающее прикосновение, но я всё равно напряглась, чувствуя, как внизу живота разливается предвкушение, смешанное с паникой.

Портьера дрогнула, впустив прохладу коридора. Вошли трое.

Они ступали босиком, почти неслышно, и я невольно задержала дыхание. Первое, что заметила, — их тела. Совершенные тела, созданные не для войны, а для услаждения глаз. Они все были одного возраста — лет двадцати пяти, не старше, — но каждый по-своему красив, и каждый привносил в комнату что-то особенное.

Первый — грек, это было видно по его тонкому лицу, по чётким линиям скул и по тому, как он держал голову. Светлые волосы, коротко стриженные, чуть вились на висках, и глаза у него были ярко-голубые, почти прозрачные, как небо над морем. Он улыбался краем губ — не робко, не вызывающе, а так, как улыбаются мужчины, знающие свою цену. Его тело — гибкое, сухое, но мускулистое. Кожа бледная, с едва заметным загаром, подтянутая, с рельефными ключицами и грудью, очерченной как у статуи. Грудь гладкая, без волос, а дальше — вниз, к узкой талии, — взгляд скользил сам собой. Член у него покоился спокойно, но уже набухал, заметно длинный, с розоватой головкой, чуть приоткрытой, как бутон. Бёдра у него стройные, ноги длинные, мускулистые, как у бегуна. Он не скрывал себя, не прикрывался руками — он стоял перед нами обнажённый, как статуя, привезённая из Эллады. На правом плече у него была тонкая татуировка — несколько переплетённых змей.

Второй — совсем иной. Галл, это сразу было видно по его росту — он почти на голову выше грека — и по гриве рыжих, как медь, волос, которые падали на плечи тяжёлыми прядями. Лицо у него широкое, с резкими скулами и бледной, почти белой кожей, покрытой редкими веснушками на переносице. Глаза у него зелёные, как море в бурю, и в них не было покорности, свойственной многим рабам, — только холодная, выжидающая настороженность дикого зверя, который научился не рычать, но ещё не был сломлен. Он шире в плечах, чем грек, тело у него мощное, по-варварски грубое: широкая грудь, покрытая светлым пушком, рельефные мышцы, которые вздувались при каждом движении, плоский живот и бёдра, привыкшие держать седло и носить тяжёлые доспехи. На левом плече у него был шрам — широкий, белесый, как от удара мечом. Живот у него был гладким, и всем своим обликом он напоминал языческого бога, вырезанного из северного дуба. Его член толстый, длинный, уже полностью напряжён, с тёмной, тяжёлой головкой, и я заметила, что он слегка изогнут, как лук. Он не смотрел на нас — или смотрел сквозь нас, как смотрят рабы, когда хотят сохранить остаток гордости. Но видела, как дрожала жилка у него на шее, как были сжаты его челюсти — он не был спокоен, он ждал, и в этом ожидании было что-то звериное, голодное, от чего по спине пробегал холодок.

Третий выглядел почти юношей, хотя ему тоже было около двадцати пяти. У него были самые мягкие черты — почти женственное лицо, пухлые губы, огромные тёмно-карие глаза с длинными ресницами, которые делали его похожим на растерянного юношу, хотя во взгляде уже угадывался опыт. Волосы у него тёмно-русые, волнистые, падали на плечи, и тело у него не такое мощное, как у галла, но гибкое, изящное, как у танцовщика. Кожа у него гладкая, тёплого медового оттенка, и на груди совсем не было волос — только гладкая, золотистая поверхность, по которой хотелось провести пальцами. Его член был полувозбуждён, средней длины, с аккуратной головкой, и заметила, что он — единственный из троих — не прятал взгляда. Он смотрел прямо на меня, и в его глазах читала вопрос: «Ну что, госпожа, я тебе нравлюсь?»

Все трое стояли в ряд, и у меня пересохло во рту. Никогда не видела обнажённых мужчин — не так, чтобы рассматривать, разглядывать детали, сравнивать. Конечно, видела статуи в садах отца, но статуи — это холодный мрамор. А это — живое, тёплое, дышащее, с пульсирующей кровью под кожей, с запахом пота и масла, который смешивался с розами виллы.

Сжимала пальцами край ложа, чувствуя, как набухала моя собственная плоть, как отзывалось тело на то, что я видела. Тот же самый жар, что чувствовала по ночам с деревяшкой в руках, — теперь он разливался внутри, горячий, влажный, неудержимый.

Ливия наклонилась ко мне и шепнула:

— Ну что, сестрёнка? Как тебе наши игрушки?

Не могла оторвать взгляда от галла, от его твёрдого члена, который уже полностью проснулся и слегка подрагивал, и чувствовала, как моё собственное тело отзывалось на это — влажным, тянущим желанием.

— Они... — начала я, но голос сорвался. Прокашлялась и продолжила, стараясь говорить твёрже: — Они красивые.

Клавдия рассмеялась, откидываясь на подушки, и поманила грека к себе пальцем. Тот подошёл, опустился на колени перед ней и поцеловал её ступню, не отрывая взгляда от её лица.

— Это Эвтих, — сказала Клавдия, проводя рукой по его светлым волосам. — Грек из Сиракуз. Он умеет такое, что у тебя голова пойдёт кругом, поверь мне.

— А это Турн, — добавила Корнелия, кивая на галла, который стоял неподвижно, сложив руки за спиной. — Мой любимчик. Только с ним надо осторожно — он горячий и иногда забывает, что он раб. Но когда он повинуется, он несравненен.

Сердце колотилось, и не знала, куда смотреть — на лицо Турна, на его руки, на его возбуждённый член, который казался огромным. Перевела взгляд на третьего — того, с удивительно моложавым лицом, — и тот улыбнулся мне открыто, почти по-мальчишески.

— А это Филипп, — сказала Сервилия, поднимая руку. — Мой. Он ещё молод, но учится быстро. И он очень нежный, если ты попросишь.

Филипп сделал шаг вперёд и опустился на колени передо мной, касаясь рукой края моей туники. Чувствовала его дыхание — горячее, чуть слышное, пахнувшее вином и мятой. Он смотрел на меня снизу вверх, и его длинные ресницы отбрасывали тени на скулы.

— Госпожа, — сказал он, и голос у него был низкий, с хрипотцой, не соответствовавшей его моложавому лицу. — Я могу сделать вам приятно.

Замерла. Не знала, что сказать, что сделать. Подняла глаза на Ливию, и та, встретив мой взгляд, медленно улыбнулась:

— Всё в твоих руках, сестрёнка. Ты можешь выбрать любого. Или всех троих.

Смотрела на них — на грека с голубыми глазами, на галла с рыжей гривой, на молодого мужчину с мягкими чертами лица — и чувствовала, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который я тушила деревяшкой каждую ночь. Только теперь он стал огромным, жарким, почти невыносимым.

Сидела на краю ложа, и мне казалось, что я перестала дышать. Воздух в триклинии стал густым, тёплым, пропитанным запахами — масла, которое горело в лампадах, роз, что были вплетены в венки на стенах, терпкого вина, разлитого по чашам, и ещё чего-то, что я не могла назвать. Чего-то живого, звериного, что исходило от тел, от их пота, от их дыхания. Чувствовала этот запах каждой клеткой, он проникал в лёгкие, оседал на языке, смешивался с моим собственным возбуждением, которое пульсировало где-то глубоко внутри, как второй сердечный ритм.

Ливия сидела на ложе напротив, откинувшись на подушки. Смотрела на неё и видела её впервые — не как сестру, не как подругу, а как женщину, которая знала то, чего не знала я. Её кожа в свете масляных ламп казалась золотой, тёплой, как мёд, и она блестела от лёгкой испарины. Волосы выбились из причёски, падали на плечи влажными прядями, и заметила, как одна из них прилипла к её шее.

Сквозь полупрозрачную ткань её туники видела её грудь — высокую, полную, с тёмными сосками, которые уже затвердели и отчётливо проступали сквозь тонкий шёлк. Каждое её дыхание заставляло ткань натягиваться, и видела, как грудь поднималась и опускалась, как соски слегка подрагивали, касаясь ткани. И это не казалось мне постыдным — это казалось мне прекрасным и пугающим одновременно. Видела, как она дышала, как её живот поднимался и опускался, как её бёдра были слегка раздвинуты, и чувствовала, как мой взгляд скользил вниз, к тому месту, которое она скоро откроет, которое я скоро увижу, и от этой мысли у меня перехватывало дыхание.

Её руки, расслабленно лежавшие на подушках, казались такими же уверенными, как и вся она. Заметила, как её пальцы слегка касались края туники, как она лениво поправляла складку, открывая ещё больше своей кожи — ключицы, плечо, край груди, который почти полностью был виден сквозь тонкую ткань. Она не пряталась, не стеснялась — она позволяла мне смотреть, изучать, учиться. И смотрела, чувствуя, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с восхищением и волнением.

Она подозвала Эвтиха. Он подошёл почти бесшумно, но мне казалось, что мраморный пол отзывается на каждый его шаг. Он опустился на колени перед ней, и видела его спину, широкую, мускулистую, влажную от пота. Видела, как при каждом вдохе двигались лопатки, как напрягались мышцы живота, когда он наклонялся. Видела его член — он уже был твёрдый, тёмный от прилива крови, с набухшей головкой, которая блестела, и чувствовала, как мой собственный рот наполнялся слюной. Хотела прикоснуться к нему. Хотела знать, каков он на ощупь, какой он на вкус. Хотела, чтобы он был внутри меня. И эта мысль — дикая, незнакомая — пугала меня, потому что никогда не думала о мужчине так, никогда не хотела его так откровенно.

— Смотри, — сказала Ливия. Её низкий, чуть хрипловатый голос заставил меня вздрогнуть. Смотрела на неё, на её лицо, которое в свете ламп казалось мягче, теплее, почти нереальным, как маска богини на фреске.

— Ты увидишь, как нужно брать мужчину, — продолжала она, беря Эвтиха за подбородок и поднимая его голову, заставляя смотреть на неё. — Запомни каждое движение. Не просто глазами — телом. Запомни, как дрожит твоя собственная плоть, когда ты смотришь на это, потому что это то же самое, что ты будешь чувствовать, когда сделаешь это сама.

Она наклонилась, и видела, как её губы коснулись головки его члена. Она делала это медленно, как будто пробовала виноград на вкус, и видела, как её язык обводил её по кругу, смакуя каждое мгновение. Видела, как член Эвтиха становился твёрже, как он напрягался, как на его головке появилась блестящая капля, которую Ливия слизнула кончиком языка, и чувствовала, как этот жест отдавался во мне, внизу живота, заставляя мои мышцы сжаться.

Слышала, как Эвтих сглотнул, как его дыхание стало прерывистым, как он пытался сдержать стон, но не мог. Видела, как его пальцы сжимались в кулаки, как на его шее вздулась вена, и чувствовала, что я на его месте — я тоже хотела, чтобы меня взяли в рот, чтобы меня облизывали, чтобы я потеряла контроль, но я держала себя в руках, потому что я — госпожа, а не рабыня.

Ливия оторвалась от него, и видела блеск на её губах. Она подняла глаза на меня, и в них — вызов и приглашение одновременно.

— Видишь, как он вздрагивает? — сказала она, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Это от того, что я делаю это медленно. Он хочет, чтобы я ускорилась, но я не ускоряюсь. Я контролирую его. Ты должна запомнить это — никогда не давай им того, чего они хотят сразу. Растягивай удовольствие. Заставляй их просить.

Она снова взяла его в рот — глубже, с напором, и видела, как её голова двигалась взад-вперёд, как её губы скользили по его стволу, как она сосала его, как её язык работал вдоль всей длины. Слышала влажный, ритмичный звук, который смешивался с её дыханием и с его стонами, и этот звук проникал в меня, заставлял мою собственную плоть сжиматься, пульсировать, требовать внимания.

Сжимала бёдра, пытаясь унять эту пульсацию, но она становилась только сильнее, горячее, почти невыносимой. Чувствовала, как влажность разливалась между моими ногами, как ткань туники прилипала к коже, как я хотела прикоснуться к себе, но не смела, потому что подруги смотрели, потому что Ливия учила меня, потому что я должна быть сильной и сдержанной, но моё тело хотело того, чего я не могла контролировать.

Ливия оторвалась от него с громким, влажным звуком, и видела, как она облизывала губы, как она улыбалась — той самой тёмной, торжествующей улыбкой, которая теперь стала мне знакомой. Она медленно поднялась с колен, и видела, как её руки поднимались к завязкам туники. Её пальцы двигались плавно, почти лениво, и чувствовала, как она наслаждалась этим моментом, как она растягивала его, позволяя мне смотреть.

Ткань соскользнула с её плеч — медленно, открывая её кожу, которая блестела в свете масляных ламп, тёплая и золотистая. Видела, как туника упала к её ногам, оставляя её обнажённой. Она стояла передо мной, не прячась, не стесняясь, и чувствовала, как воздух застревает у меня в груди.

Её тело было прекрасно — видела это теперь, когда она полностью открылась. Грудь высокая, полная, с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения и прохладного воздуха. Талия узкая, бёдра округлые, мягкие, и видела, как они слегка дрожали, когда она стояла передо мной. Её кожа блестела от лёгкой испарины, и чувствовала, как запах её возбуждения — пряный, сладковатый, смешанный с потом, — ударял мне в ноздри, проникал в лёгкие, заставлял мою голову кружиться.

Она откинулась на спину, раздвигая ноги, и видела, как она открывалась — её влажная, розовая плоть, которая блестела в свете ламп, как она пульсировала в такт её дыханию. Она смотрела на меня, и видела в её глазах вызов и приглашение одновременно.

— Смотри, — сказала она, и её голос был низким, почти шёпотом. — Смотри, как он делает это для меня. И запоминай. — Эвтих, — сказала она, и в голосе её был приказ, — ты будешь делать это, пока я не скажу остановиться.

Эвтих подполз к ней, опускаясь между её ног. Видела, как он наклонился, как его язык коснулся её, как он начал вылизывать её — медленно, почтительно, с явным мастерством. Слышала, как Ливия выдохнула, как её дыхание стало глубже, как она начала двигаться навстречу его языку. Слышала влажный звук, ритмичный, настойчивый, и этот звук проникал в меня, заставлял мою собственную плоть сжиматься в такт движениям его языка.

Видела, как его руки сжимали её бёдра, как он прижимал её к себе, не давая ей отстраниться. Видела, как её пальцы сжимались в его волосах, как она тянула его за волосы, направляя его, когда ей нужно было быстрее, глубже, сильнее. Видела, как она стонала — тихо, протяжно, с наслаждением, которое она не пыталась скрыть. Чувствовала, как этот стон отдавался во мне, как он переходил в мой собственный стон, который я задерживала в горле, чтобы не выдать себя.

— Довольно, — сказала Ливия, и он замер. Его лицо было влажным и блестело в свете ламп, и видела, как он облизывал губы, как сглатывал. Чувствовала, как от этого жеста у меня перехватывало дыхание, как внутри меня всё сжималось от возбуждения.

— А теперь, — сказала она, садясь и подзывая его к себе, — ты увидишь, как я беру его в себя.

Она легла на спину, и он навис над ней, входя в неё медленно, с явным усилием. Видела, как его член скользил в неё, как она принимала его, как она выдыхала, чувствуя его внутри. Слышала влажный звук их соединения, и этот звук отдавался в моём теле, заставляя меня впиваться пальцами в край ложа, на котором я сидела.

— Медленно, — сказала она, останавливая его. — Я сама скажу, когда ускориться.

Она начала двигаться — сначала плавно, как вода, потом быстрее, с нарастающей страстью. Видела, как её грудь колыхалась, как она стонала, как её бёдра поднимались навстречу его ударам. Видела, как она повернулась на живот, встала на четвереньки, подставляя себя сзади, и он вошёл в неё снова, и она закричала — громко, открыто, отдаваясь каждому движению.

Видела, как её тело выгнулось, как она впилась пальцами в подушки, как она кончила, содрогаясь, и упала вперёд, обессиленная. Слышала её крик — не слова, а звук, который вырвался из самой глубины её тела, и этот крик пронзил меня, заставляя мои пальцы сжиматься, мои бёдра сжиматься, мою плоть пульсировать в ответ.

— Теперь ты кончишь мне на лицо, — сказала она, ложась на спину и подзывая его к себе. — Я хочу чувствовать это на своей коже.

Эвтих подошёл, встал на колени над ней. Видела, как он сжал свой член, как он направил его на лицо Ливии. Видела, как струи спермы вырвались из него, падая на её щёку, на её закрытые глаза, на её приоткрытые губы, на её подбородок. Видела, как она не отворачивалась, не шевелилась, позволяя ему покрыть её лицо собой. Видела, как одна капля стекла по её скуле, оставляя влажный след, как другая коснулась её ресниц, как она облизывала уголки губ, пробуя его вкус.

Чувствовала, как запах спермы ударял мне в лицо — терпкий, густой, с лёгкой горчинкой и чем-то сладковатым, что появлялось, когда я вдыхала глубже. Он заполнял мои лёгкие, проникал в меня, смешивался с моим собственным запахом. Чувствовала, как этот запах переворачивал что-то внутри меня, как он пробуждал во мне что-то тёмное, что я не знала раньше. Хотела попробовать этот вкус на языке. Хотела знать, что это такое — быть покрытой им, быть вылизывающей, быть той, кто командует.

Ливия открыла глаза и медленно, с торжествующей улыбкой, повернула голову ко мне. Её лицо было влажным, блестящим, и видела, как она улыбалась, как она смотрела на меня с вызовом, с приглашением, с требованием.

— Ты хотела научиться, — сказала она. — Подойди.

Встала. Ноги дрожали, в ушах шумела кровь, и чувствовала, как моё сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг по мраморному полу отдавался в моей груди глухим, тягучим эхом, как будто я шла не по камню, а по воде, которая могла разойтись подо мной в любой момент.

Подошла к ней, останавливаясь перед её лицом. Видела её лицо — покрытое белыми каплями, блестящее, влажное, с улыбкой, которая одновременно манила и требовала. Чувствовала запах спермы — острее, чем раньше, потому что теперь он смешался с запахом Ливии, с запахом её возбуждения, с запахом пота и масла. Этот запах ударял мне в ноздри, проникал в лёгкие, оседал на языке, хотя я ещё не прикоснулась к ней.

— Встань на колени, — сказала Ливия.

Опустилась на колени перед ложем. Мрамор был холодный, но я его не чувствовала — всё моё тело горело, всё внимание было приковано к её лицу. Смотрела на неё, и видела, как она улыбалась — довольная, торжествующая, властная. Видела, как капля спермы стекала по её щеке, как ещё одна касалась её ресниц, как она медленно облизывала уголки губ, пробуя его вкус.

— Вылижи меня, — сказала она. — Всё моё лицо. Ты хочешь этого, правда?

Сглотнула. Моё горло пересохло, как в пустыне, и чувствовала, как внутри меня боролись отвращение и желание. Чувствовала, как мой желудок сжимался от мысли о том, что я должна сделать, но в то же время я хотела этого, хотела этого так сильно, что это желание перевешивало стыд, перевешивало отвращение, перевешивало всё, что я знала о себе раньше.

— Да, — шепнула я, и мой голос звучал хрипло, как будто я не говорила несколько дней. — Хочу.

Наклонилась. Мои волосы коснулись её лица, и чувствовала запах спермы — острее, чем раньше, потому что теперь он смешался с запахом Ливии, с запахом её возбуждения, с запахом её пота. Чувствовала, как этот запах проникал в меня, как он становился частью меня, как он сливался с моим собственным запахом.

Открыла рот, и мой язык коснулся её щеки, на которой лежала белая капля.

Первый вкус — как электрический разряд, как удар молнии, который прошёл через моё тело, заставляя меня вздрогнуть. Солёный, горьковатый, который оседал на моём языке, как мелкая пыль. Чувствовала, как этот вкус заполнял мой рот, как он смешивался со слюной, как он проникал в горло, в самое нутро моё. Чувствовала, как мой желудок сжимался — от отвращения или от возбуждения, я не могла различить, — но я продолжала.

Провела языком по её щеке, собирая капли, чувствуя, как они таяли у меня во рту, как их вкус становился глубже, насыщеннее, с ноткой чего-то сладковатого, похожего на перезревший виноград. Чувствовала её кожу — гладкую, тёплую, с лёгкой солоноватостью пота, который смешивался с солоноватостью спермы. Облизывала её скулу, затем подбородок, где собралось больше всего, чувствуя, как её кожа дрожала под моим языком, как она сдерживала дыхание, когда я касалась её.

Поднялась к уголку её губ, где тоже была капля. Коснулась его языком, и чувствовала, как мой язык встретился с её языком на мгновение. Она приоткрыла губы, впуская меня, и чувствовала, как внутри меня разгорался жар — стыд смешивался с возбуждением, и я продолжала, облизывая её губы, вбирая в себя этот вкус, чувствуя, как он становился частью меня.

Когда подняла голову, чувствовала, что моё дыхание сбилось, что моё сердце колотилось где-то в горле, что моё тело дрожало от возбуждения. Смотрела на Ливию, и видела, как она смотрела на меня — с гордостью, с теплом, с принятием.

— Ты сделала первый шаг, — сказала она, и её голос стал мягче, почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Но это только начало. Настоящий обряд — впереди.

Замерла. Эти слова осели во мне, как капли масла на воде, медленно растекаясь по всему телу. Смотрела на неё, пытаясь понять, что она имела в виду, но её лицо оставалось непроницаемым, загадочным, с той самой улыбкой, которая одновременно обещала и скрывала.

Не отвечала. Чувствовала вкус во рту, на языке, на губах. Чувствовала, как моё тело дрожало, как внутри меня всё ещё пульсировало желание, которое не утихало, а только росло, как огонь, который разгорался от ветра. Смотрела на неё, на её улыбку, на то, как она выглядела — удовлетворённая, властная, красивая, — и понимала, что хочу большего. Что я хочу не просто смотреть, не просто лизать, не просто учиться — я хочу делать. Я хочу быть той, кто командует. Я хочу быть той, кто берёт.

Ливия перехватила мой взгляд и улыбнулась. Она что-то сказала Эвтиху на греческом — коротко, резко, и слышала в её голосе сталь, которая не терпела возражений. Грек кивнул, поднялся с колен, и, бросив на меня короткий взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде уважения, бесшумно вышел из триклиния. Занавес за ним колыхнулся, и слышала, как его шаги затихали в коридоре.

В комнате остались двое — Турн, галл с рыжей гривой, и Филипп, молодой мужчина с мягким, почти женственным лицом. Они стояли неподвижно, как статуи, но видела, как их груди поднимались и опускались в такт дыханию, как их члены начинали напрягаться, наливаться кровью, подниматься, как цветы на рассвете. Они ждали. Они смотрели на меня, и чувствовала их взгляды на своей коже — горячие, голодные, почти осязаемые.

— А теперь, — сказала Ливия, и её голос стал мягче, почти ласковым, — ты будешь учиться дальше. Но сначала...

Она повернулась к подругам. Клавдия, Сервилия, Корнелия — они поднялись со своих мест и медленно, с ленивой грацией, подошли ко мне. Чувствовала, как моё сердце начинало биться быстрее, как по коже пробегали мурашки, когда они окружали меня со всех сторон. Стояла неподвижно, как статуя, позволяя им делать то, что они задумали.

— Ты слишком одета для урока, — сказала Клавдия, и в её голосе звучала лёгкая, почти ласковая насмешка. — Настоящая римлянка не должна стесняться своего тела.

Она протянула руку и коснулась завязки моей туники. Её пальцы — тёплые, уверенные — скользили по ткани, и чувствовала, как узел развязывался, как ткань ослабевала на моих плечах. Сглотнула, чувствуя, как воздух касался моей кожи, и мои соски твердели от этого прикосновения.

— Не бойся, — сказала Сервилия, вставая слева от меня. — Мы просто хотим посмотреть на тебя. Ты же хочешь быть одной из нас, правда?

Кивнула, не доверяя своему голосу. Её пальцы коснулись моего плеча, скользнули по ключице, спустились к краю туники. Чувствовала, как ткань соскальзывала с моего плеча, открывая грудь, и слышала, как Сервилия тихо выдохнула:

— Какая красивая кожа... Бледная, как мрамор, и такая гладкая.

Корнелия подошла сзади, и чувствовала её дыхание на своей шее. Её руки легли мне на талию, и чувствовала, как она развязывала пояс, как ткань ослабевала и начинала сползать вниз.

— Ты дрожишь, — сказала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Это от холода или от страха?

— И от того, и от другого, — ответила я, и мой голос звучал хрипло и слегка дрожал. — Но я не хочу, чтобы вы останавливались.

Она рассмеялась тихо, по-свойски, и её пальцы скользнули по моему животу, по краю туники, которая вот-вот должна была упасть. Чувствовала, как ткань соскальзывала по моим бёдрам, как она падала к моим ногам, оставляя меня обнажённой. Чувствовала, как прохладный воздух касался моей кожи — моей груди, моего живота, моих бёдер, — и я сжималась, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищённой.

Стояла перед ними, обнажённая, и чувствовала, как их взгляды скользили по моему телу, изучая каждую линию, каждый изгиб, каждую тень, которую отбрасывал свет масляных ламп. Чувствовала, как моя кожа горела от их внимания, как мои соски набухали и твердели, как внизу живота разливалось влажное тепло. Хотела прикрыться, но я не двигалась — я позволяла им смотреть, позволяла им видеть меня всю, без остатка.

— Красивая, — сказала Клавдия, и в её голосе слышалось искреннее восхищение. — Настоящая римлянка.

— Грудь у неё полная, — добавила Сервилия, и чувствовала, как её пальцы касались моего плеча, скользили вниз по руке, — но талия тонкая, а бёдра уже женские.

— И кожа... — сказала Корнелия, проводя ладонью по моей спине, и я вздрогнула от её прикосновения. — Такая гладкая, такая нежная.

Чувствовала, как их руки касались меня — лёгкие, скользящие, изучающие. Клавдия провела пальцами по моей ключице, спустилась к груди, коснулась моего соска, и я вздрогнула, когда он затвердел под её пальцами. Сервилия гладила мой живот, и чувствовала, как мои мышцы напрягались под её прикосновением. Корнелия провела ладонями по моей спине, спустилась к пояснице, и чувствовала, как её пальцы касались ягодиц, скользили по их изгибу.

Закрыла глаза на мгновение, позволяя им делать это, позволяя себе чувствовать их прикосновения, их взгляды, их присутствие.

— Но она дрожит, — сказала Корнелия, и чувствовала, как её губы коснулись моего плеча, оставляя на нём влажный след. — Это так мило.

Открыла глаза и посмотрела на них. Видела их лица — заинтересованные, внимательные, одобрительные. Чувствовала, как внутри меня разливалось тепло — не стыд, а странное, почти пьянящее чувство, что я принадлежу им, что они принимают меня, что я становлюсь частью их круга.

— Садись на подушки, — сказала Ливия, подходя ко мне. — На колени. Прямо здесь, в центре.

Подчинилась, опускаясь на мягкие шёлковые подушки, которыми было устлано ложе. Чувствовала, как шёлк касался моей обнажённой кожи — гладкий, прохладный, почти невесомый, — и смотрела на них снизу вверх, чувствуя себя одновременно маленькой и огромной. Маленькой — от того, что я на коленях перед ними, обнажённая, уязвимая. Огромной — от того, что я знала: они смотрят на меня, они хотят видеть меня, они принимают меня такой, какая я есть.

Ливия села на край ложа позади меня, и чувствовала тепло её тела, её дыхание на своей шее. Её руки легли мне на плечи — лёгкие, уверенные, и чувствовала, как её пальцы касались моей кожи, как она чуть сжимала их, успокаивая меня.

— Теперь ты готова, — сказала она. — Ты будешь учиться на них. На двух сразу.

Клавдия, Сервилия и Корнелия сели в полукруг вокруг меня — на расстоянии вытянутой руки, обхватив колени руками, с улыбками на губах. Чувствовала их взгляды на своей спине, на своей обнажённой коже, на своей груди, которая вздымалась от каждого вздоха. Знала, что они наблюдали за каждым моим движением, за каждым моим вздохом, за каждой моей дрожью. И это знание возбуждало меня ещё больше, заставляло мои мышцы сжиматься, мою плоть пульсировать, мои бёдра напрягаться.

— Подзови их, — сказала Ливия. — Пальцем. Как я учила тебя.

Протянула руку и сделала движение пальцем — лёгкое, почти небрежное. Галл сделал шаг вперёд, его ступни коснулись мраморного пола почти бесшумно. Он остановился передо мной, и чувствовала его запах — терпкий, мужской, с ноткой пота и масла, которым он натирал кожу. Смотрела на его член — он уже был полностью твёрдый, тёмный от прилива крови, с набухшей головкой, которая блестела от влаги. Видела, как пульсировала жилка вдоль ствола, как он напрягался от моего взгляда.

Не отрывая от него взгляда, сказала твёрже, чем ожидала:

— Подойди ближе.

Он сделал шаг, и теперь его член оказался прямо передо мной — на уровне моего лица. Видела каждую деталь: как кожа на головке становилась влажной, как она блестела в свете ламп, как расширялся его зрачок, когда я смотрела на него. Чувствовала его запах острее, сильнее, и внутри меня разливалось тепло, влажность между ног становилась почти невыносимой.

Протянула руку и коснулась его, чувствуя, как он вздрогнул от моего прикосновения, как его дыхание стало прерывистым. Сжала его пальцами, чувствуя его пульсацию, его тепло, его готовность. Наклонилась, и слышала, как он задержал дыхание, когда я приблизилась к нему губами.

— А теперь ты, — сказала я, глядя на Филиппа.

Он подошёл, стал рядом с галлом, и видела их обоих перед собой — двух мужчин, двух рабов, двух тел, которые ждали моего прикосновения. Смотрела на них, сравнивая, запоминая. Член галла — толстый, длинный, с тёмной, набухшей головкой, на которой блестела крупная капля. Член Филиппа — тоньше, ровнее, с розовой, почти нежной головкой, которая уже была влажной от возбуждения. Они были такие разные, и хотела попробовать их обоих, хотела узнать, как они чувствуются на моём языке, в моём рту, под моими пальцами.

Чувствовала, как моё дыхание становилось глубже, как сердце колотилось где-то в горле, как внизу живота разливался жар, который я уже начала узнавать. Чувствовала, как моя кожа покрывалась мурашками, как соски твердели, как влажность между ног становилась почти невыносимой. Хотела прикоснуться к себе, хотела сжать бёдра, чтобы унять это пульсирующее желание, но я не двигалась — я ждала.

За спиной слышались голоса девушек — негромкие, с явным одобрением:

— Смотри, как она смотрит на них, — сказала Клавдия. — Она уже знает, что хочет.

— У неё талант, — ответила Корнелия. — Истинная римлянка.

— Ещё бы, — добавила Сервилия, и в её голосе слышалась улыбка. — Она же сестра Ливии.

Чувствовала их взгляды на своей спине, на своей обнажённой коже, на своих движениях. Знала, что они наблюдали за каждым моим движением, за каждым моим вздохом, за каждой моей дрожью. И чувствовала, как это знание возбуждало меня ещё больше, как оно заставляло мои мышцы сжиматься, мою плоть пульсировать, мои бёдра напрягаться.

Протянула руку и коснулась члена галла. Он был горячий, твёрдый, почти живой под моими пальцами. Чувствовала, как его кожа скользила под моей ладонью, как пульсировал его ствол в такт сердцебиению. Сжала его у основания, как учила Ливия, и он вздрогнул, его дыхание стало прерывистым, его пальцы сжались в кулаки.

— Ты чувствуешь это? — спросила Ливия за моей спиной. — Чувствуешь, как он дрожит?

— Да, — шепнула я. — Я чувствую.

— Тогда попробуй его на вкус.

Наклонилась. Мои волосы упали вперёд, коснувшись его бёдер, и чувствовала его запах — сильный, терпкий, с ноткой мускуса и пота, который уже начинал казаться мне знакомым, почти родным. Открыла рот, и мой язык коснулся его головки. Чувствовала, как он вздрогнул от этого первого прикосновения, как его дыхание стало прерывистым, как он пытался сдержать стон, но не мог.

Первое ощущение, когда мой язык коснулся его кожи, — солоноватый вкус с едва уловимой терпкостью, которая быстро таяла, уступая чему-то более глубокому. За этим — тепло, почти земляное, как запах нагретой солнцем глины, смешанный с чем-то неуловимо сладковатым. Задержалась на мгновение, и этот привкус менялся — становился мягче, глубже, с оттенком мускуса, который проникал в нёбо и оставался там, как эхо.

Чувствовала, как его кожа — гладкая, натянутая, горячая — скользила под моим языком, как бархат, нагретый солнцем. Чувствовала, как он напрягался от моего прикосновения, как его мышцы становились твёрже под моими пальцами, как его дыхание сбивалось, становясь глубже и чаще. Слышала его стон — тихий, сдавленный, который он пытался сдержать, но не мог. Этот звук — низкий, вибрирующий — проникал в мою грудь, отдавался в моём теле, заставлял мою собственную плоть сжиматься в ответ.

Ощущала, как под языком пульсировал его член, как этот пульс становился быстрее, сильнее, как он бился в такт моим движениям. Чувствовала, как его кожа становилась влажнее, как на языке появлялся новый, более густой привкус — не горький, не солёный, а какой-то тёплый, живой, почти как дыхание, которое я вдыхала вместе с ним.

— Медленно, — сказала Ливия. — Не торопись. Сначала обведи языком головку. Почувствуй его. Смакуй.

Сделала, как она говорила. Провела языком по кругу, обводя его головку, чувствуя каждую линию, каждую складочку, каждую пульсирующую жилку. Чувствовала, как он становился ещё твёрже, как его дыхание становилось прерывистым, как его пальцы сжимались в кулаки. Чувствовала, как его член пульсировал под моим языком, как он хотел большего, но я не давала ему этого — я медлила, я растягивала это мгновение, я смаковала его.

— Теперь возьми его в рот, — сказала Ливия. — Медленно. Привыкай к нему.

Открыла рот шире и взяла его в рот, чувствуя, как его головка коснулась моего нёба, как он заполнил меня, как я чувствовала его вес на своём языке. Сжала губы вокруг него, и слышала, как он застонал громче, теряя контроль. Чувствовала, как его член пульсировал у меня во рту, как он становился ещё твёрже, ещё горячее, ещё более живым.

— Теперь двигайся, — сказала Ливия. — Вперёд-назад. Медленно. Ты командуешь, ты решаешь, когда он кончит.

Начала двигаться, чувствуя, как он скользил по моему языку, как касался моего нёба, как я брала его глубже и глубже. Слышала, как он стонал, как его дыхание становилось прерывистым, и я знала, что он мой — полностью, безоговорочно, безнадёжно.

Чувствовала, как моё собственное тело отзывалось на каждое его движение, на каждый его стон, на каждую его дрожь. Чувствовала, как влажность между моих ног становилась почти невыносимой, как мои бёдра сжимались, как я хотела прикоснуться к себе, но я не делала этого — я ждала, я училась, я становилась той, кто командует.

Подняла глаза и увидела Ливию — она смотрела на меня с улыбкой, и в этой улыбке я видела гордость, тепло и что-то ещё, что я не могла понять. Она кивнула мне, и я понимала, что делаю всё правильно.

Чувствовала, как новизна этого опыта захлёстывала меня, как волна, которая поднималась выше и выше, и я позволяла ей нести меня туда, где я никогда не была.

Медленно выпустила его изо рта, чувствуя, как его член скользил по моим губам, оставляя влажный след. Облизывала губы, пробуя оставшийся вкус, и подняла глаза на Филиппа, который стоял рядом, его глаза смотрели на меня с тем же ожиданием и голодом, что и у галла. Его член был чуть меньше, тоньше, с бледной, аккуратной головкой, которая уже была влажной от возбуждения.

Протянула руку и коснулась его, чувствуя, как он вздрогнул от моего прикосновения, как его дыхание стало прерывистым. Сжала его пальцами, и чувствовала, как он становился твёрже, горячее, как он пульсировал под моей ладонью. Наклонилась, и слышала, как он задержал дыхание, когда я приблизилась к нему губами.

Взяла его в рот, и он заполнил меня по-другому — не так глубоко, как галл, но с более нежной настойчивостью. Чувствовала, как его головка коснулась моего нёба, как он скользил по моему языку, как я пробовала его на вкус. Он был мягче, чуть слаще, чем у галла, и чувствовала, как он пульсировал у меня во рту, как его дыхание становилось более прерывистым, когда я начинала двигаться — медленно, ритмично, впитывая его, запоминая его.

Слышала его тихий, сдавленный стон, чувствовала, как пальцы касались моих волос, но он не смел их сжимать, он ждал моего разрешения. Ускорилась, чувствуя, как его член скользил по моему языку, как он заполнял мой рот, как я брала его глубже. Чувствовала, как моё собственное тело отзывалось на это, как влажность между моих ног становилась почти невыносимой.

Подняла глаза. Ливия всё так же улыбалась, и в этой улыбке были гордость, тепло и одобрение. Она кивнула мне.

Медленно выпустила его изо рта, и слышала, как он выдохнул с облегчением и разочарованием одновременно. Облизывала губы, чувствуя оставшийся вкус, и я знала, что я учусь, что я становлюсь той, кто командует.

Ливия коснулась моего плеча, и слышала её голос, тихий, как шёпот, но в нём — сталь, которая не терпела возражений:

— Теперь ты готова. Они будут делать всё, что ты скажешь. Ты — госпожа. Помни это. Ты решаешь, когда они войдут, когда они остановятся, когда они кончат. Это твоё тело, твоё удовольствие, твоя власть.

Повернулась к ним. Галл с рыжей гривой стоял справа, его зелёные глаза смотрели на меня с вызовом и ожиданием, его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Филипп — слева, с мягким лицом и тёмными глазами, в которых плескалась нежность и голод одновременно. Смотрела на их члены — оба твёрдые, напряжённые, блестящие от моей слюны, которой я покрыла их, когда училась. Чувствовала, как моя собственная плоть пульсировала в такт сердцебиению, как внутри меня разливался жар, который становился почти невыносимым, как мои мышцы сжимались в предвкушении.

— Ложись на ложе, — сказала я, и мой голос звучал низко, с хрипотцой, которую я не узнавала в себе. Смотрела на галла, и он подчинился мгновенно, опускаясь на широкое ложе, его тело вытянулось на шёлке, мышцы переливались под кожей, член был напряжён и готов. Филипп остался стоять рядом, его глаза следили за каждым моим движением, он ждал своей очереди.

Он лежал на спине, не отрывая от меня взгляда. Видела, как его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, как его мышцы напрягались, как его член пульсировал, касаясь его живота. Видела, как его зрачки расширялись, когда я смотрела на него, как его пальцы сжимались в кулаки, как он ждал моего прикосновения. Филипп оставался стоять рядом, его руки были слегка сжаты в кулаки, его дыхание прерывистое, и чувствовала, как он смотрел на меня — на мою грудь, на мои бёдра, на то место, где я скоро приму его.

Медленно, с ленивой грацией, села на галла сверху, чувствуя, как его член коснулся моего бедра — горячий, твёрдый, почти обжигающий. На мгновение я замерла, и в моей памяти всплыло другое прикосновение — холодное, гладкое, безжизненное. Деревянный фаллос, который я покупала в лавке, прятала под подушкой, доставала по ночам, когда дом затихал и я оставалась одна со своим стыдом и своим желанием.

Помнила, как он лежал в моей руке — тяжёлый, неподвижный, с гладкой полированной поверхностью, на которой не было ни пульса, ни тепла, ни дыхания. Помнила, как я сжимала его пальцами, как он не откликался на мои прикосновения, как я сама создавала иллюзию тепла, прижимая его к своему телу, согревая его своей кожей. Помнила, как я вводила его в себя — медленно, осторожно, — и как он оставался холодным внутри меня, инородным, чужим, неживым. Помнила, как я закрывала глаза и пыталась представить, что это настоящий мужчина, что это живое тело, что кто-то дышит надо мной, что кто-то стонет от моего прикосновения. Но дерево оставалось деревом — молчаливым, неподвижным, безразличным.

А теперь — он. Галл. Живой, горячий, дышащий. Чувствовала его член в своей руке, и он пульсировал под моими пальцами — каждая жилка билась в такт его сердцу, каждая мышца напрягалась от моего прикосновения. Его кожа — не гладкая, как полированное дерево, а живая, тёплая, с едва заметной шероховатостью, которая скользила под моей ладонью, как нагретый шёлк. Он не молчал — слышала его дыхание, прерывистое, глубокое, чувствовала, как его грудь поднималась и опускалась подо мной, как его пальцы сжимались в кулаки, как он сдерживал стон, который рвался наружу.

Деревянный фаллос никогда не смотрел на меня так. Он не смотрел на меня вообще. А этот мужчина — он смотрел на меня снизу вверх, и в его зелёных глазах я видела не просто желание, а мольбу, надежду, страх и доверие одновременно. Он ждал моего прикосновения, моего разрешения, моего движения. Он — мой. Полностью, безоговорочно. Не как деревяшка, которую я покупала за монеты, а как живое тело, которое отдаёт себя мне, потому что я — госпожа, потому что я могу дать ему наслаждение или отказать в нём.

Направила его к себе, касаясь головкой моей влажной, раскрытой плоти. И чувствовала разницу — дерево было холодным и безжизненным, а он горячий, живой, пульсирующий, и чувствовала, как его дыхание становилось прерывистым, когда он касался меня. Чувствовала, как он ждал, как он сдерживался, как он был готов войти в меня в любой момент, но не делал этого, потому что я ещё не сказала ему.

И медленно опустилась на него.

Деревянный фаллос входил в меня одинаково — всегда один и тот же размер, одна и та же текстура, одна и та же температура. Он не менялся, не откликался, не подстраивался под меня. А этот мужчина — чувствовала, как он напрягался подо мной, как его член становился ещё твёрже, когда я принимала его, как его мышцы сокращались, когда я сжималась вокруг него. Чувствовала, как он наполнял меня — не просто заполнял, а жил внутри меня, бился, пульсировал, дышал. Чувствовала, как он двигался вместе со мной, как он подстраивался под мой ритм, как он ждал моей команды, чтобы ускориться или замедлиться.

Деревянный фаллос был просто инструментом. А этот мужчина — он был раб, моя игрушка, моё удовольствие. И чувствовала, как внутри меня поднималась волна, которая начиналась не от механического движения, а от осознания того, что я держу в руках не просто член — а жизнь, которая принадлежит мне.

Начала двигаться, и чувствовала, как он заполнял меня, как его член скользил внутри меня, как мои мышцы сжимались вокруг него, принимая его, обхватывая его. Чувствовала его тепло, его твёрдость, его пульсацию внутри меня, и понимала, что это — то, чего не могла дать мне деревяшка. Это — живое, настоящее, моё.

Хотела чувствовать его. Хотела запомнить каждое его движение, каждый его вздох, каждую его дрожь. Потому что теперь я знала — я больше не буду одна с деревяшкой в руках. Теперь у меня есть живое тело, которое будет делать всё, что я скажу.

Первое ощущение — как будто я растворялась. Чувствовала, как он входил в меня, как его головка проскальзывала внутрь, раздвигая мои мышцы, проникая в моё самое сокровенное место. Чувствовала, как мои мышцы сжимались вокруг него, принимая его, обхватывая его, как они пульсировали в такт его пульсации. Чувствовала, как он заполнял меня, как я чувствовала его тепло, его твёрдость, его биение внутри меня. Опускалась ниже, чувствуя, как он проникал глубже, касаясь чего-то внутри меня, чего я не знала раньше — тёплого, влажного, живого, — и выдыхала, чувствуя, как моё тело открывалось ему, как я принимала его в себя полностью.

Мои бёдра поднимались и опускались в медленном, ритмичном движении, и чувствовала, как он скользил внутри меня, как его ствол тёрся о мои стенки, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по всему моему телу. Чувствовала, как мои пальцы сжимались на его груди, как моё дыхание становилось глубже, как внутри меня разливалась волна, которая поднималась всё выше и выше, как мои соски становились ещё более твёрдыми, касаясь его кожи.

— Ты чувствуешь это? — спросила Ливия за моей спиной, и слышала в её голосе улыбку, тёплую и одобрительную. — Чувствуешь, как он входит в тебя?

— Да, — шепнула я, и мой голос сорвался на стон, который вырвался из моей груди, как дыхание, которое я не могла сдерживать. — Я чувствую его. Он внутри меня. Я чувствую, как он наполняет меня, как моё тело принимает его, как я хочу, чтобы он был глубже.

— А теперь ты, — сказала Ливия, обращаясь к Филиппу. — Подойди к ней. Сзади. Не торопись, дай ей почувствовать тебя.

Чувствовала, как Филипп подошёл ко мне, как его руки легли на мою талию — тёплые, уверенные, почти невесомые. Чувствовала, как его дыхание касалось моей шеи, горячее и влажное, как его губы почти касались моей кожи, но не прикасались, дразня меня. Чувствовала, как его член коснулся моей спины, скользнул по моей коже, оставляя влажный след, и я вздрогнула от этого прикосновения, чувствуя, как по моей спине пробегали мурашки.

Знала, что он хотел войти в меня сзади. Знала это по тому, как его руки скользили по моим бёдрам, как его пальцы касались моего ануса, едва заметно, вопросительно. Слышала о таком — в нашем обществе это считалось высшим проявлением близости, желанным, почти священным. Мужчины делали это друг с другом, с рабами — и многие женщины предпочитали только это, считая его более глубоким, более полным, чем обычное проникновение. В представлениях нашего круга это было не столько постыдным, сколько знаком власти и принятия.

Чувствовала, как он прижимался ко мне, как его руки скользили по моему животу, поднимались к моей груди, касались моих сосков, сжимали их, и я вздрогнула, чувствуя, как по моему телу пробегал электрический разряд.

— Ты хочешь, чтобы мы оба были внутри тебя? — спросил он, и слышала в его голосе улыбку, мягкую, почти нежную, и чувствовала, как его пальцы касались моего клитора, скользили по нему, и я выдыхала, чувствуя, как мои бёдра начинали дрожать.

— Да, — шепнула я, и мой голос звучал прерывисто. — Я хочу чувствовать вас обоих. Я хочу, чтобы вы заполнили меня.

Знала, что он имел в виду именно это — двойное проникновение, анальное и вагинальное, — и я хотела этого, хотела почувствовать, что значит быть полностью заполненной, полностью принадлежащей этому моменту, этой ночи, этой власти.

— Тогда продолжай двигаться на нём, — сказала Ливия. — А он войдёт в тебя сзади. Сначала медленно. Ты будешь чувствовать, как они заполняют тебя, как они движутся внутри тебя, как их ритмы сливаются. Это будет невыносимо — но ты справишься. Ты уже научилась брать.

Чувствовала, как Филипп направил свой член к моей влажной, раскрытой плоти, как его головка коснулась меня, скользнула по моей коже, нашла вход, и я задержала дыхание, чувствуя, как он начинал входить в меня сзади.

Но что-то мешало. Чувствовала трение — не болезненное, но натянутое, как будто моё тело сопротивлялось, не желая принимать его полностью. Сжималась, напрягалась, и он остановился, чувствуя моё напряжение.

— Погоди, — сказала Ливия за моей спиной, и слышала, как она поднималась с ложа. — Ты забыла самое важное.

Чувствовала, как её руки коснулись моих плеч, как она наклонилась ко мне, и её голос стал мягче, почти шёпотом:

— Масло, сестрёнка. Ты не можешь взять их обоих без масла. Оно сделает всё гладким, скользким, нежным. Ты почувствуешь, как они будут скользить внутри тебя, как их движения станут плавными, как будто ты плывёшь в тёплой воде. Без масла ты будешь чувствовать только трение. А с маслом — ты почувствуешь их полностью, без боли, только удовольствие.

Слышала, как Клавдия поднялась и подошла к нам, и видела, как она протянула Ливии маленькую амфору с тёмным маслом. Ливия взяла её, откупорила, и почувствовала, как пахло масло — оливками, травами, чем-то сладковатым и тёплым, как летний вечер.

— Я сама сделаю это, — сказала Ливия, и чувствовала, как её пальцы коснулись моей спины, скользнули вниз, к моей попке, к тому месту, где Филипп только что пытался войти в меня. Вздрогнула от её прикосновения, но она не остановилась — она лила масло на свою ладонь, и чувствовала, как оно стекало по моей коже, тёплое, жирное, гладкое. Оно стекало по моей попке, по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с моей собственной влажностью, делая мою кожу скользкой и блестящей.

— А теперь, — сказала она, и чувствовала, как её пальцы касались моего входа, скользили по нему, покрывая его маслом, — ты будешь чувствовать только скольжение. Никакого трения. Только тепло и движение.

Чувствовала, как масло проникало внутрь меня, тёплое и гладкое, и чувствовала, как моё тело расслаблялось, открываясь, позволяя себе принять то, что придёт. Чувствовала, как Ливия отстранилась, и слышала, как её голос стал твёрдым, без тени ласки:

— Теперь ты, Филипп. Входи медленно. Она примет тебя.

Его головка коснулась моего входа — и скользнула, почти не встречая сопротивления. Он вошёл в меня медленно, и масло сделало его проникновение плавным, скользящим, почти невесомым. Он заполнил меня, и теперь это было совсем другое ощущение — не натянутое, а расслабленное, не трение, а скольжение, будто моё тело открывалось ему без усилий.

Он проник глубже, и из моей груди вырвался стон — низкий, протяжный, как будто этот звук ждал внутри меня всё это время, чтобы выйти наружу. Мои мышцы сжимались вокруг него, принимая его, обхватывая его, и масло делало это ощущение более гладким, более скользким, более живым.

Они оба были внутри меня — галл снизу, Филипп сзади, — и масло смешивалось с моей влажностью, делая их движения плавными, синхронными, почти как в танце. Они двигались во мне, и масло стекало по моим бёдрам, оставляя влажные, блестящие дорожки. Я становилась скользкой, гладкой, податливой, как глина в руках гончара.

Масло меняло всё — трение превращалось в скольжение, каждое движение становилось глубже, чувственнее, полнее. Они оба были внутри меня, и моё тело наслаждалось этим ощущением — не борьбой, а принятием, не напряжением, а расслаблением. Я становилась больше, чем была, заполнялась ими, становилась сосудом для их удовольствия и для своего собственного.

— Теперь двигайся, — сказала Ливия, и слышала в её голосе улыбку. — Чувствуй, как они скользят внутри тебя. Наслаждайся этим.

Начала двигаться, и чувствовала, как масло делало каждое движение плавным, как они скользили внутри меня, как их члены касались друг друга через мою кожу, как они двигались в одном ритме, как их дыхание становилось единым. Чувствовала, как моё тело отзывалось на это, как внутри меня поднималась волна, которая становилась всё выше, всё сильнее, и я знала, что это — только начало.

Чувствовала, как масло стекало по моим ногам, как оно смешивалось с моим потом, с их потом, с запахом их тел, и я вдыхала этот запах — оливок, трав, мужского тела, — и чувствовала, как он становился частью меня. Чувствовала, как моя кожа блестела в свете ламп, скользкая и гладкая, как я становилась другой, как я становилась той, кто принимает, не борясь, а наслаждаясь.

— Хорошо, — шепнула Ливия. — Ты учишься. Ты учишься брать. Ты учишься наслаждаться.

— Двигайтесь, — сказала я, и мой голос звучал низко, с хрипотцой, которую я уже узнавала в себе. — Я хочу чувствовать, как вы двигаетесь во мне. Я сказала — двигайтесь.

Они подчинились мгновенно. Никакого колебания, никакой задержки. Галл снизу начал двигаться, и чувствовала, как его член скользил внутри меня — глубоко, ритмично, в такт моим бёдрам. Филипп сзади входил в меня, и чувствовала, как масло делало его движение плавным, почти невесомым. Чувствовала, как они оба наполняли меня, как их ритмы сливались, как они двигались во мне, подчиняясь моему желанию.

Не просила. Не умоляла. Приказывала. И они делали это — потому что я была госпожа, потому что они — мои рабы, потому что я сказала им двигаться, и они двигались.

Чувствовала, как это знание разливалось по моим венам, как власть смешивалась с удовольствием, делая каждое движение более острым, более глубоким, более полным. Чувствовала, как они двигались внутри меня, и я знала, что они делали это не потому, что хотели, а потому что я сказала им. И это — самая сладкая часть этого ощущения.

Закрыла глаза и позволила себе чувствовать их — двух мужчин, двух рабов, два тела, которые принадлежали мне. Чувствовала, как их члены скользили внутри меня, как их дыхание становилось прерывистым, как они пытались сдержать стоны, но не могли. Чувствовала, как их мышцы напрягались подо мной, как их пальцы сжимали мои бёдра, как они отдавались мне полностью.

И знала, что это только начало. Что я буду учиться дальше. Что я стану ещё сильнее, ещё властнее, ещё более свободной.

— Быстрее, — сказала я, и мой голос звучал твёрдо, как приказ. — Я хочу чувствовать вас глубже.

И они подчинились, ускоряясь, входя в меня глубже, и чувствовала, как волна внутри меня поднималась всё выше и выше, и я позволяла ей нести меня туда, где я никогда не была.

Открыла глаза и посмотрела на неё, на её улыбку, на её глаза, в которых я видела гордость, тепло и принятие. Чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, будто я наконец нашла своё место. Смотрела на неё, и я знала, что я готова к тому, что будет дальше — я хочу научиться всему, я хочу быть как она, я хочу быть свободной.

— Я хочу ещё, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала.

Но Ливия покачала головой, и в её улыбке появилось что-то новое — не отказ, а терпеливое ожидание, как у той, кто знает, что время работает на неё.

— Достаточно на сегодня, сестрёнка, — сказала она, и её голос стал мягче, почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Ты сделала большой шаг. Теперь тебе нужно переварить то, что было. Запомнить каждое ощущение. Дать им осесть внутри тебя.

Она повернулась к рабам и сделала лёгкий жест рукой:

— Теперь идите к девушкам. Они знают, что с вами делать.

Смотрела, как галл и Филипп поднялись, как они отошли к Клавдии, которая уже тянулась к ним с ленивой, хищной улыбкой. Сервилия и Корнелия поднялись со своих мест, и чувствовала, как их взгляды скользили по мне — тёплые, одобрительные, принимающие. Я становилась частью их круга. Чувствовала это.

Ливия протянула мне руку. Взяла её, чувствуя тепло её ладони, и она помогла мне подняться с ложа. Мои ноги дрожали, тело всё ещё горело от прикосновений, от ощущений, от вкуса, который остался у меня во рту. Чувствовала, как масло и сперма медленно стекали по моим бёдрам, и я не пыталась вытереть их — это было частью того, что я пережила.

— Идём, — сказала Ливия, и я пошла за ней, чувствуя, как её пальцы переплетались с моими. Прошли через внутренний двор виллы, и вдыхала ночной воздух — прохладный, свежий, такой непохожий на тот, что был в триклинии, пропитанный запахами тел и масла. Чувствовала, как ветер касался моей разгорячённой кожи, и я вздрогнула от этого контраста.

— Ты справилась, — сказала Ливия, не оборачиваясь. — Я горжусь тобой.

Не отвечала. Слова застревали в горле. Внутри разливалось что-то тёплое: не стыд, не страх, а странное, почти забытое чувство, которому я не могла найти названия. Может быть, это была свобода. Может быть, это была гордость.

Подошли к паланкину, который ждал нас у ворот. Ливия остановилась, повернулась ко мне и коснулась моего лица, убирая прядь волос, прилипшую к щеке. Её пальцы пахли розами и вином.

— Завтра? — спросила я, и мой голос звучал почти умоляюще.

Ливия рассмеялась — тихо, с лёгкой хрипотцой, и покачала головой.

— Нет, сестрёнка. Так часто не получится. Есть ведь и другие заботы, и... — она замолчала на мгновение, и видела, как её улыбка стала мягче, почти загадочной. — Мы не можем собираться каждую ночь, как бы нам этого ни хотелось.

Она подошла ближе, и чувствовала тепло её тела в ночном воздухе. Её голос стал тише, почти шёпотом:

— Но раз в неделю, Валерия. Раз в неделю мы с тобой будем отрываться. Обещаю. Это будет наш ритуал. Наш секрет.

Её слова оседали во мне, становились чем-то настоящим, на что можно было опереться. Раз в неделю. Считала дни в голове, пытаясь понять, сколько мне осталось ждать до следующей встречи.

— Раз в неделю, — повторила я, пробуя слова на вкус. Они звучали как обещание, как якорь, удерживавший меня в мире, который Ливия только что открыла мне.

— Да, — сказала она, и в её голосе слышалась тёплая уверенность. — Раз в неделю. А пока — отдыхай. Думай о том, что ты чувствовала. Запоминай. И знай: ты теперь не одна.

Кивнула, чувствуя, как слёзы подступали к глазам — не от грусти, а от какого-то странного облегчения, от осознания того, что я больше не одна. Села в паланкин, занавески опустились, и я осталась одна со своим дыханием, со своим сердцем, со своим телом, которое всё ещё помнило их прикосновения.

Закрыла глаза. И знала: эта ночь изменила меня навсегда...

Глава 3. Песочные часы

Целая неделя. Семь дней, как занавески паланкина сомкнулись за моей спиной. Думала, что схожу с ума: каждая минута тянулась, словно нить, которой всё нет конца. Просыпалась по ночам, чувствуя на своей коже чужие прикосновения, слыша их дыхание, их стоны, их шёпот. Проводила пальцами по своим бёдрам, по своей груди, пытаясь воспроизвести то, что чувствовала тогда, но это было не то. Это было только воспоминание, бледная тень того огня, который горел во мне в ту ночь.

Но был у меня верный друг. Мой деревянный дружок.

Каждый вечер, когда служанки уходили и дом затихал, рука сама тянулась к тайнику под подушкой. Пальцы находили знакомый предмет — гладкий, тёплый от прикосновений, с полированной поверхностью, которая уже не казалась холодной и чужой, как в первую ночь. Теперь знала, что такое живое тело — его жар, его дрожь, его пульсацию, — но этот деревянный предмет стал не заменителем, а памятью. Глаза закрывались, губы касались его, язык проводил по гладкой поверхности, и передо мной вставали лица: галл с рыжей гривой, Филипп с мягкими глазами, Эвтих с голубым взглядом. Их прикосновения, их вкус, их стоны — внутри разгорался огонь, который нельзя было погасить, который горел тем ярче, чем больше я вспоминала.

Ложе, раздвинутые ноги, медленное введение — закрывала глаза, и воображение рисовало не дерево, а живой член, пульсирующий внутри, двигающийся в такт моему дыханию. Галл снизу, Филипп сзади — их ритм, их дыхание, их стоны — всё это оживало в моей памяти, и сжимала бёдра, пытаясь воспроизвести то чувство наполненности, которое испытала тогда. Волна поднималась, тело начинало дрожать, контроль терялся, и позволяла себе утонуть в этом ощущении, представляя живое, горячее тело, которое принадлежит мне, которое могу взять, когда захочу, которое ждёт моего прикосновения.

Оргазм накрывал — волна за волной, — мышцы пульсировали вокруг деревянного фаллоса, и лежала в темноте, тяжело дыша, чувствуя, как пустота снова заполняла меня, как тело требовало продолжения, как желание не утихало, а только росло. Рука вынимала его, взгляд скользил по гладкой поверхности, блестящей от влажности в лунном свете, и улыбка появлялась сама собой — как старому другу, как верному спутнику, который был со мной в эти длинные ночи, когда ждала, когда вспоминала, когда мечтала. Мой деревянный дружок. Он не говорил, не дышал, не смотрел, но он был моим тайным союзником, моим утешением, моим напоминанием о том, что уже не та, что была раньше.

Сундук с резной крышкой — старый амулет, свитки с любовными стихами, переписанные тайком от наставницы, и мой деревянный друг. Крышка закрывалась, и он оставался там, в темноте, рядом с другими тайнами, которые хранила от всех, даже от самой себя. Ладонь прижималась к животу, к тому месту, которое всё ещё помнило их прикосновения — горячие, живые, настоящие, — и сон приходил с улыбкой. Снились они — галл, Филипп, Эвтих, — и тело просыпалось, всё ещё горя от их прикосновений, всё ещё помня их голоса, их дыхание, их пульсацию. Суббота ждала. Дни считались — шесть, пять, четыре, три, два, один, — и с каждым днём чувствовала, как внутри меня росло что-то новое, что-то, что не могло быть остановлено. Это было только начало, и знала, что впереди меня ждёт ещё много таких ночей, ещё много тайн, ещё много удовольствий, которые буду открывать для себя, шаг за шагом, прикосновение за прикосновением.

Но за эту неделю научилась смотреть по-новому. Даже привычные коридоры отцовского дома казались теперь полными чужих тайн.

Раньше проходила мимо, не замечая. Теперь видела.

Отец. Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожали провинции и трепетали вольноотпущенники. Всегда думала о нём как о суровом, неприступном патриархе, для которого постель была местом сна и размышлений, а не удовольствий. Но в ту ночь, когда возвращалась из виллы Клавдии, услышала звуки из его спальни. Остановилась в коридоре, затаив дыхание. Голоса. Не один, а два женских голоса — низкие, грудные, с акцентом, который не могла определить. И его голос — низкий, рычащий, как у зверя. Подошла ближе, заглянула в щель между створками двери, и увидела.

Две темнокожие рабыни. Молодые, гибкие, с кожей цвета тёмного мёда, блестящей от масла в свете масляных ламп. Они лежали на его постели, обнажённые, их тела переплетались, как змеи, и он стоял на коленях между ними, его руки сжимали их бёдра, его пальцы впивались в их кожу. Одна из них стонала, запрокинув голову, и видела, как её грудь колыхалась в такт его движениям. Другая лежала на животе, и он входил в неё сзади, и слышала влажный, хлопающий звук, который смешивался с их дыханием.

Не могла отвести взгляд от отца. Позже он лёг на спину; его обнажённое тело блестело от пота в свете масляных ламп, член, скользкий и твёрдый, двигался в рабыне, которая сидела на нём сверху, её тело изгибалось в ритме, который он задавал. Его лицо было искажено — не страстью, а каким-то звериным, почти животным наслаждением, которое никогда не видела у него раньше. Смотрела, как он кончал — его тело содрогнулось, пальцы впились в её бёдра, и он упал на неё, тяжело дыша. Рабыни обнимали его, гладили по спине, шептали что-то на своём языке, и он отвечал им, улыбаясь, расслабленный, удовлетворённый. Видела, как одна из них целовала его плечо, как другая проводила пальцами по его груди, и он позволял им это, он принимал это, он наслаждался этим.

Шаг от двери — сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но в голове прояснялось. Это не измена, не блуд. Это обыденность. Он — сенатор, господин, и рабыни — его вещи. Вещи, созданные для удовольствия, для утехи, для того, чтобы он мог забыть о сенатских заботах и просто быть мужчиной. Нормально. Правильно. По-римски. Смотрела на свои руки и понимала, что это просто часть его жизни, часть мира, в котором живу, мира, где рабы — это не люди, а предметы, которые можно использовать, как чашу для вина или ложе для сна.

Спальня матери. Дверь приоткрылась — она лежала обнажённая, её тело было расслаблено, дыхание ровное, и рядом с ней он. Её раб из Египта. Высокий, стройный, с кожей цвета полированного дерева и огромными тёмными глазами, смотрящими на неё с обожанием. Он лежал на боку, рука на её талии, пальцы гладили кожу, медленно, нежно, как будто она была не матроной, а богиней. Она улыбалась во сне — сладко, расслабленно, как девушка, влюблённая в первый раз. Видела, как его дыхание касалось её шеи, как он прижимался к ней, как их тела сплетались в темноте, и чувствовала, как внутри меня поднималось что-то новое — не шок, не отвращение, а понимание. Она тоже жила своей жизнью, своей тайной, своей свободой. И эта жизнь — не с отцом, а с рабом. И это не измена. Это обыденность.

Дверь закрылась. Комната, постель, потолок. Мысли текли — о Ливии, о подругах, о рабах, о том, что видела. Мир оказался не таким, каким его видела раньше. Свободные мужчины и женщины спали с рабами. Рабы — не люди, вещи, инструменты для удовольствия. Использовать их — не грех, а традиция, власть, право по рождению. Вспоминала прикосновения галла, Филиппа, Эвтиха — их вкус на языке, их тепло на коже, их пульсацию в теле. И вдруг понимание: не одна. Вся семья, весь Рим, вся империя построена на этом лицемерии — можно делать всё, что хочешь, с теми, кто принадлежит тебе по праву. И это не стыдно. Это свобода. Это то, что начинала понимать, то, что начинала принимать, то, что начинала хотеть.

Глаза закрылись, улыбка в темноте. Суббота, Ливия, следующий раз. Когда она придёт за мной, буду готова. Смотреть на мир открытыми глазами. Брать то, что принадлежит мне по праву. Быть госпожой. Считала дни — шесть, пять, четыре, три, два, один, — и с каждым днём чувствовала, как внутри меня росло что-то новое, что-то, что не могло быть остановлено. Ждала и знала, что это ожидание стоило того.

⁂

Ливия пришла за мной, когда солнце уже опустилось за крыши Рима, оставляя на небе багровые полосы, похожие на разлитое вино. Ждала её у входа, прислонившись к колонне, и, когда увидела её в вечернем сумраке, почувствовала, как внутри меня разливается тёплая волна облегчения и радости. Сжимала в руках край своей туники, чувствуя, как сердце колотилось где-то в горле, и в то же время улыбалась — широко, свободно, как не улыбалась никогда раньше.

— Ты готова? — спросила она, подходя ближе, и в её голосе звучала улыбка. Она была одета в длинную тунику цвета слоновой кости, с золотой каймой, которая подчёркивала её фигуру, и на её запястьях звенели тонкие браслеты. Её волосы были уложены в сложную причёску, открывающую шею, и от неё пахло розами и миртом.

— Готова, — ответила я, и голос прозвучал твёрже, чем ожидала. — Ждала эту неделю. Считала дни, часы, минуты.

Она окинула меня взглядом с ног до головы, оценивая, и одобрительно кивнула. На мне была простая, но изящная туника из тонкого льна, перехваченная золотистым поясом. У входа в дом ещё пахло нагретым за день камнем. Хотела выглядеть красивой, но не как девочка, которая старается понравиться. Хотела выглядеть как женщина, которая знает, чего хочет. Вплела в волосы маленькие белые цветы, и они пахли свежестью, смешиваясь с вечерним воздухом.

— Идём, — сказала Ливия, протягивая мне руку. — Сервилия уже ждёт.

Мы вышли из дома, и я почувствовала, как два взгляда провожали нас до самых ворот. Охранники отца — двое крепких мужчин в кожаных туниках, с короткими мечами на поясах, — стояли неподвижно, как статуи, и смотрели нам вслед. Они не спрашивали, куда мы идём. Знали своё дело: открыть ворота дочерям сенатора и дождаться их возвращения. Знала, что они останутся здесь, у ворот, до тех пор, пока мы не вернёмся — молчаливые, верные, готовые к любому приказу.

Пошли пешком по мощёным улицам, и впервые не чувствовала себя спрятанной за занавесками паланкина. Шла рядом с сестрой, чувствуя, как вечерний воздух касался моей кожи, как прохожие смотрели на нас — двух дочерей сенатора, гуляющих по городу без сопровождения. Но мне было всё равно. Была свободна. Чувствовала, как мои сандалии легко касались тёплого камня, как ветер играл с подолом моей туники, как город жил своей ночной жизнью — где-то слышались голоса, смех, звуки лир, и всё это сливалось в единый живой ритм, который отдавался у меня в груди.

— Ты выглядишь по-другому, — сказала Ливия, не оборачиваясь.

— По-другому?

— Да. — Она остановилась и повернулась ко мне. — В тебе появилась уверенность. Ты больше не та девочка, которую я привела к Клавдии в прошлый раз. Ты держишься иначе, ты смотришь иначе. Ты смотришь не как испуганная лань, а как львица, которая знает, что она хищник.

Улыбнулась, чувствуя, как её слова согревали меня изнутри.

— Много думала, — сказала я, глядя ей в глаза. — Много вспоминала. Каждую ночь закрывала глаза и переживала всё заново. Хочу ещё. Хочу больше. Хочу всего.

— Хорошо, — кивнула она, и в её глазах мелькнул огонёк одобрения. — Сегодня у Сервилии будет кое-что особенное. Не буду говорить, что именно, чтобы не испортить сюрприз. Но ты не разочаруешься.

— Верю тебе, — сказала я, и это была правда.

Пошли дальше. Смотрела по сторонам, впитывая каждую деталь. Рим в сумерках был прекрасен — дома с мраморными колоннами, фонтаны, в которых отражался свет факелов, тени, скользящие по стенам, и запахи — хлеба, вина, жареного мяса, цветов. Вдыхала этот воздух полной грудью, чувствуя себя живой, настоящей, не прячущейся в тени отцовского дома.

Подошли к дому Сервилии, и замерла на мгновение, разглядывая его фасад. Это был настоящий домус — роскошный городской особняк знатной патрицианки. Массивные бронзовые двери были украшены изящным орнаментом, а над ними красовался фронтон с лепниной, изображающей сцены из греческих мифов. Разглядела Аполлона, преследующего Дафну, и нимфу, превращающуюся в лавр, и почувствовала, как эта древняя история о желании и бегстве отзывалась во мне чем-то знакомым.

Ливия толкнула тяжёлую дверь, и мы вошли внутрь. Остановилась в атриуме. Пахло старым камнем, водой и цветами. В центре зала, под квадратным отверстием в крыше, находился имплювий — неглубокий бассейн с чистой водой, в которой отражались вечерние звёзды. У стены были разбросаны мягкие подушки, а на стенах — фрески, изображающие сцены из греческих мифов: Леда и лебедь, Даная и золотой дождь, Европа и бык. Смотрела на них, и чувствовала, как внутри меня разливалось странное тепло — эти картины больше не казались мне просто искусством. Теперь понимала, что они изображали.

— Валерия! — раздался голос Сервилии, и увидела, как она выходит из тени колонн, её руки распахнуты для объятий. Она была в пурпурной столе, которая струилась при каждом её движении, и её пепельные волосы были распущены, мягкими волнами спадали на плечи. — Я так рада тебя видеть!

Она подошла и поцеловала меня в обе щёки, и почувствовала запах её духов — лаванды и мёда, смешанных с чем-то сладковатым, почти приторным. Её губы были тёплыми, и чувствовала, как они касались моей кожи.

— Тоже рада, — ответила я. От её встречи стало тепло на душе. — Твой дом прекрасен. Никогда не видела такого красивого атриума.

— Спасибо, — улыбнулась она, беря меня за руку. — Мой отец пригласил мастеров из Греции расписать эти стены. Говорил, что фрески вдохновляют на подвиги. Но думаю, они вдохновляют на кое-что другое.

Она подмигнула мне, и мы обе рассмеялись. Было легко, свободно, будто знала её всю жизнь.

— Пойдём, — сказала она, ведя меня через перистиль. — Остальные уже здесь. Ливия говорила, что ты ждала эту встречу.

— Ждала, — подтвердила я, оглядывая внутренний двор. Он был окружён колоннами из жёлтого мрамора, между которыми росли кусты роз и жасмина. В центре журчал небольшой фонтан, и его вода переливалась в свете масляных ламп. Запах цветов и журчание воды успокаивали меня.

Мы вошли в просторный триклиний — столовую, где уже были расставлены три ложа, покрытые дорогими тканями. На одном из них, развалившись на подушках, лежала Клавдия. Её рыжие волосы блестели в свете масляных ламп, и она лениво потягивала вино из серебряной чаши. На ней была почти прозрачная туника, и очертания её фигуры проступали сквозь ткань. Грудь вздымалась при каждом вдохе.

— Валерия! — воскликнула она, приподнимаясь на локте. — Наконец-то! А то уже начала думать, что ты передумала.

— Не могла пропустить, — сказала я, улыбаясь ей и чувствуя, как её взгляд скользил по моему телу, оценивая, одобряя. Знала этот взгляд — он больше не смущал меня.

Корнелия стояла у входа, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди. На ней была короткая туника, открывавшая сильные ноги и загорелые руки, а её чёрные волосы были собраны в низкий хвост. Она смотрела на меня с лёгким прищуром, и в её глазах видела спокойное, дружелюбное одобрение.

— Привет, — сказала она, и её голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Выглядишь отдохнувшей. Видно, неделя пошла тебе на пользу.

— Думала о вас, — призналась я, и это была правда. — Думала о том вечере.

— О, мы тоже думали о тебе, — сказала Клавдия, садясь и похлопывая по месту рядом с собой. — Иди сюда, садись. Расскажи, что делала всю неделю.

Опустилась на мягкие подушки рядом с ней. Ткань мягко подалась подо мной; доносился запах её духов — пряный, тёплый, смешанный с запахом вина. Взяла чашу, которую мне протянула Сервилия, и сделала глоток. Вино было тёплым и терпким, с лёгким привкусом мёда.

— Ждала, — сказала я. — Считала дни. Вспоминала каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый звук. Не могла забыть.

— Это хорошо, — кивнула Клавдия. — Значит, тебе понравилось.

— Очень, — призналась я, чувствуя, как вспыхивают щёки. — Хочу повторения.

— И ты получишь его, — сказала Сервилия, садясь рядом со мной. — Сегодня у нас будет кое-что особенное.

Посмотрела на неё, чувствуя, как внутри меня разливалось любопытство.

— Что именно?

Клавдия медленно, загадочно улыбнулась, отпила вино и поставила чашу.

— Сегодня у Сервилии двое новых рабов. Из Галлии. Братья. Близнецы.

Почувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение. Братья. Близнецы. Смотрела на неё и чувствовала, как моё тело откликалось на эти слова, как внизу живота разливалось влажное тепло.

— Братья, — повторила я, словно примеряя слово. — Близнецы?

— Да, — сказала Клавдия, и её улыбка стала шире. — Похожи, как две капли воды. И обучены всему, что нужно для удовольствия. Мы хотели, чтобы ты была здесь, когда их впервые покажут гостям.

Сердце забилось быстрее — глухо, тяжело, как будто оно хотело вырваться из груди. Взгляд скользнул по лицам подруг — Ливии, Клавдии, Сервилии, Корнелии. В их глазах видела тепло, принятие, одобрение. Внутри разлилась благодарность, смешанная с нетерпением. Они приняли меня, они сделали меня своей, они открыли мне мир, который даже не представляла. Я больше не была той, кого учат, той, кто ждёт указаний, кто боится сделать шаг. Я была той, кто выбирает. Той, кто знает, что хочет. Чувствовала это каждой клеткой своего тела — уверенность, которая росла внутри меня, как огонь, который разгорается от ветра. Знала, что могу взять то, что хочу, что могу сказать «да» или «нет», что могу выбирать, пробовать, наслаждаться. И это знание делало меня сильнее, свободнее, живее. Смотрела на них, и чувствовала, как мы становимся ближе, как делим это мгновение, как становимся сёстрами по тайне.

— Когда я смогу их увидеть? — спросила я, и мой голос звучал хрипло, с ноткой нетерпения.

Ливия рассмеялась, откинувшись на подушки.

— Терпение, сестрёнка. Они будут здесь, когда настанет время. А пока — пей, отдыхай, наслаждайся вечером. Не торопимся.

— Попробуй это, — сказала Клавдия, протягивая мне тёмный, почти чёрный виноград. — Из наших виноградников в Кампании.

Взяла ягоду, положила в рот и почувствовала, как её кожица лопалась, как сладкий, густой сок заполнял мой рот. Закрыла глаза, позволяя этому вкусу осесть на моём языке, и чувствовала, удовлетворение — не столько от вина и угощения, но от того, что я здесь, с ними, в этом кругу.

— Тебе нравится? — спросила Сервилия. Открыла глаза и встретила её взгляд.

— Очень, — ответила я, чувствуя, как мои губы растягивались в улыбке. — Самый вкусный виноград, какой пробовала.

— Это потому, что ты в хорошей компании, — сказала Клавдия, подмигивая мне.

Рассмеялась, чувствуя, как вино разливалось по моим венам, как оно делало меня мягче, свободнее, как оно стирало последние границы между мной и этими женщинами, которые стали моими сёстрами по тайне.

— Пойдём, — сказала Сервилия, поднимаясь с подушек и протягивая мне руку. — Хочу показать тебе кое-что.

Взяла её за руку, чувствуя, как её пальцы переплетались с моими, и позволила увести себя через перистиль. Прошли мимо фонтана, мимо кустов жасмина, и остановились у небольшой двери, скрытой за колонной. Сервилия толкнула её, и я увидела ступени, уходящие вниз, в полумрак.

— Это моя гордость, — сказала она, и в её голосе послышалась улыбка. — Маленький бассейн с горячей водой. Идёт из-под земли — мой отец нашёл этот источник, когда строил дом. Говорят, такие воды делают кожу гладкой, как шёлк, и дарят силу.

Спустились по ступеням, и я почувствовала, как тёплый влажный воздух касался моего лица. В небольшом помещении, выложенном мрамором, находился бассейн — неглубокий, с гладкими ступенями, ведущими в воду. Вода была тёплой, почти горячей, с лёгким запахом серы и минералов, и над ней поднимался пар в свете масляных ламп, создавая вокруг нас мягкое, призрачное сияние.

— Раздевайтесь, — сказала Сервилия, отпуская мою руку и потянувшись к завязкам своей туники. — Здесь мы все равны.

Видела, как она сбрасывала свою тунику, как она оставалась обнажённой, как её хрупкое тело просвечивало в свете ламп. Видела, как Ливия снимала свою одежду, не стесняясь, как она медленно подходила к воде, как её ступни касались тёплой поверхности, как она входила в бассейн, и видела, как вода обволакивала её тело.

Сняла свою тунику, чувствуя, как ткань скользила по моей коже и падала к моим ногам. Стояла обнажённая, и не пряталась, не скрещивала руки на груди — позволяла им смотреть, позволяла им видеть меня всю, без остатка.

Вошла в воду, и она обхватила мои ноги — тёплая, гладкая, как расплавленный шёлк. Чувствовала, как она поднималась по моим бёдрам, по животу, до самой груди, и выдохнула, чувствуя, как моё тело расслаблялось в этой тёплой, густой воде.

Клавдия вошла следом за мной. Её тело было пышным, с округлыми бёдрами и высокой, полной грудью, которая слегка колыхалась, когда она опускалась в воду. Её рыжие волосы размокли и прилипли к плечам, и видела, как вода стекала по её изгибам, как капли блестели на её коже в свете ламп.

Сервилия опустилась на ступеньки рядом со мной, и почувствовала, как её тело касалось моего. Она была миниатюрной, хрупкой, с тонкими ключицами и маленькой, твёрдой грудью, на которой затвердели соски от горячей воды. Её пепельные волосы плавали вокруг неё, как водоросли, и чувствовала, как они касались моей руки.

Корнелия спустилась последней, и её тело было совсем другим — высокое, стройное, с плоским, мускулистым животом и сильными ногами, которые сжимали её бёдра. Её грудь была небольшой, но упругой, и её тёмные волосы были собраны в узел, открывая длинную, тонкую шею. Она опустилась в воду легко, грациозно, как кошка, и когда она села напротив меня, видела, как вода переливалась вокруг её тела, как она омывала её тёмную кожу, делая её ещё более блестящей.

Смотрела на них, и чувствовала, как моё дыхание становилось глубже. Вода, тёплая и гладкая, касалась моей кожи, но мой взгляд скользил по телам других женщин, как ласка, как прикосновение, которое не решалась сделать руками. Рассматривала их — не как девушку, которая стесняется, а как женщину, которая знает, что такое красота и желание.

Ливия сидела напротив меня, её тело расслабленно покоилось в воде. Она была прекрасна в своей зрелой, осознанной красоте. Её грудь — полная, тяжёлая, с тёмными, широкими сосками, которые затвердели от тепла и влажности, — слегка колыхалась при каждом движении. Видела, как вода переливалась вокруг неё, как она омывала её бёдра, полные, мягкие, с едва заметной складочкой между ними, которая появляется у женщин, познавших мужчину. Её кожа была бледной, почти мраморной, но на плечах и груди виднелись едва заметные следы от загара — полоски, оставленные тонкими складками туники, — и это делало её ещё более живой, ещё более настоящей. На её левом бедре, чуть выше колена, заметила небольшой шрам — старый, почти белый, — и вдруг поняла, что это могло быть следствием какой-то игры или случайности, но это не уродовало её, а делало её историю более осязаемой.

Клавдия сидела рядом, пышная, уверенная в себе. Видела, как вода стекала по её округлым бёдрам, по её полным, тяжёлым ногам, которые медленно двигались в воде, создавая мягкие волны. Её грудь была большой, высокой, с тёмными, почти шоколадными сосками, которые выделялись на фоне её светлой кожи. Её живот был мягким, с лёгкой округлостью, которая придавала ей ещё больше женственности, ещё больше зрелой красоты. Она не пыталась скрыть ни одного изгиба своего тела — она принимала его таким, каким оно было, и это делало её неотразимой. Видела, как её руки скользили по воде, как она проводила пальцами по своему животу, по бёдрам, и чувствовала, как внутри меня разливалось тёплое, почти тягучее желание.

Сервилия выглядела иначе. Она была миниатюрной, почти хрупкой, с тонкими ключицами, которые выступали на её груди, и маленькой, твёрдой грудью, которая смотрела вверх острыми, затвердевшими сосками. Её талия была узкой, почти девичьей, и её бёдра были узкими, но мягкими, с едва заметным изгибом, который начинался от талии и спускался к коленям. Её кожа была бледной, почти прозрачной, и видела, как вены просвечивали на её запястьях и на внутренней стороне рук. Её ноги были стройными, с небольшими, аккуратными коленями, и когда она поднимала одну из них к поверхности воды, видела, как вода стекала по её коже, как она становилась гладкой и блестящей.

Корнелия вызывала другое чувство — силу и уважение. Она была высокой, стройной, с плоским, мускулистым животом, который выделялся, когда она двигалась. Её грудь была небольшой, но упругой, с тёмными сосками, которые почти сливались с цветом её загорелой кожи. Её руки и ноги были мускулистыми, с рельефными мышцами, которые не были заметны у других девушек, и видела, как они двигались под водой, создавая сильные, плавные движения. Её бёдра были узкими, но сильными, и когда она меняла позу, видела, как мышцы напрягались и расслаблялись под её тёмной, гладкой кожей.

Вода была тёплой, почти горячей, и она пахла минералами и травами. Чувствовала, как она омывала моё тело, как она проникала в каждую пору моей кожи, делая меня мягкой и расслабленной. Смотрела на них, на этих женщин, которые сидели в бассейне, и чувствовала, как внутри меня разливалось странное, почти пьянящее чувство — единства, принятия, свободы.

Чувствовала, как вода скользила по моей груди, по моим бёдрам, и видела, как Ливия смотрела на меня, как её глаза блестели в свете ламп, как её губы изгибались в лёгкой улыбке.

— Ты замечаешь, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом, — как мы все разные.

— Да, — ответила я, чувствуя, как мои слова звучали хрипло, почти как стон. — Замечаю.

— Это красиво, — сказала она. — Мы все такие разные, и мы все такие прекрасные. И мы все можем дать друг другу то, что нужно.

Смотрела на них, на их тела, на их лица, и чувствовала, как внутри меня разливалось тёплое, почти невыносимое желание прикоснуться к ним, почувствовать их кожу под своими пальцами, почувствовать их дыхание на своей коже.

Сервилия подняла руку, и в её пальцах блеснул маленький серебряный колокольчик. Она звякнула им — тихо, но звонко, и звук отразился от мраморных стен и затих среди клубов пара над бассейном. Почувствовала, как моё тело напряглось в ожидании, как моё сердце начало биться быстрее, как внутри меня разлилось предвкушение, смешанное с любопытством.

Из тени колонн, бесшумно, как призраки, появились двое. Шли босиком по мраморному полу, и их шаги были такими лёгкими, что слышала только тихое дыхание и лёгкий плеск воды в бассейне. Они остановились на краю бассейна. Подняла на них глаза, чувствуя, как воздух застревает у меня в груди.

Они были удивительно похожи друг на друга. Одинакового роста — чуть выше меня, стройные, крепко сложенные. Одинаковые лица — тонкие, с мягкими чертами и внимательными взглядами. Одинаковые коротко стриженные светлые волосы, золотистые в свете ламп. Одинаковые глаза — зелёные, как море в солнечный день, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на их бледные щёки. Оба были взрослыми мужчинами, на вид лет двадцати трёх или двадцати четырёх. Но в их лицах не было суровости, которую я привыкла видеть у воинов. Гладкая кожа, мягкие линии скул и одинаково спокойные взгляды делали их похожими даже больше, чем мне показалось сначала.

Они стояли передо мной, обнажённые, и не могла отвести взгляда. Их тела были стройными, гибкими, с ясным рельефом мышц под кожей. Широкие, но не массивные плечи. Груди почти гладкие, без волос. Животы плоские, с лёгким рельефом, привычным для тренированных мужчин. Их руки и ноги были стройными, почти изящными, с гармоничными, уже сформировавшимися пропорциями. Они были красивы особой, сдержанной красотой, ещё не тронутой суровостью военной службы.

Но когда взгляд скользнул ниже, ощутила, как внутри меня разливалось странное, почти шокирующее тепло. Их члены были неестественно большими — неожиданными для их стройного сложения. Они свисали между их бёдер, уже наполовину твёрдые, пульсирующие, явно возбуждённые. Смотрела на них, и не могла поверить своим глазам — такие большие, такие толстые, такие длинные, что казались почти неправдоподобными на этих стройных, тренированных телах. Кожа на них была гладкой, бледной, с едва заметными прожилками, которые вздувались под кожей, пульсируя в такт их сердцам. Головки были уже влажными, блестящими в свете ламп, и видела, как они слегка подрагивали, когда братья стояли перед нами.

Они не двигались. Стояли неподвижно, как статуи, но видела, как их груди поднимались и опускались в такт дыханию, как их животы слегка напрягались, как их пальцы сжимались в кулаки. Они были готовы. Ждали команды.

Сервилия улыбнулась, глядя на мою реакцию.

— Они братья, — сказала она, и в её голосе звучала лёгкая усмешка. — Близнецы. И будут делать всё, что мы скажем. Купила их специально для сегодняшнего вечера.

Смотрела на них, и чувствовала, как моё тело отзывалось на их присутствие, как влажность разливалась между моих ног, как мои соски твердели от одного только вида этих огромных членов на этих стройных телах.

Слышала, как Ливия тихо рассмеялась, как Клавдия глубоко выдохнула, как Корнелия медленно облизнула губы.

Смотрела на братьев, на их одинаковые лица, на их одинаковые тела, на их огромные члены, которые уже почти полностью встали, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна желания, смешанного с властью, которая принадлежала мне по праву.

— Как вас зовут? — спросила я, и мой голос звучал хрипло, с лёгкой дрожью.

Они не ответили. Только переглянулись, и один из них слегка качнул головой — едва заметно, почти незаметно.

Сервилия наклонилась ко мне и прошептала:

— Они не говорят. Их языки были вырезаны в детстве. Умеют только чувствовать и подчиняться.

Почувствовала, как холодок пробежал по моей спине — но это был не страх, а странное, почти пьянящее чувство власти. Они были полностью в моей власти. Могла делать с ними всё, что захочу.

Смотрела на них, на их огромные члены, на их молодые, красивые лица, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, который требовал выхода.

Заметила, что на шее каждого из них, плотно облегая кожу, был узкий металлический ошейник — гладкий, серебристый, без украшений.

На ошейнике одного было выгравировано имя: «LUCIUS». Крупными, чёткими буквами, которые блестели в свете ламп. На ошейнике другого — «TITUS». Так их можно было различать.

Сервилия показала на надписи:

— Они похожи, как две капли воды. Поэтому приказала сделать им эти ошейники. Луций и Тит. Так знаю, кто есть кто.

Взгляд упал на имена, вырезанные в металле, — буквы блестели в свете масляных ламп, чёткие, острые, нестираемые. Эта холодная, практичная деталь добавляла что-то новое к желанию, делала его более острым, более личным. Могла называть их по имени — Луций и Тит, — и они переставали быть для меня безликими рабами. Могла отдавать приказы каждому из них отдельно, видеть, как они реагируют на своё имя, как их тела подчиняются, когда говорю с ними как с разными людьми. Это добавляло остроты, делало власть более ощутимой, более реальной — не просто над телами, но над личностями, над их именами, над тем, кто они есть. Чувствовала, как это знание разливалось внутри меня, как оно смешивалось с желанием, делая его более глубоким, более полным. Они откликались на свои имена и подчинялись моему голосу. И это было новое чувство — чувство власти, которая проникает в самую суть, которая оставляет след не только на теле, но и в душе.

Корнелия поднялась из воды медленно, как будто она выходила не из бассейна, а из сна. Видела, как вода стекала по её сильным бёдрам — тяжёлые капли, которые срывались с её кожи и падали на мраморный пол, оставляя на нём тёмные, влажные следы. Смотрела, как они стекали по её плоскому, мускулистому животу, по её упругой груди, где тёмные соски затвердели от тепла и возбуждения, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, который смешивался с влажностью воздуха и паром, поднимающимся от воды.

Она не торопилась. Двигалась медленно, лениво, как кошка, которая знает, что её никто не торопит. Её тёмные волосы прилипли к плечам, и видела, как вода стекала по её коже, как она блестела в свете масляных ламп, влажная, гладкая, как шёлк. Она подняла руки и откинула волосы назад — жест, который открыл её шею, её ключицы, её грудь. Вытерла лицо тыльной стороной ладони, и видела, как капли воды срывались с её ресниц, как они падали на её губы, и она облизывала их, пробуя вкус минеральной воды.

Смотрела, как она шла по мраморному краю бассейна, её ступни касались тёплого, влажного камня, оставляя на нём влажные следы. Она двигалась с грацией охотницы — плавно, бесшумно, каждое её движение было наполнено уверенностью, которая завораживала меня. Она подошла к близнецам, которые стояли неподвижно, как две статуи, их тела блестели от масла в свете ламп, их зелёные глаза смотрели на неё с молчаливым ожиданием.

Они стояли на прямых ногах, высокие, стройные, их мышцы слегка напряжены, готовые к любому приказу. Их ошейники блестели в свете ламп, и видела гравировку на каждом из них: Луций и Тит. Теперь я безошибочно различала братьев. Видела, как их огромные члены подрагивали в такт их дыханию, уже почти полностью твёрдые, тёмные от прилива крови, влажные от воды и возбуждения, и чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение.

Корнелия остановилась между ними, и её взгляд скользнул по их лицам — одинаковым, как две маски, с мягкими чертами, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки, со слегка приоткрытыми губами, через которые они бесшумно дышали. Её взгляд опустился ниже — по их грудям, гладким и бледным, по их животам, где мышцы слегка напрягались от её взгляда, по их бёдрам, по их членам, которые уже начали подниматься, становясь твёрже, горячее, готовыми. Она облизнула губы — её язык медленно, почти лениво скользнул по нижней губе, и видела, как она наслаждалась этим моментом, как она вдыхала их запах: запах молодых тел, смешанный с минеральной водой, с маслом, с возбуждением, которое витало в воздухе, делая его густым, тягучим, почти осязаемым. Она стояла между ними, и чувствовала, как её присутствие заполняло пространство, как она брала их взглядом, как она оценивала их, как она выбирала. И знала, что она не будет ждать, что она возьмёт то, что хочет, как только почувствует, что готова. Её пальцы слегка дрожали, когда она подняла руку, чтобы коснуться их, и видела, как она задерживалась на мгновение, позволяя себе насладиться этим ожиданием, этим моментом, когда всё ещё впереди. Она была красива в этот момент — сильная, властная, уверенная, и чувствовала, как её уверенность передавалась мне, как она становилась частью меня, как она помогала мне чувствовать себя сильнее, свободнее, живее. Смотрела на неё, и знала, что мы обе — часть этого, часть этого круга, часть этой ночи, которая принадлежала нам. Она сделала шаг вперёд, и чувствовала, как её тело напрягалось в ожидании, как она готова взять их, как она готова стать частью этого танца, этого ритуала, этой ночи, которая навсегда останется с нами.

— Хочу попробовать их на вкус, — сказала она, и её голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, которая появляется у неё, когда она возбуждена. Слышала, как её слова отдавались в моей груди, как они проникали в меня, как внутри меня разливался жар, смешанный с предвкушением.

Она опустилась на колени перед ними — плавно, как будто её ноги сами согнулись, подчиняясь желанию. Видела, как её руки скользили по их бёдрам, как она касалась их кожи, тёплой, влажной, как её пальцы сжимали их ягодицы, притягивая их ближе к себе. Она взяла в рот член Луция, и видела, как её голова наклонялась, как её губы смыкались вокруг его головки, как она обводила её языком по кругу, пробуя его на вкус.

Близнецы стояли неподвижно, но видела, как их дыхание становилось глубже, как их груди поднимались и опускались в такт дыханию, как их члены напрягались от её прикосновения. Луций прикрыл глаза, и слышала, как он выдыхал — тихо, почти беззвучно, но чувствовала этот выдох в своей груди, как будто он касался меня, как будто чувствовала его член у себя во рту.

Корнелия сосала его медленно, с явным наслаждением, и видела, как её голова двигалась в ритме, как её язык скользил по его стволу, как она брала его глубже, принимая его почти до основания. Её пальцы сжимали его ягодицы, и слышала, как она стонала — тихо, сдавленно, — и чувствовала, как этот стон отдавался у меня в груди, как он смешивался с моими собственными стонами, которые сдерживала, но не могла остановить.

Бёдра сжимались, влажность между ними становилась почти невыносимой, пульсирующей в такт моему сердцу, и соски твердели от одного только зрелища, которое разворачивалось передо мной — их языки, их губы, их пальцы, их стоны, их тела, сливающиеся в едином танце. Чувствовала, как внутри меня поднимался жар, как он разливался по моим венам, как он заполнял каждую клетку моего тела, требуя выхода. Тело требовало прикосновения — каждая клетка, каждый нерв, каждая мышца кричали о том, чтобы их коснулись, чтобы их взяли, чтобы их утолили. Пальцы сжимали край бассейна, мрамор холодил ладони, контрастируя с жаром, который разливался внутри меня. Смотрела, как они двигались, как их языки работали вдоль стволов, как их губы сжимались вокруг головок, как их пальцы скользили по бёдрам, по ягодицам, притягивая их ближе. Хотела присоединиться к ним, хотела попробовать их на вкус, хочу чувствовать их пульсацию у себя во рту, хотела знать, что это такое — быть частью этого танца, этого ритуала, этой ночи, которая принадлежала нам.

Поднялась из воды. Она стекала по моему телу — по груди, по животу, по бёдрам, оставляя влажные следы на коже, которые блестели в свете масляных ламп, отражая их золотистый свет. Капли воды срывались с волос и пальцев, падали на мрамор; слышала, как они ударялись о камень, как этот звук смешивался с моим дыханием, с их стонами, с влажным звуком их ртов, с шипением масляных ламп, с шелестом шёлка, с ночным ветром, доносящимся из сада. Шаг на мраморный край — прохладный воздух коснулся моей мокрой кожи, смешался с тёплым паром, поднимающимся от бассейна, и чувствовала, как он делал мои соски ещё более твёрдыми, как он заставлял мою кожу покрываться мурашками, как он пробуждал во мне что-то новое, что-то, что не знала раньше. Стояла перед ними, обнажённая, мокрая, готовая, и чувствовала, как их взгляды касались моей кожи, как они скользили по моему телу, как они оценивали меня, как они желали меня.

Шаг к ним — ступни коснулись мрамора, и я стала частью этой сцены, опустившись на колени рядом с Корнелией. Холод камня проникал сквозь кожу коленей, но почти не чувствовала его — всё моё тело горело, каждая клетка пульсировала в такт сердцу. Её дыхание касается моей щеки, слышу, как она дышит, беря Луция глубже — влажный, ритмичный звук её рта смешивается с моим дыханием, с тихим шипением масляных ламп, с шелестом шёлка, с запахом масла, пота и цветов, доносящихся из сада. Протягиваю руку и касаюсь его лица — его кожа горячая, влажная, и чувствую, как он вздрагивает от моего прикосновения. Поворачиваю его лицо к себе, и его глаза — зелёные, как море в солнечный день, — смотрят на меня, ждут, принадлежат мне. В них нет страха, только покорность и желание, которые чувствую кожей, когда он смотрит на меня, когда он отдаёт себя мне без остатка. Его дыхание становится глубже, когда касаюсь его, и знаю, что он готов сделать всё, что скажу.

Наклоняюсь и беру его в рот. Его член скользит по моему языку — вкус солёный, тёплый, живой, с лёгким оттенком минеральной воды, которая всё ещё осталась на его коже после бассейна. Чувствую, как он пульсирует у меня во рту, как становится твёрже, горячее, как его головка касается моего нёба, как он заполняет меня, как беру его глубже, чувствуя, как он касается моего горла. Его кожа гладкая, натянутая, и чувствую, как каждая жилка бьётся в такт его сердцу, как его пульс учащается, когда сжимаю губы вокруг него, создавая вакуум. Слышу, как он стонет, когда начинаю двигаться — медленно, ритмично, вбирая его в себя, чувствуя, как он наполняет мой рот, как беру его в себя, как он становится моим. Его пальцы касаются моих волос, но он не смеет их сжимать — ждёт моего разрешения, ждёт, когда позволю ему потерять контроль, ждёт, когда скажу ему, что он может кончить. Ускоряюсь, чувствуя, как его член скользит по моему языку, как он касается моего нёба, как беру его глубже, как чувствую его пульсацию у себя в горле. Поднимаю глаза и вижу, как Корнелия смотрит на меня, как она улыбается, как она одобряет меня, как она принимает меня. Её взгляд говорит мне, что делаю всё правильно, что я — часть этого, часть этого круга, часть этой ночи, которая принадлежит нам. И знаю, что этот момент останется со мной навсегда — как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри тебя, становясь частью тебя. Продолжаю сосать его, чувствуя, как он дрожит, как он приближается к концу, как он готов отдать мне всё, что у него есть. И знаю, что когда он кончит, буду готова принять его, буду готова взять его, буду готова сделать его своим.

Корнелия взяла Тита, и чувствовала, как её дыхание касалось моей щеки, как она стонала, когда брала его глубже. Слышала, как она сосала его, как её язык скользил по его стволу, и чувствовала, как этот звук смешивался с моим собственным дыханием, с моими собственными стонами, когда брала Луция глубже, когда чувствовала, как его член касался моего горла.

Ливия и Клавдия присоединились к нам. Видела, как они выходят из воды, как их обнажённые тела блестели в свете ламп, влажные и гладкие, как они опускались на колени рядом с нами. Ливия взяла в рот члена Тита, и видела, как её голова двигалась в ритме, как её пальцы сжимали его ягодицы, притягивая его ближе, как она сосала его глубоко, принимая его почти до основания. Её щёки втягивались, и слышала, как Тит стонал — громче, чем раньше, как его пальцы сжимали её волосы, как он терял контроль, как его тело напрягалось от её прикосновения.

Клавдия опустилась на колени сзади меня, и чувствовала, как её руки скользили по моей спине, по моим бёдрам, как она прикасалась к моей коже, мокрой и горячей. Её пальцы скользили по моей влажной плоти, и вздрогнула от её прикосновения, чувствуя, как по моему телу пробегала дрожь. Она гладила меня, не отрываясь от того, что делала, её пальцы скользили по моему клитору, массируя его, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, которая становилась всё выше, всё сильнее.

Сосали их по очереди, переключаясь, пробуя их обоих, сравнивая их вкус, их текстуру, их пульсацию. Брала Луция, потом Тита, потом снова Луция, и чувствовала, как они становились всё более возбуждёнными, как их дыхание становилось прерывистым, как они пытались сдержать себя, но не могли. Чувствовала, как их члены пульсировали у нас во рту, как они становились горячее, твёрже, как они готовы кончить.

Корнелия взяла Тита глубоко, её голова двигалась быстрее, она сосала его с явным наслаждением, не скрывая своей страсти, не сдерживая себя. Её губы сжимались вокруг его ствола, язык работал вдоль всей длины, обводя головку, проникая в каждую складку, и слышала, как она стонала — низко, протяжно, — когда он входил в неё глубже, касаясь её горла. Её стоны отдавались в моей груди, смешивались с моими, с моим дыханием, с влажным звуком её рта, который наполнял комнату, который проникал в меня, заставляя моё тело сжиматься в ответ. Смотрела, как она сосала его, как она наслаждалась этим, как она брала его в себя, как она делала его своим, и знала, что мы все — часть этого, часть этого круга, часть этой тайны, которая навсегда останется с нами.

Клавдия продолжала касаться меня: её пальцы скользили по моему клитору, массируя его, дразня меня, заставляя моё тело выгибаться навстречу её рукам, её прикосновениям, её ритму. Она знала, когда ускориться, когда замедлиться, когда нажать чуть сильнее, и чувствовала, как внутри поднималась волна, выше, сильнее, захватывая, унося контроль, заставляя моё тело дрожать, сжиматься, выгибаться. Слышала, как она дышала, как её дыхание становилось глубже, когда я чувствовала, что приближаюсь к краю, теряю себя в этом ощущении и позволяю ей вести меня, как позволяла ей быть моей, как позволяла ей брать меня.

Сервилия поднялась из воды последней. Она вышла на мраморный край — вода стекала по её хрупкому телу, по узким бёдрам, по маленькой, твёрдой груди, по тонким рукам, оставляя влажные дорожки, которые блестели в свете масляных ламп. Её кожа была бледной, почти прозрачной, и видела, как капли воды стекали по её изгибам, как они блестели на её ключицах, на её сосках, которые уже затвердели от возбуждения. Она подошла к нам, опустилась на колени рядом с Ливией, протянула руку и коснулась лица Тита, поворачивая его к себе. Её пальцы были нежными, но чувствовала в них ту же сталь, которая была в ней всегда — она хотела его, хотела попробовать его, хотела почувствовать его на своём языке, и она не собиралась ждать. Она наклонилась, и видела, как её губы коснулись его губ, как она целовала его, как её язык проникал в его рот, пробуя его на вкус, смешивая своё дыхание с его. Чувствовала, как она дрожала, когда он касался её, как она отдавалась этому моменту, как она позволяла себе утонуть в нём. И знала, что эта ночь ещё не закончена, что мы ещё не взяли всё, что хотели, что впереди нас ждёт ещё много таких моментов, которые останутся с нами навсегда, как татуировка на коже, как шрам, который никогда не заживёт до конца.

— Я тоже хочу, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти как у ребёнка, но в нём слышалась сталь. — Хочу почувствовать, как они кончают.

Она взяла в рот члена Тита, и видела, как её губы смыкались вокруг его головки, как она сосала его, как её язык работал вдоль его ствола. Она была миниатюрной, почти хрупкой, и её тело казалось особенно маленьким рядом с его огромным членом, который почти полностью исчезал у неё во рту. Её щёки втягивались, и слышала, как она стонала, как она брала его глубже, как она отдавалась этому полностью.

Луций начал дрожать у меня во рту. Едва заметное напряжение зародилось где-то в глубине его тела — чувствовала это по тому, как его мышцы слегка напряглись, как его дыхание на мгновение замерло, как будто он пытался остановить то, что уже нельзя было остановить. Оно медленно поднималось вверх, проходя через его бёдра, через живот, через грудь, пока не достигло его члена, который пульсировал у меня на языке. Чувствовала, как он становился твёрже, горячее, как его кожа натягивалась, как каждая жилка вздувалась и билась в такт его сердцу — быстро, сильно, как будто он хотел вырваться из моих губ, как будто его тело требовало освобождения. Пульс учащался под моим языком, бился неровно, как будто его сердце колотилось где-то в горле, пытаясь найти выход, пытаясь добраться до меня.

Его дыхание становилось прерывистым — слышала его сквозь влажный звук моего рта, слышала, как он пытался вдохнуть, но воздух застревал у него в горле, как он задыхался от напряжения, которое нарастало внутри него. Пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя следы, руки дрожали от напряжения, которое он пытался сдержать. Глаза закрылись, ресницы дрожали, голова запрокинулась назад, открывая его шею — длинную, напряжённую, с кадыком, который двигался, когда он сглатывал, пытаясь справиться с собой. Он пытался сдержать себя — чувствовала это по тому, как его мышцы напряжены, как его челюсть сжата, как он задерживает дыхание, как он борется с собой, чтобы не кончить раньше времени. Но знала, что он не сможет. Чувствовала, как его тело сдавалось, как он переставал бороться, как он позволял себе утонуть в этом ощущении, отдаваясь мне полностью.

Ускорилась — двигала головой быстрее, глубже, заставляя его член скользить по моему языку, касаться моего нёба, входить в моё горло. Мои губы сжимались вокруг его ствола, создавая вакуум, втягивая его в себя, принимая полностью. Чувствовала, как его тело напрягалось, как его бёдра начинали дрожать, как он почти терял контроль. Его тело напрягалось всё сильнее, и развязка была уже близко — чувствовала это по тому, как его член пульсировал у меня во рту, как он становился ещё более напряжённым, ещё более горячим, как его пульс бился у меня под языком, как будто его сердце колотилось у меня в горле. Чувствовала этот момент — момент, когда его тело сдавалось, когда он переставал бороться, когда он позволял себе утонуть в этом ощущении, когда он отдавал мне всё, что у него есть, без остатка. И знала, что он мой — полностью, безоговорочно, навсегда. Продолжала сосать его, чувствуя, как его дыхание становилось всё более прерывистым, как его тело дрожало от напряжения, как он готов кончить в любой момент. И когда он наконец кончил, чувствовала, как его сперма заполняла мой рот, горячая и густая, как она стекала по моему языку, по моему горлу, как она становилась частью меня, как принимала её в себя, как делала её своей. Продолжала сосать его, пока он не кончил до конца, пока не взяла всё, что он мог дать, пока его тело не расслабилось, пока он не выдохнул с облегчением, как будто он держал этот воздух в себе всю свою жизнь.

Его сперма заполнила мой рот внезапно, горячо, густо — она ударила по языку, как тёплая волна, и заполнила рот до краёв, обволакивая нёбо, затекая под язык, касаясь зубов. Вкус был сложным, живым — солёный, с лёгкой горчинкой, которая появлялась на кончике языка, и сладковатым оттенком, который проступал, когда задерживала её на языке чуть дольше, позволяя ей растекаться. Текстура была густой, скользкой, тёплой — как мёд, но жидкой, как вода, и она стекала по моему языку, по нёбу, по горлу, и глотала, чувствуя, как она становилась частью меня, как она согревала меня изнутри, как она проникала в меня, оставляя свой след где-то глубоко внутри. Чувствовала, как она заполняла меня, как она смешивалась с моей слюной, становясь единым целым, и продолжала глотать, пока он кончал, пока его сперма не перестала течь.

Он вздрагивал, когда кончал — его тело содрогалось, бёдра дёргались, пальцы сжимались в кулаки, а затем расслаблялись, когда волна удовольствия проходила через него. Дыхание становилось прерывистым, выдох — долгим, шумным, с облегчением, как будто он держал этот воздух в себе всю свою жизнь, как будто он ждал этого момента вечность. Чувствовала, как его член пульсировал у меня во рту, как он становился мягче с каждым ударом сердца, как его тело ослабевало, как он отдавал мне всё, что у него есть, без остатка. Он ослабевал, член начинал опадать во рту, тело становилось мягче, тяжелее, и продолжала сосать его, не спеша, чувствуя, как каждый его вздох становился глубже, как он постепенно приходил в себя после того, как отдал мне всё.

Медленно выпустила его изо рта — его член скользнул по моим губам, оставляя влажный, тёплый след. Облизнула губы, чувствуя оставшийся вкус, смешанный с моей слюной, и подняла глаза на него. Он смотрел сверху вниз, его зелёные глаза были полузакрыты, дыхание глубокое, но уже ровное, его тело расслабленно, как после долгого, тяжёлого пути. В его взгляде была благодарность, покорность, уважение — не слова, а ощущение, которое касалось меня, проникало под кожу, говорило мне всё, что хотела услышать. Чувствовала, как его взгляд оставался на мне, как он говорил мне: «я твой, я сделал это для тебя, я отдал тебе всё». И знала, что этот момент останется со мной навсегда, как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри тебя, становясь частью тебя.

Взгляд упал на Тита. Он стоял рядом, глаза широко открыты, тело напряжено, член всё ещё твёрд и пульсирует, блестящий от влаги, ещё не успевший опасть. Его грудь поднималась и опускалась, капли пота стекали по его животу, смешиваясь с маслом, которое блестело на его коже. Он смотрел на Корнелию, которая сосала его, и его дыхание сбивалось, пальцы сжимались в кулаки, мышцы на животе вздувались, когда он пытался сдержать себя, но уже не мог. Его глаза были полузакрыты, и видела, как он боролся с собой, как его тело требовало разрядки, но он держался из последних сил, подчиняясь нашему приказу. Но когда Корнелия ускорилась, когда её язык стал более настойчивым, он больше не мог сдерживаться.

Он кончил внезапно, сильно — сперма вырвалась из него горячими, густыми струями, падая на лицо Корнелии, покрывая её щёки, губы, подбородок. Она закрыла глаза, улыбнулась, позволяя ему покрыть её лицо, чувствуя его тепло на своей коже. Её голова слегка откинулась назад, когда она принимала его сперму, и видела, как она наслаждалась этим моментом, как она впитывала его в себя, как она делала его частью себя. Она облизнула губы, пробуя его вкус, и осталась сидеть на коленях, не вытираясь, с лицом, покрытым спермой, блестящим в свете масляных ламп. Её кожа сияла, и она была прекрасна в этот момент — сильная, принимающая, открытая. Её взгляд встретился с моим — улыбнулась ей, и она улыбнулась мне, и в этой улыбке было всё: принятие, понимание, сестринство, рождённое этой ночью. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи, которая принадлежала нам.

Близнецы стояли перед нами — их тела дрожали от остаточного напряжения, члены начинали опадать, но они держались прямо, их глаза смотрели на нас с благодарностью и покорностью, с тихой усталостью и удовлетворением. Их дыхание становилось медленнее, и видела, как напряжение уходило из их мышц, как они расслаблялись, зная, что сделали всё, что мы хотели. Вкус Луция всё ещё был во рту — солёный, тёплый, живой, — и внутри разливалось удовлетворение, глубокое, полное, как будто наконец нашла то, что искала, как будто этот момент был тем самым, ради которого стоило ждать, стоило бояться, стоило идти. Смотрела на Корнелию, на её лицо, покрытое спермой Тита, и знала, что мы обе — часть этого, часть этого круга, часть этой тайны, которая навсегда останется с нами. Смотрела на Ливию, на Клавдию, на Сервилию, и чувствовала, как мы все становимся ближе, как делим это мгновение, как становимся сёстрами по тайне.

Близнецы по-прежнему ждали следующего приказа. Их ошейники блестели в свете ламп, и видела имена, вырезанные в металле: Луций и Тит. Смотрела на их лица, стараясь запомнить выражение каждого.

Корнелия медленно поднялась с колен, и видела, как она проводила пальцами по своему лицу, собирая сперму Тита, которая всё ещё блестела на её коже. Она поднесла пальцы к губам, и видела, как её язык скользнул по ним, как она пробовала вкус, как она закрывала глаза от удовольствия. Она облизала каждый палец медленно, тщательно, как будто пробовала самое изысканное блюдо, и чувствовала, как этот жест отдавался у меня в груди, как он проникал в меня, как он разжигал во мне что-то тёплое и влажное.

Она опустилась на колени перед близнецами и взяла в рот член Луция — уже полумягкий, но всё ещё влажный от моей слюны. Видела, как она провела языком по всей его длине, облизывая его так, как облизывают ложку после мёда, не торопясь, пробуя каждый оттенок вкуса, который остался на его коже. Видела, как её губы сжимались вокруг его головки, как она вбирала в себя последние капли, как она сосала его, пока он не становился совсем чистым. Она сделала то же самое с Титом, и видела, как её язык скользил по его стволу, собирая остатки, его собственной спермы и её слюны, смешанные вместе.

Она облизала свои руки — сначала одну, потом другую, — и видела, как её язык скользил по её пальцам, по ладоням, по запястьям. Она облизывала их с той же медленной, ленивой грацией, с которой она делала всё остальное, и чувствовала, как внутри меня разливалось странное, почти гипнотическое спокойствие.

Она подняла голову, облизнула губы и улыбнулась — той широкой, открытой улыбкой, которая делала её лицо почти мальчишеским, почти невинным, несмотря на то, что оно всё ещё блестело от спермы.

— Вкусные рабы, — сказала она, и её голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, которая появляется у неё, когда она довольна. — Я бы съела их ещё раз.

Взгляд упал на неё — на её улыбку, на блестящие губы, на её глаза, в которых отражался свет масляных ламп, и внутри разлилось тепло. Не просто удовлетворение — нежность, принятие, странное чувство, что наконец нашла своё место, что здесь, среди них, именно там, где должна быть. Близнецы всё ещё стояли поблизости, молчаливо ожидая, когда им позволят уйти. Свет ламп скользил по металлическим ошейникам.

Их молодые, красивые лица, их глаза, смотревшие с благодарностью и покорностью, — в них не было ни тени сопротивления, только принятие, только доверие. Они отдали нам всё, что могли, и теперь стояли перед нами, ожидая, когда мы отпустим их. И я вдруг ясно поняла: всё, чего так боялась и так долго ждала, уже произошло.

Ливия подошла, обняла меня, её руки скользнули по моей спине, и чувствовала, как она прижималась ко мне, как её тепло передавалось мне, как она делила со мной это мгновение. Слышала её голос — тихий, мягкий, но в нём всё ещё звучала та сталь, которая была в ней всегда. Мы были сёстрами — не только по крови, но по тайне, по желанию, по этой ночи, которая принадлежала нам. И знала, что это только начало.

— Они тебе понравились, сестрёнка?

Смотрела на близнецов, на их неподвижные тела, в их глаза, обращённые к нам, и улыбалась.

— Да, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, с ноткой удовлетворения. — Они прекрасны.

Глава 4. Омолаживающий крем

Корнелия ждала нас в атриуме своего дворца. Я замерла на пороге: впервые оказалась в этом доме. Он был огромным, как целый мир — мраморные колонны поднимались к высокому потолку, расписанному фресками, изображающими сцены из «Энеиды»: боги, герои, битвы и любовные утехи. В центре атриума, под квадратным отверстием в крыше, сиял имплювий — неглубокий бассейн, в котором отражались звёзды, зажигающиеся на вечернем небе. Вокруг него, в больших глиняных вазонах, росли розы и лаванда, и их запах смешивался с ароматом старого камня и воды, создавая особую атмосферу, знакомую лишь домам самых знатных патрициев.

Корнелия стояла перед нами, и я сразу узнала её ленивую, загадочную улыбку. На ней была короткая туника из полупрозрачного шёлка цвета слоновой кости, которая открывала её сильные ноги и плечи, почти не скрывая грудь. Её тёмные волосы были собраны в простой, небрежный узел, из которого выбивались тяжёлые пряди, и в свете масляных ламп её кожа казалась золотой, как мёд.

— Девушки, — сказала она мягко, но в голосе слышалась знакомая сталь. — Я рада, что вы пришли. У меня есть для вас нечто особенное. Думаю, вам понравится.

Мы переглянулись — Ливия, Клавдия, Сервилия и я. Меня охватило знакомое предвкушение. Я знала, что Корнелия не стала бы звать нас просто так — она всегда придумывала нечто такое, от чего сердце начинало колотиться, а кровь горячела.

Она повела нас через перистиль: колонны обрамляли внутренний двор, среди кустов жасмина тихо журчал фонтан. Мы прошли мимо нескольких дверей, скрытых тяжёлыми портьерами. Воздух становился прохладнее, запах роз сменялся запахом камня и ладана. Коридоры сужались, свет мерк, и я чувствовала, как мы уходили всё глубже, в самую сердцевину этого огромного дома.

Корнелия остановилась у массивной деревянной двери, украшенной бронзовыми вставками. Она приоткрыла её, пропуская нас внутрь, и мы оказались в небольшом тёмном помещении, откуда узкий проход вёл к главному залу. Вдоль стен висели тяжёлые шторы из тёмно-красного шёлка, и сквозь них пробивался свет, рисуя длинные полосы на каменном полу. Пахло нагретым маслом, вином и чем-то ещё — сладким, густым, почти осязаемым.

Корнелия повернулась к нам и приложила палец к губам. В полутьме блеснули её глаза. На губах играла знакомая, почти хищная улыбка. Мы затаили дыхание, и она осторожно отодвинула край шторы, делая нам знак подойти ближе.

Я прильнула к щели. Сердце колотилось где-то в горле. За шторами открывался большой зал — роскошный, освещённый десятками масляных ламп, которые висели на серебряных цепях под сводами. Мраморные колонны поднимались вверх, украшенные золотым орнаментом, и между ними были расставлены широкие ложа, покрытые мехами и шёлком. В центре зала находился небольшой фонтан, и журчание воды смешивалось с приглушёнными голосами, доносившимися от лож.

На ложах расположились трое мужчин. Двоих я узнала сразу, третий показался знакомым.

Первый был братом Корнелии. Видела его и на Форуме, и в театре, и на улицах Рима. Он всегда привлекал внимание своей красотой, и я понимала почему. Его звали Публий Корнелий. Ему было двадцать пять лет, и в Риме его считали одним из самых красивых молодых патрициев. Его тёмные, почти чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми, слегка вьющимися прядями, обрамляя лицо с чёткими, почти скульптурными чертами: высокие скулы, тонкий прямой нос, чувственные губы, сейчас чуть приоткрытые. Его глаза, тёмно-карие, почти янтарные, были полузакрыты, но я видела, как они блестели в свете ламп. Его тело было мускулистым, но не грубым — широкие плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, потемневшими от возбуждения, плоский живот с едва заметными контурами мышц, узкая талия и длинные, сильные ноги. Его член был длинным, прямым, с розоватой, блестящей головкой, которая пульсировала от слюны рабыни. На его левом бедре я заметила старый, белый шрам — след от меча или, возможно, от дикого зверя на охоте. Он лежал, откинувшись на подушки, и его тело было расслабленным, но я видела, как его пальцы сжимались в кулаки, когда рабыня сосала его.

Второй был женихом Ливии. Я знала его в лицо и никогда не думала, что буду рассматривать его так близко. Звали его Марк Антоний Сервий. Ему было двадцать четыре. Он был сыном сенатора Сервия, и его красота была холодной, почти ледяной — той аристократической красотой, которая сразу выдаёт его происхождение. Его золотистые волосы были коротко стрижены и блестели в свете ламп, а его глаза цвета морской волны смотрели на мир с ленивым, надменным спокойствием. Его лицо было правильным, как у греческой статуи, — чёткая линия челюсти, прямой нос, полные губы, которые сейчас были сжаты в лёгкой усмешке. Его тело было стройным, с длинными ногами и узкими бёдрами, но плечи были широкими, и я видела, как при движении под бледной кожей перекатывались мышцы. На его груди почти не было волос — только лёгкая, едва заметная дорожка, которая спускалась к животу. Его член был толстым, с тёмной, налитой головкой, которая пульсировала в такт его сердцу. Он лежал на боку, опираясь на локоть. Поза казалась ленивой, но даже в этой небрежности угадывалась привычная власть римского патриция.

Третий был мне мало знаком. Я замечала его прежде, но мы ни разу не разговаривали. Его звали Гай Клавдий, и он был другом Публия Корнелия, сыном сенатора Клавдия. Ему было двадцать шесть лет, и он был самым высоким из них — выше Публия, выше Марка. Его тёмные, почти чёрные волосы падали на лицо, и я видела, как они слегка прилипли к его вискам от пота. Его лицо было более жёстким, чем у остальных, — резкие скулы, тонкие губы, волевой подбородок, покрытый лёгкой щетиной. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них светилось то же дикое, звериное возбуждение, которое я заметила у галла в первую ночь. Его тело было мускулистым, по-спортивному сухим, с широкой грудью, покрытой тёмными волосами, и узкой талией. Его ноги были длинными и сильными, и я видела, как мышцы напрягались на его бёдрах, когда он двигался. Его член был длинным, с бледной, почти белой головкой, которая блестела от слюны рабыни, и я видела, как он пульсировал, когда девушка брала его глубже.

У каждого из них было по две рабыни — всего шесть девушек, и каждая была прекрасна. Я разглядывала их с жадным любопытством. Они были молодыми, стройными, их кожа блестела в свете масляных ламп, и они двигались с той же покорной, но уверенной грацией, которая была у рабов в доме Сервилии.

Две рабыни Публия Корнелия расположились по обе стороны от него. Одна из них была высокой, с кожей цвета тёплого мёда и длинными тёмными волосами, которые падали на её плечи, касаясь его бёдер. Её тело было гибким, как у танцовщицы, с тонкой талией и округлыми бёдрами, и я видела, как она сосала его член, её голова двигалась в медленном, ритмичном движении. Её язык обводил головку, её губы сжимались вокруг ствола, и я видела, как она брала его глубже, заставляя его стонать. Вторая была невысокой и пышной, с бледной кожей, высокой грудью и мягким животом. Светлые волосы были собраны в узел. Она сидела на его бёдрах, касаясь пальцами его груди, его сосков, его живота, пока первая сосала его член. Её глаза были голубыми, почти прозрачными, и она смотрела на него с обожанием, которое делало её ещё более прекрасной.

У Марка Антония Сервия тоже было две рабыни. Одна из них была рыжей, с огненными волосами, которые падали на её плечи, и зелёными глазами, которые блестели в свете ламп. Её тело было стройным, с длинными ногами и тонкой талией, и я видела, как она сосала его член с уверенной сноровкой. Её язык работал вдоль его ствола, её пальцы сжимали его яички, и я видела, как он вздрагивал от её прикосновения. Вторая рабыня была смуглой, с кожей цвета полированного дерева и тёмными, почти чёрными волосами. Её тело было более мускулистым, с сильными руками и ногами, и она стояла на коленях рядом с ним, касаясь пальцами его груди, его сосков, его живота, пока первая сосала его член. Её глаза были карими, почти чёрными, и смотрела она на хозяина неотрывно.

У Гая Клавдия было две рабыни. Одна из них была блондинкой, с волосами цвета спелой пшеницы и голубыми глазами, которые смотрели на него с обожанием. Её тело было тонким, почти хрупким, с маленькой грудью и узкими бёдрами, но я видела, как она сосала его член с той же страстью, которая была в ней всё это время. Её губы сжимались вокруг его головки, её язык обводил её по кругу, и я слышала, как она стонала, когда он двигался внутри её рта. Вторая была темноволосой, с карими глазами и телом, которое было более полным, с округлыми бёдрами и высокой грудью. Она сидела на его бёдрах, касаясь пальцами его живота, его груди, его губ, и я видела, как она проводила пальцами по его члену, когда первая рабыня сосала его, заставляя его стонать от нетерпения.

Не могла отвести взгляда. Ливия коснулась моего плеча и наклонилась к уху. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом:

— Смотри, — шепнула она с непривычным напряжением, словно и сама не знала, чего ждать. — Он будет моим мужем через месяц.

Я смотрела на Марка Антония Сервия, на его красивое лицо, на его длинные ноги, на его член, который пульсировал во рту рыжей рабыни. Любопытство смешивалось с лёгкой тревогой. Он был прекрасен, но в его ленивой, надменной позе было что-то, что заставляло меня сомневаться. Он был хозяином положения, и я чувствовала, как его власть распространялась не только на рабынь, но и на всех, кто находился в этом зале. Посмотрела на Ливию. В свете ламп её лицо казалось мягким, почти уязвимым, и я невольно почувствовала к ней сочувствие. Она была моей сестрой, и она выходила замуж за этого человека. И она хотела увидеть, каков он в сексе.

Всё вокруг исчезло — зал, шёпот подруг за спиной, даже дыхание Ливии рядом со мной. Остался только этот хоровод плоти, словно ожившая фреска, написанная светом ламп и тенями на шёлке. Пальцы впивались в край шторы, дыхание стало поверхностным, и я не могла оторвать взгляда от того, что происходило на ложах, где золотистый свет ламп скользил по обнажённым телам.

Первым остановился Публий Корнелий. Он поднялся на локте, тёмные волосы упали на лицо, он откинул их назад, открывая высокий лоб, блестящий от пота. Оттолкнул голову высокой, смуглой рабыни, которая ласкала его. Член выскользнул из её рта, она издала тихий, разочарованный стон. Он взял её за подбородок, заставляя поднять лицо — карие глаза, глубокие, с тёплым янтарным отливом, смотрели с той же страстью. Он что-то сказал ей, и я не расслышала слов, но увидела, как она поворачивается и встаёт на четвереньки, как её тело выгибается. На коже поблёскивало масло, которое она нанесла раньше.

Публий обмакнул пальцы в чашу с маслом, стоявшую рядом с ложем. Масло было золотистым, густым, и оно стекало по его пальцам, когда он обмазывал свой член — медленно, с явным наслаждением, его рука двигалась по его стволу, делая его влажным и скользким. Его член был длинным, прямым, с розоватой головкой, которая уже начала набухать, становясь более тёмной, более напряжённой. Он встал на колени за смуглой рабыней, его член коснулся её ануса. Она вздрогнула. Он начал входить — медленно, с явным напряжением, заполняя её до основания. Она вцепилась в край ложа, сминая пальцами шёлк, она стонала — низко, протяжно, — когда он начал двигаться внутри неё, его бёдра сталкивались с её, создавая глухой, влажный звук, который смешивался с журчанием фонтана в центре зала.

Светловолосая рабыня Публия ждала рядом с ложем. Невысокая, пышная, с бледной кожей и высокой грудью, она поправила выбившуюся из узла прядь пшеничных волос. Голубые глаза не отрывались от хозяина. Когда Публий ненадолго отстранился от смуглой рабыни, светловолосая опустилась перед ним на колени и принялась ласкать его ртом. Он придерживал её за волосы, затем вновь повернулся к первой. Я заметила, как сбилось его дыхание.

Марк Антоний Сервий тоже обратился к своим рабыням. Сначала смуглая, с кожей цвета полированного дерева и тёмными, почти чёрными волосами, опустилась перед ним на колени и принялась ласкать его. Затем Марк подозвал рыжую. Её огненные волосы рассыпались по плечам, оттеняя бледную кожу с веснушками, а зелёные глаза блеснули в свете ламп. По его приказу она встала на четвереньки. Он обмакнул пальцы в чашу с маслом, стоявшую рядом с ложем, и действовал медленно, с привычной уверенностью. Рыжая на мгновение напряглась, потом расслабилась. Смуглая рабыня осталась рядом, касаясь его груди и плеч; тёмные пряди падали ей на лицо, обрамляя карие глаза.

Гай Клавдий последовал их примеру. Сначала темноволосая рабыня, стоя перед ним на коленях, ласкала его ртом. Затем она отступила. Блондинка опустилась на четвереньки, волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам. Гай обмакнул пальцы в чашу с маслом, смазал себя, расположился за ней и вошёл в неё. Темноволосая осталась рядом с ложем, не сводя глаз с хозяина.

А потом они начали меняться. Публий вышел из смуглой рабыни, член твёрдый и блестящий от масла и влаги. Перешёл к ложу Марка. Подошёл к рыжей рабыне, коснулся её волос, и она опустилась на четвереньки. Вошёл в её анус — она стонала, тело выгибалось. Марк перешёл к ложу Гая, взял блондинку, поставил на четвереньки, вошёл в её анус. Гай перешёл к ложу Публия, взял смуглую рабыню, вошёл в неё.

Патриции переходили от ложа к ложу, меняя партнёрш. Члены скользили в анусах рабынь, входили и выходили, ритмы менялись, подстраивались друг под друга. Публий входил в рыжую — бёдра сталкивались, её стоны тонули в общем шуме. Марк входил в блондинку — волосы разметались по подушкам, она стонала. Гай входил в смуглую — её тело выгибалось, стоны смешивались с его.

Публий поднял руку. Мужчины остановились, рабыни застыли в своих позах, и казалось, будто замер весь зал. Он отдал короткий приказ, и я не поняла слов, но видела, как рабыни поднимаются с лож, повинуются с той же мгновенной покорностью, с которой они делали всё в эту ночь. Они выстроились в ряд — шесть девушек на четвереньках, их тела блестели от масла и пота. Капли масла стекали по их спинам, по их бёдрам, по их грудям, которые колыхались при каждом вдохе. Лица выражали смесь боли и удовольствия, глаза полузакрыты, губы слегка приоткрыты, обнажая кончики языков. Бёдра слегка подрагивали от напряжения, пальцы сжимали край ложа, готовые к следующему приказу.

Мужчины снова обмазали свои члены маслом — погружали пальцы в чаши с золотистым, густым маслом, делая стволы скользкими и блестящими. Встали за рабынями. Дыхание становилось тяжелее.

Хоровод. Публий вошёл в первую рабыню — член скользнул в анус, она застонала. Он двигался — один, два, три толчка, — затем вышел и перешёл ко второй. Вошёл — она застонала, тело выгибалось. Перешёл к третьей. Марк следовал за ним. Гай замыкал круг. Их ритмы сливались, они входили и выходили, переходя от одной к другой, и зал наполнился единым, неровным ритмом. Стоны смешивались с криками рабынь.

Когда хоровод завершился, мужчины вышли из рабынь. Члены всё ещё твёрдые и блестящие от масла и влаги. Публий снова поднял руку — все замерли. Жестом приказал рабыням собраться в круг. Шесть девушек опустились на колени, соприкоснувшись спинами и обратив лица наружу. Они дышали тяжело, груди вздымались, кожа блестела от масла и пота. Капли стекали по спинам и бёдрам, собираясь на шёлке подушек. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты, дыхание прерывистое. Они ждали.

Мужчины встали вокруг. Взяли члены в руки, пальцы сжимались вокруг стволов. Начали двигаться — медленно, ритмично, с тем же нарастающим напряжением. Лица искажались от удовольствия, дыхание становилось прерывистым. Глаза прикованы к лицам рабынь, к открытым ртам, к языкам, слегка касавшимся губ.

Они кончали — сперма вырывалась, белая и густая, падая на лица рабынь, покрывая их щёки, губы, подбородки. Первым Публий — его сперма стекала по лицу смуглой рабыни. Вторым Марк — сперма падала на лицо рыжей, она улыбалась. Третьим Гай — сперма покрывала лицо блондинки.

Рабыни не спешили вытираться. Облизывали губы, пробуя вкус. Поворачивались друг к другу, начинали облизывать сперму с членов мужчин, вбирая каждую каплю. Языки скользили по стволам, собирая остатки. Они касались друг друга, делясь этим вкусом, лица становились влажными и блестящими от спермы, смешанной со слюной и потом.

Я смотрела на них. После всего увиденного меня охватило странное спокойствие. Ливия выдыхала рядом. При свете ламп её лицо казалось необычно мягким. Она не отрывала глаз от Марка.

— Ну что, — прошептала я, — каков твой жених?

Ливия не ответила сразу. Она всё ещё разглядывала Марка: его спокойное, уверенное лицо, расслабленную позу.

— Он хорош, — сказала она тихо, почти задумчиво. — Он очень хорош.

* * *

Мы бесшумно отступили от шторы. Корнелия жестом показала следовать за ней. Ноги всё ещё дрожали, сердце колотилось. Шли по тёмным коридорам. Шаги эхом отдавались от мраморных стен; Ливия всё ещё тяжело дышала, а Клавдия и Сервилия обменивались многозначительными взглядами.

Вошли в покои Корнелии — просторную комнату с фресками на стенах и широкими ложами, покрытыми шёлком и мехами. В лампадах тихо трепетало пламя. Я опустилась на подушки, всё тело гудело от увиденного, пальцы слегка дрожали, когда я брала чашу с вином.

Пили молча. Вино разливалось по венам, согревало, успокаивало бурю внутри. Ливия сидела рядом, погружённая в свои мысли.

— Это было невероятно, — произнесла Клавдия, и в охрипшем голосе слышалось восхищение.

— Прекрасно, — добавила Сервилия, облизывая губы.

Корнелия усмехнулась. В её глазах мелькнул знакомый хищный блеск.

— Это было только начало, — произнесла она мягко, но твёрдо. — Я приготовила для вас сюрприз. Не количеством, а качеством.

Я насторожилась. Корнелия хлопнула в ладоши, и из-за колонн вышел огромный темнокожий мужчина. У меня перехватило дыхание.

Он был колоссальным, почти двухметрового роста. В дверном проёме его голова едва не коснулась притолоки. Я никогда в жизни не видела такого мужчину. Плечи казались такими широкими, что могли бы задеть стены прохода, и при каждом его движении мышцы заметно перекатывались под кожей. Его руки были толстыми, как стволы молодых деревьев, с выступающими венами, которые вздувались на его предплечьях, и пальцы — длинными и сильными, с твёрдыми суставами.

Его кожа была тёмной, как полированное дерево, и она блестела в свете масляных ламп от масла, которым он был покрыт. Его грудь была мощной, и на ней не было ни единого волоска — только гладкая, блестящая кожа, которая натягивалась на его мышцах при каждом движении. Грудь мерно поднималась при каждом вдохе. Его живот был плоским, но на нём проступали чёткие контуры мышц, и я видела, как они двигались под его кожей, когда он делал шаг вперёд.

Его лицо было широким, с резкими чертами — высокие скулы, прямой нос, полные губы, которые были слегка приоткрыты, обнажая белые зубы. Глаза тёмные, почти чёрные, и в них светилась спокойная, почти звериная уверенность. Волосы коротко стрижены, почти как у солдата, и они были такими же тёмными, как его кожа, с лёгким седым отливом на висках.

Он был обнажён, и я не могла оторвать взгляда от его члена. Он был невероятных размеров — почти в локоть длиной, толщиной с мою руку. Я испытала одновременно страх и восхищение. Пока незнакомец стоял перед нами, его член оставался неподвижным, но под нашими взглядами постепенно начинал подниматься. Тело откликалось, бёдра невольно напрягались, влажность становилась почти невыносимой. Я смотрела на него, и внутри разливался жар, смешанный с предвкушением, пальцы сжимали край ложа.

Корнелия улыбнулась, довольная нашим молчаливым изумлением.

— Его зовут Амон, — произнесла она почти шёпотом, но с явной гордостью. — Он главная игрушка женщин нашего дома. Моя мать, мои тётушки и я — мы делим его между собой, когда нам это нужно. Он служит всем нам, и он знает, как угождать женщинам так, как никто другой. Он знает наши желания, слабости и тайны. Каждая из нас чему-нибудь его научила.

Не скрывая волнения, я продолжала разглядывать его. Он был не просто рабом — их общей тайной, их живой игрушкой, которую они передавали друг другу. Я смотрела на его тёмную кожу, на его мощное тело, на его член, уже начинавший подниматься. Бёдра сжимались, влажность становилась почти невыносимой.

Перевела взгляд на Ливию, Клавдию, Сервилию. В свете ламп их лица казались разными, но в глазах читалось одно и то же: восхищение и нетерпеливое любопытство. Что он умеет? Чему научили его женщины этого дома? Что ещё он покажет нам сегодня?

Корнелия подняла чашу с вином:

— За сладкую ночь, — произнесла она с привычной уверенностью. — За женщин нашего дома, которые знают, как брать то, что им принадлежит.

Мы подняли чаши.

Корнелия поставила чашу, поднялась с ложа. Её глаза скользили по Амону — по его мощному обнажённому телу, по его члену, уже начавшему подниматься, становясь твёрже, больше, почти пугающим. Она жестом подозвала его. Он подошёл бесшумно, как хищник.

Она обхватила его обеими руками, но ладоней едва хватало. Провела руками по всей длине. Он становился твёрже, горячее, на головке появилась блестящая капля. Она опустилась на колени перед ним, взяла в рот — медленно, с явным наслаждением, губы смыкались вокруг головки, язык работал вдоль ствола. Сосала всего несколько мгновений, затем отстранилась, облизнула губы и кивнула в сторону Клавдии.

Амон подошёл к Клавдии. Она сидела на краю ложа, ноги раздвинуты, тело блестело от масла и пота, глаза смотрели с той же смесью страха и желания. Протянула руку, коснулась его груди, скользнула пальцами по тёмной гладкой коже. Он опустился на колени, она направила его член к своему входу. Он вошёл медленно, глубоко, наполняя до краёв. Её тело выгнулось, она стонала, пальцы сжимали край ложа. Дыхание становилось прерывистым, когда он начинал двигаться внутри неё.

Затем Амон направился ко мне. Ещё шаг, и он оказался прямо передо мной. Масло поблёскивало на его тёмной коже, подчёркивая рельеф мышц. Капли масла медленно ползли по его груди, по животу, по бёдрам, собираясь в тяжёлые капли на конце члена, который был огромным. Он был тёмным, напряжённым, с набухшей головкой, блестевшей от влаги. Я невольно задержала дыхание. Он смотрел на меня спокойно, без напряжения. У меня задрожали губы. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, ровное, смешивавшееся с запахом масла, пота и мужского тела.

Его член коснулся моих губ — сначала головка, тёплая и гладкая, скользкая от масла. Я раскрыла рот, приняла его. Вкус солёный, тёплый, живой, с оттенком масла. Он заполнил меня медленно. Я сосала, чувствуя его пульсацию. Пальцы касались моих волос, он задерживал дыхание. Я ускорилась, чувствуя, как он становится твёрже, горячее, дыхание прерывистым, но я не торопилась — я хотела растянуть мгновение.

Следующей была Ливия. Она смотрела с той же смесью страха и желания, открыла рот, приняла его, руки сжимали его бёдра. После неё Амон подошёл к Сервилии. Её хрупкое тело содрогалось, она стонала, когда он входил в неё.

Меня не покидало чувство изумления. Мы были связаны этим моментом, этим мужчиной, служившим нам всем. Амон стоял перед нами — тёмное мощное тело, плечи, заполнявшие пространство, спокойная сила. Он принадлежал этому дому, его тайнам и его властным хозяйкам.

— Девушки, — тихо, но твёрдо сказала Корнелия, привлекая наше внимание. — Насчёт анала — сами решайте. Я к его размеру привыкла, мне нравится, это доставляет мне только удовольствие. Так что каждая решает сама.

Она замолчала, внимательно оглядела нас.

— Я предлагаю встать на колени, прогнуть спины и опереться на локти, — продолжила Корнелия уже мягче. — Он пройдёт вдоль нас по очереди — слева направо — и доведёт каждую до пика. Я пойду первой, за мной — Ливия, потом Валерия, Сервилия и Клавдия.

Мы поднялись с лож, встали на колени, выгнули тела, оперлись на локти. Прохладный воздух касался кожи; пахло вином, маслом и розами. Мы слышали дыхание друг друга.

В тишине слышалось, как Амон растирает масло ладонями. Он подошёл к Корнелии. Его руки легли на её бёдра — тёплые, сильные, уверенные. Я не видела происходящего, только слышала дыхание Корнелии. Её тело выгибалось, она стонала. Крик вырвался из неё — резкий, звонкий, отразился от стен, проник в меня, заставляя тело сжаться.

Потом он подошёл к Ливии. Положил руки ей на бёдра, притянул ближе. Она выдохнула, когда он вошёл — медленно, глубоко, наполняя до краёв. Её тело выгнулось, стоны нарастали.

Потом он подошёл ко мне. Его руки легли на мои бёдра; пальцы крепко сжали кожу. Его дыхание касалось спины. Член коснулся входа — и вошёл медленно, глубоко. Я чувствовала, как он заполняет меня, как его ствол скользит по стенкам. Он двигался — медленно, ритмично. Волна поднималась, тело дрожало. Он ускорялся, ритм становился быстрее, глубже. Я кончила — громко, открыто, тело выгнулось, и он продолжал двигаться внутри, растягивая удовольствие.

Амон перешёл к Сервилии. Его тёмные руки легли на её узкие бёдра; на фоне её бледной кожи этот контраст казался почти неправдоподобным. Она была хрупкой рядом с ним. Он вошёл медленно — она прикусила губу, сдерживая крик, но он вырвался. Пальцы впились в шёлк, дыхание сбилось. Она кончила быстро, но сильно, тело содрогнулось.

Амон перешёл к Клавдии. Её пышное тело встретило его иначе — она подалась назад, принимая сразу, выдохнула, когда он вошёл глубоко. Рыжие волосы разметались по спине, касаясь его тёмной груди. Она двигалась навстречу, стоны нарастали, заполняя комнату. Она кончила — громко, открыто, содрогаясь всем телом.

Он вышел из неё. Комнату накрыла тишина. Слышалось лишь наше тяжёлое дыхание.

— А теперь ещё один приз, — торжественно произнесла Корнелия. Она подняла пустую серебряную чашу. — Сперма Амона имеет лечебное, омолаживающее свойство. Это проверено женщинами нашего дома — моей матерью, моими тётушками, мной самой. Вы видели, как выглядит моя мать в свои сорок восемь. Никто не даёт ей больше тридцати. Я убеждена, что это благодаря его сперме. Она будто питает кожу, разглаживает морщины, возвращает молодость.

Слушала Корнелию с недоверчивым, почти благоговейным любопытством. Амон стоял перед нами, его член всё ещё напряжён.

Корнелия подошла к нему и поднесла чашу к его члену. Кивнула ему. Он взял свой член в руку, пальцы сжались вокруг ствола. Начал двигаться — медленно, ритмично. Его дыхание становилось глубже, тело напрягалось. Он кончил — сперма вырвалась, белая и густая, падая в чашу, наполняя её примерно на четверть.

Корнелия подняла чашу. Зачерпнула сперму рукой, поднесла к лицу, начала обмазывать кожу — как крем. Проводила пальцами по щекам, по лбу, по подбородку, втирая в кожу. Лицо стало влажным и блестящим.

— Попробуйте, — предложила она почти шёпотом. — Вы почувствуете, как это работает.

Я протянула руку. Её пальцы коснулись моей ладони, передавая часть спермы — тёплой, густой. Я зачерпнула пальцами, поднесла к лицу, начала втирать в кожу. Сперма касалась щёк, лба, подбородка, стекала по коже. Мне казалось, будто кожа оживает и молодеет прямо на глазах.

Ливия зачерпнула сперму, начала с мочек ушей, массируя круговыми движениями. Провела пальцами по линиям челюсти, по скулам, к вискам. Закрыла глаза и улыбнулась. Клавдия растёрла сперму в ладонях и медленными, ритмичными движениями начала наносить её на лицо. Сервилия нанесла на щёки, подбородок и длинную шею.

Мы стояли в кругу, обнажённые, лица влажные и блестящие. По щекам и шее стекали влажные дорожки. Я ощущала странное единство с этими женщинами, словно нас связала общая тайна. Мы улыбались — устало, свободно, без стеснения. Мы были голые, мокрые, покрытые спермой. И в этом не было ни стыда, ни фальши.

Глава 5. Игрушка для двоих

— Почему у всех подруг есть личные рабы для утех, а у нас нет? — спросила я у Ливии, когда мы сидели в моей комнате. Было любопытно. И, чего скрывать, немного завидно. Вспоминала Клавдию, которая всегда была в окружении своих рабов, Сервилию, которая могла позвать любого из них в любой момент, Корнелию, которая делила Амона с матерью и тётушками. И всё сильнее хотелось понять, почему мы с сестрой должны довольствоваться меньшим.

Ливия откинулась на подушки и искоса посмотрела на меня. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая была у неё, когда она вспоминала наш вечер с близнецами.

— Это просто, сестрёнка, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти задумчиво. — Мы живём с отцом. Ты знаешь, как он блюдёт нравы своих дочерей. Он следит за каждым нашим шагом, за каждым взглядом. Он не позволит нам иметь личных рабов для утех, потому что это было бы прямым нарушением его правил.

Слушала и понимала: отец был суровым и требовательным. Он никогда не позволил бы нам иметь рабов для личного пользования.

— А у подруг? — спросила я почти шёпотом.

Ливия вздохнула, и я видела, как её лицо стало мягче, почти уязвимым.

— У них всё иначе, — сказала она. — У Клавдии отца нет — он погиб, когда она была ещё девочкой. Теперь домом распоряжается она сама и может делать всё, что хочет. У Сервилии отец далеко — он правит Сицилией, и он редко бывает в Риме. Ей проще, она сама решает, что ей нужно. А у Корнелии отец на войне — он возглавляет легионы в Испании, и его нет уже несколько лет. Она стала хозяйкой своего дворца, и никто не указывает ей, что делать.

Теперь всё становилось понятнее. Подругам повезло больше: их отцы были далеко или их вовсе не было. Мы же — мы были под присмотром, под защитой, под контролем.

— А мы? — спросила я, и мой голос звучал с лёгкой горечью.

Ливия улыбнулась, явно предугадав мой следующий вопрос.

— У меня есть одна идея, — сказала Ливия и загадочно прищурилась. Она придвинулась ближе, и её голос стал тише, до шёпота, словно опасалась, что у стен есть уши. — Я договорилась с дядей.

Замерла, чувствуя, как внутри меня разливалось любопытство. Дядя — брат отца, человек, которого я видела всего несколько раз в жизни. Суровый, молчаливый, с изрезанным морщинами лицом и руками, покрытыми шрамами. Знала, что у него была школа гладиаторов на окраине Рима, но никогда не была там.

— С дядей? — переспросила я, не скрывая удивления. — О чём ты договорилась?

Улыбка Ливии стала шире. Ей нравилось держать меня в неведении.

— Он сейчас живёт в другом доме, в центре Рима, — сказала она. — В своей школе на окраине он появляется редко. Там есть управляющий, рабы, гладиаторы, но нет никого из семьи. И я предложила ему, что мы некоторое время поживём там и последим за порядком.

Смотрела на неё, и внутри разливалось странное тепло, смешанное с предвкушением. Школа гладиаторов. Без отцовского присмотра. Из семьи там будем только мы с Ливией.

— Он согласился? — спросила я, не скрывая нетерпения.

— Согласился, — кивнула Ливия. — Ему нужен кто-нибудь из семьи, кто присмотрит за хозяйством, пока он занят своими делами в городе. А нам нужна свобода. Это идеальное решение.

Предвкушение смешалось с лёгким страхом. Школа гладиаторов — это было нечто новое, нечто опасное, нечто, что могло изменить всё.

— А отец? — спросила я, и мой голос звучал с лёгкой тревогой. — Он согласится?

Ливия только усмехнулась.

— Отец думает, что мы будем под присмотром дяди, — сказала она, и в её голосе послышалась хитрая нотка. — Он не знает, что дядя живёт в другом месте. Для него мы просто помогаем родственнику. Это звучит благопристойно.

Смотрела на неё с восхищением. Ливия была умной. Она всегда находила выход из любой ситуации.

— Когда мы едем? — нетерпеливо спросила я.

Ливия расплылась в довольной улыбке.

— Завтра, — сказала она. — Собирай вещи, сестрёнка. Мы едем в школу гладиаторов.

⁂

Карета остановилась. Выглянула в окно. Школа дяди — «Ludus Cornelianus» — возвышалась передо мной, словно крепость. Казалось, даже за воротами чувствовался запах железа и пота. Высокие стены из грубого тёсаного камня поднимались вверх, укреплённые башнями по углам, с узкими бойницами, которые смотрели на дорогу пустыми глазницами. Чувствовала, как этот камень хранил тепло, как он был пропитан историями, которые не могла даже представить.

Мы вышли из кареты, и я вдохнула воздух. Он был другим — не таким, как в центре Рима, где пахло цветами, вином и дорогими духами. Здесь пахло землёй, потом, старым деревом и железом. Так пахло место, где мужчины жили, тренировались и готовились к боям, из которых не все возвращались. Вдохнула полной грудью: непривычный воздух казался грубым, но настоящим. Внутри разлилось странное тепло — смесь страха и возбуждения, которая заставляла моё сердце биться быстрее.

Главные ворота были распахнуты, и за ними открывался огромный внутренний двор, залитый утренним солнцем. Над воротами была выбита надпись на латыни: «LUDUS CORNELIANUS», а под ней — волк, терзающий поверженного врага. Знак, выбранный дядей для его школы. Смотрела на эту надпись и вспоминала, чьё имя ношу. Ливия подошла ко мне и взяла за руку.

У ворот стоял мужчина. Увидела его сразу — он был невысоким, но крепким, с седой, коротко стриженной головой и лицом, изрезанным морщинами. Его кожа была обветренной, загорелой, с мелкими белыми шрамами на скулах и на шее. Когда он подошёл к нам, заметила его руки — большие, жилистые, с выступающими венами и шрамами на костяшках, как у человека, который много лет держал в руках оружие. Он был одет в простую тунику, и чувствовала, что он был частью этого мира, как стены и арена за его спиной.

Он поклонился, и его серые глаза скользнули по нам, внимательные и оценивающие.

— Госпожи, — сказал он, и он говорил хрипло, с лёгкой сипотой, как у человека, привыкшего отдавать приказы. — Ваш дядя предупредил меня о вашем приезде. Меня зовут Авл. Я управляющий этой школы. Позвольте проводить вас.

Пошли за Авлом через двор. Гладиаторы провожали нас взглядами. Звуки тренировки — удары деревянных мечей, крики, тяжёлое дыхание — постепенно стихали, когда мы приближались к дальнему концу школы. И там, за ареной, за казармами, стояло оно — наше отдельное здание.

Оно было не похоже на остальные строения школы. Если казармы были грубыми, деревянными, почти без окон, то этот дом был сложен из светлого травертина, с изящными коринфскими колоннами у входа и черепичной крышей, на которой уже поселился мох. Он выглядел почти как небольшой загородный дворец, спрятанный от глаз, уютный и тихий в отличие от шумного двора.

Подошли к дому. Авл открыл дверь и пропустил нас внутрь. Переступила порог и уловила запах сухих трав и свежего дерева.

Атриум был просторным, залитым светом, который проникал через большое квадратное отверстие в крыше. Под ним находился имплювий, широкий мраморный бассейн, выложенный голубой и белой мозаикой, изображающей дельфинов и морские волны. Вода в нём была кристально чистой, и видела, как солнечные лучи проникали сквозь неё, играя на дне, освещая мелкие золотистые камешки. Посреди бассейна бил небольшой фонтан — тонкая струя воды поднималась вверх и с лёгким, мелодичным плеском падала обратно, создавая ощущение прохлады и покоя.

Вокруг бассейна стояли мягкие ложа и деревянные скамьи, застеленные шерстяными покрывалами с вышивкой в виде виноградных лоз. Несколько низких столиков из тёмного дерева были расставлены по углам, на них стояли глиняные кувшины с вином и водой, а также блюда с фруктами и сыром. Стены атриума украшали фрески со сценами из греческих мифов: Леда и лебедь, Даная и золотой дождь, Европа и бык. Узнавала их, и чувствовала, как эти картины создавали атмосферу тайны и красоты.

Слева от атриума виднелся вход в кубикулум — просторную спальню с двумя широкими ложями, застеленными белым льном и украшенными подушками из пурпурного шёлка. У дальней стены стоял большой сундук из кедра, украшенный резьбой, а рядом с ним — высокое бронзовое зеркало, в котором отражался свет, проникающий через маленькое окно. Спальня была наполнена запахом сухих трав и лаванды, выращенной в глиняных горшках на подоконнике.

Справа от атриума находилась купальня. Она была небольшой, но роскошной — стены были украшены мозаикой из голубых и белых камешков, складывавшихся в рыб и морские раковины, и в центре стояла большая мраморная ванна, глубокая и широкая, с тёплой водой, которая уже была готова принять нас. Вода пахла розами и маслом, и видела, как пар поднимался над ней, создавая ощущение уюта и неги. Рядом с ванной стоял небольшой столик с маслами, губками и мягкими полотенцами.

За атриумом, через арку, открывался выход во внутренний сад. Он был небольшим, но ухоженным — кусты роз, жасмина и лаванды, посаженные вдоль стен, создавали ощущение уединения и покоя. В центре сада бил фонтан — мраморная чаша, из которой струилась вода, и слышала, как она журчала, смешиваясь с пением птиц. Рядом с фонтаном стояла скамья, покрытая мягкими подушками, и уже знала, что это место станет моим любимым.

Посмотрела на Авла с благодарностью. В этом суровом человеке чувствовалась хозяйская основательность: он явно позаботился, чтобы нас здесь приняли как положено. Авл кивнул и сделал кому-то знак рукой.

Из арки, ведущей во внутренний сад, бесшумно появились четыре девушки. Видела, как они двигались — плавно, грациозно, с той особенной плавностью, свойственной хорошо обученным домашним рабыням. Они остановились перед нами, опустив головы, и чувствовала, как их присутствие наполняло пространство, как они ждали наших приказов.

Все были разными, каждая по-своему хороша.

Первая была высокой, стройной, с тёмными волосами, собранными в аккуратный узел на затылке. Её кожа была оливкового оттенка, и видела, как она блестела в солнечном свете. Её глаза были карими, с тёплым янтарным отливом, и чувствовала, как она смотрела на меня с уважением и готовностью служить.

Вторая была более миниатюрной, с пепельными волосами и голубыми глазами. Её кожа была бледной, почти прозрачной, и видела, как она слегка улыбалась, когда наши взгляды встречались. Она была одета в простую тунику, но чувствовала, как её тело, стройное и гибкое, двигалось с той же грацией, что и у остальных.

Третья была смуглой, с тёмными, почти чёрными волосами и настороженными зелёными глазами. Она была самой высокой из них, и видела, как её руки, сильные и гибкие, слегка сжимались в кулаки, когда она ждала наших приказов. Чувствовала, как её тело, мускулистое и стройное, было создано для движения и работы.

Четвёртая была самой молодой, с рыжими волосами и веснушками на носу. Её глаза были зелёными, почти прозрачными, и видела, как она смотрела на меня с любопытством, смешанным с уважением. Она была более хрупкой, чем остальные, но чувствовала, как её тело, тонкое и гибкое, двигалось с той же грацией, что и у других.

— Это служанки, — сказал Авл, и его голос звучал ровно, без эмоций. — Они будут прислуживать вам: приносить еду, убирать, следить за порядком. Можете доверять им. Они проверены.

Разглядывала их с любопытством. Они принадлежали здешнему миру и отныне должны были заботиться о нас.

— Как вас зовут? — спросила я негромко.

Они по очереди поднимали глаза и представлялись. Их голоса были тихими, мелодичными, и чувствовала, как каждое имя оседало у меня в памяти, становясь частью этого нового мира.

— Ирида, — сказала первая, высокая, с оливковой кожей и тёмными волосами. Её голос звучал ровно, спокойно, и видела, как её карие глаза смотрели на меня с уважением.

— Лета, — произнесла вторая, миниатюрная, с пепельными волосами и голубыми глазами. Её голос был мягче, почти нежным, и чувствовала, как она слегка улыбалась, когда наши взгляды встречались.

— Дорида, — сказала третья, смуглая, с зелёными глазами и тёмными, почти чёрными волосами. Её голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, и чувствовала, как она слегка сжимала руки, когда говорила.

— Флора, — произнесла четвёртая, рыжая, с веснушками и зелёными глазами. Её голос был молодым, почти звонким, и чувствовала, как она смотрела на меня с любопытством, смешанным с уважением.

Смотрела на них и мысленно повторяла имена. Ирида, Лета, Дорида, Флора — теперь они входили и в нашу жизнь.

⁂

На следующее утро Авл пришёл за нами сам. Сидела в атриуме, потягивая виноградный сок, чувствуя, как утреннее солнце проникало сквозь отверстие в крыше и касалось моей кожи, согревая её. Слышала, как фонтан журчал в бассейне, как птицы пели в саду за стеной, и чувствовала, как внутри меня разливался покой, смешанный с лёгким предвкушением. Не знала, что принесёт день, но уже ждала чего-то необычного.

Когда услышала тяжёлые шаги Авла, отставила чашу с виноградным соком и подняла глаза. Он стоял на пороге, его седая голова была влажной, как будто он только что умылся холодной водой, и его серые глаза смотрели на нас с той же спокойной внимательностью, которая была в них с самого начала.

— Госпожи, — сказал он, и его голос звучал хрипло, с привычной сипотой. — Сегодня утром тренировка. Ваш дядя просил показать вам школу в деле. Я подумал, что вам будет интересно посмотреть.

Любопытство пересилило сонную негу. Смотрела на Ливию, и видела, как её глаза загорались тем же огнём, что и у меня. Она улыбнулась мне, и чувствовала, как её улыбка проникала в меня, как она становилась частью меня.

— Мы готовы, — сказала я, и мой голос звучал твёрже, чем я ожидала.

Поднялись с лож, поправили лёгкие белые туники и поспешили за Авлом. Хотела чувствовать себя свободной, хотела быть готовой к тому, что увижу. Вышли за Авлом через двор, и чувствовала, как утреннее солнце касалось моего лица, как оно согревало меня, как оно наполняло меня энергией.

Двор был уже полон движения. Гладиаторы готовились к тренировке — видела, как они выходят из казарм, как их тела, ещё влажные после сна, блестели в свете утреннего солнца. Они были обнажёнными, и чувствовала, как мои глаза скользили по их телам, по их мышцам, по их членам, которые болтались между ног, когда они двигались. Не отводила взгляда — хотела видеть их, хотела чувствовать их присутствие, хотела понять этот мир, который стал моим.

Авл привёл нас на небольшой балкон, который находился на втором этаже одного из зданий, прямо над ареной. Он был отделан простым деревом, с перилами, за которые можно было опереться, чтобы видеть всё, что происходит внизу. Отсюда открывался вид на весь внутренний двор — на арену, на казармы, на кузницу, на псарню. Смотрела вниз, и внутри разливалось предвкушение, смешанное с лёгким страхом.

Оперлась о нагретые солнцем деревянные перила. Смотрела на арену. Сердце забилось быстрее.

Там, внизу, уже строились гладиаторы. Около тридцати мужчин стояли на утрамбованной земле, разбившись на две шеренги по пятнадцать человек. Их тела были обнажёнными, и видела каждую деталь — мышцы, шрамы, члены, которые болтались между ног, когда они двигались. Большинство из них были молодыми — их кожа блестела от пота, груди поднимались и опускались в такт дыханию, глаза были сосредоточены на тренировке. Их прикрывали только маленькие круглые деревянные щиты в левой руке и деревянные мечи в правой.

Но среди них были и несколько постарше — мужчины лет тридцати пяти-сорока, с телами, покрытыми глубокими шрамами, которые белели на загорелой коже. Их мышцы были более массивными, более грубыми, чем у молодых, а в глазах читалась та спокойная, тяжёлая уверенность, которая появляется только у тех, кто пережил десятки боёв и знает цену каждому движению. Они двигались медленнее, зато их удары были точнее и тяжелее, и чувствовала, как они смотрели на нас из-под опущенных век, когда мы проходили мимо.

В центре арены стоял тренер. Увидела его сразу — он был огромным, почти двухметровым, с кожей цвета чёрного дерева и плечами, которые заполняли собой пространство. Ему было, наверное, около пятидесяти, но его тело было накачанным, с мышцами, которые выступали рельефно при каждом движении. Его грудь была широкой, с рельефными мускулами, которые блестели от пота, и видела, как его живот, плоский и твёрдый, двигался, когда он дышал. Его лицо было изрезано морщинами и шрамами — видела, как один из них, белый и широкий, пересекал левую щёку и доходил до прищуренного глаза, как будто он привык смотреть на солнце. В руках он держал длинную плеть, и видела, как он время от времени хлопал ею по земле, отдавая команды.

— Это Зенон, — сказал Авл, и его голос звучал ровно, но слышала в нём уважение. — Он тренирует гладиаторов уже тридцать лет. Лучший инструктор в Италии. Он воспитал не одного чемпиона. Он родом из Нумидии, был гладиатором в молодости, а потом стал тренером. Он знает всё о боях, о мужчинах и о том, как делать из них воинов.

Смотрела на него с восхищением. Он принадлежал этому миру так же, как Авл и сами гладиаторы. Смотрела на его руки — на его пальцы, которые сжимали плеть, и видела, как они были покрыты шрамами, как он держал её с той же уверенностью, с которой я держала чашу с вином.

— Начинайте! — рявкнул Зенон. Низкий, гулкий голос прокатился по двору, и гладиаторы приготовились к спаррингу. и чувствовала, как он проникал в меня, как он заставлял моё тело напрягаться, как он напоминал мне о том, что этот мир — не место для слабых.

Они начали двигаться. Две шеренги мужчин сошлись в центре арены, и воздух наполнился глухим стуком дерева о дерево, топотом босых ног по утрамбованной земле, тяжёлым дыханием и хриплыми криками Зенона, который стоял в стороне, сжимая в руке длинную плеть и не сводя глаз с каждого движения. Гладиаторы двигались с той же грацией, что и танцоры, — мышцы двигались под кожей при каждом выпаде, при каждом увороте. Видела, как их тела становились единым целым с оружием, как деревянные мечи описывали дуги в воздухе, как маленькие круглые щиты ловили удары, как они сражались, падали, перекатывались и вскакивали, не прерывая ритма.

Их члены, обнажённые, болтались при каждом движении — одни длинные и тонкие, другие короткие и толстые, одни почти незаметные в движении, другие тяжело раскачивающиеся в такт их шагам. Они не были возбуждены — они были сосредоточены на бое, на движении, на ударах, — но это зрелище, их полная нагота, их безразличие к собственной наготе, их сила и пот, всё это проникало в меня, заставляло моё тело сжиматься, поднимало во мне волну желания, которая росла с каждым их движением.

Внутри разливался жар, смешанный с возбуждением. Один из гладиаторов — молодой, с тёмными волосами и гибким телом — уклонялся от удара, его спина выгибалась, мышцы на плечах и пояснице напрягались, и этот жест проникал в меня, заставлял моё тело откликаться, бёдра сжиматься. Другой, постарше, с сединой на висках и глубоким шрамом на боку, падал на одно колено, но вставал с молниеносной быстротой — его ловкость вызывала восхищение, и чувствовала, как это зрелище наполняло меня, как оно поднимало волну желания, которая росла с каждым их движением. Смотрела на их обнажённые тела, на их члены, болтающиеся при каждом шаге, на их пот, блестящий на солнце, и чувствовала, как мои пальцы впивались в деревянные перила балкона, как моё дыхание становилось глубже, как внутри меня разливался жар, смешанный с желанием. Смотрела на них, и знала, что они не видят нас — они видят только своих противников, только деревянные мечи, только движение, — но я видела их, и это знание наполняло меня властью, смешанной с желанием.

Это было не похоже на те гладиаторские бои, которые видела в четырнадцать лет, когда отец взял меня на арену. Тогда видела кровь, кишки, отрубленные головы — и потеряла сознание. Тошнило, и не могла смотреть на это без ужаса. Казалось, что не могу дышать, что воздух в зале стал слишком плотным, что умираю. Отец больше никогда не брал меня на бои — он сказал, что я слишком слабая для этого.

Но здесь было всё иначе. Здесь не было крови — только движение, сила, красота. Смотрела на их обнажённые тела, на их члены, которые болтались при каждом движении, на их мышцы, которые перекатывались под кожей, и чувствовала, как внутри меня разливалось возбуждение, как оно проникало в каждую клетку моего тела. Голова закружилась, но это не было ужасом — это было возбуждение. Чистое, животное возбуждение, которое заставляло моё тело откликаться на каждое их движение. Чувствовала, как мои пальцы сжимали деревянные перила, как мои бёдра сжимались, как влажность разливалась между моих ног.

— Ты в порядке? — спросила Ливия с мягкой улыбкой. Она стояла рядом и сжала мою руку.

— Да, — ответила я, и мой голос звучал хрипло, с ноткой удивления. — Это... это не похоже на те бои. Это красиво. Это прекрасно. Никогда не думала, что могу смотреть на это и чувствовать... это.

Ливия кивнула с одобрением.

— Я знаю, — сказала она. — Это наш мир. Мы смотрим, наслаждаемся и выбираем. Мы не обязаны смотреть на кровь и смерть — мы можем смотреть на красоту и силу. Это наш выбор, наше право.

Смотрела вниз, на тренировку, и чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с предвкушением. Знала, что это было только начало, и была готова к тому, что будет дальше. Смотрела на Зенона, на его огромное тело, на его плеть, на его голос, который проникал в меня, и чувствовала, как он становился частью меня, как этот мир становился моим.

Стояли на балконе, опершись о перила. Ветер трепал волосы, а запах песка и пота доносился снизу, перебивая аромат трав из сада. Смотрела вниз, на тренировку, и чувствовала, как моё тело откликалось на каждое движение гладиаторов, как мои пальцы сжимали перила, как моё дыхание становилось глубже, когда видела их обнажённые тела, их мышцы, их члены, которые болтались при каждом шаге, при каждом ударе.

Ливия оставалась рядом, не выпуская моей руки. Смотрела на неё, и видела её внимательный, оживлённый взгляд, как она смотрела на гладиаторов с тем же вниманием, что и я, с тем же возбуждением, которое разливалось внутри меня.

— Давай выберем из них на сегодняшний вечер, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти как шёпот, но в нём слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время. — Мы здесь, мы свободны, и мы можем выбрать любого, кого захотим.

Чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с предвкушением. Смотрела вниз, на гладиаторов, и чувствовала, как мой взгляд скользил по их телам, по их лицам, по их движениям. Они все были достойны выбора — видела, как их мышцы двигались под кожей, как их тела двигались с той же грацией, что и у диких животных. Видела, как их члены болтались при каждом движении, как они становились твёрже от возбуждения, и чувствовала, как это зрелище проникало в меня, как оно заставляло моё тело сжиматься, как оно поднимало во мне волну желания.

Но один выделялся. Заметила его сразу, как только он появился на арене. Он был единственным блондином среди всех остальных, и его светлые волосы, почти белые, блестели на солнце, как расплавленное золото. Но не это было главным. Его фигура была идеальной — не слишком массивной, не слишком худой, с широкими плечами и узкой талией, с мышцами, которые сжимались при каждом движении. Его движения были плавными, уверенными, как у хищника, который знает свою силу. Его рост был выше среднего, и видела, как он возвышается над остальными, как его тело заполняет пространство. И его член — не могла отвести от него взгляда. Он был крупным, даже в спокойном состоянии, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, когда я смотрела на него.

Смотрела на него, и чувствовала, как моё сердце начинало биться быстрее, как мои пальцы сжимали перила, как моё тело откликалось на его присутствие. Он был прекрасен, и знала, что он — тот, кого хочу.

Ливия повернулась ко мне с той самой загадочной, почти хищной улыбкой.

— Я выбираю вот того, — сказала она, и видела, как она кивает в сторону арены, как её взгляд останавливается на нём — на том самом блондине, которого я тоже выбрала. — Светловолосого.

Опешила. Удивление смешалось с растерянностью. Смотрела на него, на его светлые волосы, на его тело, на его член, и чувствовала, как внутри меня разливалось странное тепло — мы выбрали одного и того же.

— Я тоже его выбрала, — сказала я, и мой голос звучал тихо, почти шёпотом. Чувствовала, как мои щёки начинали гореть, как я смущалась, но в то же время внутри разливалось предвкушение.

Ливия тихо, по-свойски рассмеялась.

— Не проблема, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти ласково. — Для начала возьмём его на двоих. Это даже будет забавно. Мы будем делить его, пробовать его, наслаждаться им вместе.

Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с облегчением. Знала, что она не будет ревновать, что она будет делиться со мной, что мы будем вместе в этом опыте.

— Ты уверена? — спросила я, и мой голос звучал с ноткой неуверенности.

Ливия уверенно улыбнулась.

— Уверена, — сказала она. — Мы сёстры. Мы делим всё. И мы разделим его. Это будет весело.

Была благодарна ей за эту лёгкость, за отсутствие ревности. Смотрела вниз, на блондина, на его светлые волосы, на его тело, на его член, и чувствовала, как внутри меня разливалось желание, смешанное с нетерпением.

— Тогда пусть будет так, — сказала я, и мой голос звучал твёрже, чем я ожидала. — Сегодня вечером он будет нашим.

Стояли на балконе рядом, две сестры, объединённые своим выбором. Мы выбрали его, и мы знали, что он будет принадлежать нам.

⁂

Вечером, когда солнце уже опустилось за стены школы и двор погрузился в сумерки, Авл привёл гладиатора в наш зал. Сидела на ложе, чувствуя, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с лёгким волнением. Тени от масляных ламп плясали на стенах, создавая причудливые узоры, и смотрела на них, чувствуя, как они успокаивали меня, как они настраивали меня на то, что должно было произойти. Ливия лежала рядом, лениво потягивая вино из чаши, и видела, как её глаза блестели в свете масляных ламп, как они отражали пламя, как они смотрели на дверь с тем же нетерпением, что и я.

Воздух в комнате был тёплым, густым, пропитанным запахами вечера. Вдыхала аромат нагретого камня, который ещё хранил тепло уходящего дня, смешанный с запахом вина, из кувшина на столике и ароматом цветов, доносившимся из сада через открытое окно. Их сладкий, чуть пряный аромат смешивался с запахом масла и воска, создавая ту особенную атмосферу, которая бывает только в такие моменты, когда время замирает, когда мир сжимается до размеров одной комнаты.

Дверь открылась, и услышала, как скрипнули петли. Авл шагнул внутрь, его фигура была тёмной на фоне света, который проникал из коридора. Он пропустил перед собой гладиатора, и чувствовала, как его присутствие заполняло комнату, как воздух становился плотнее, как моё дыхание становилось глубже. Запах масла, которым было покрыто его тело, доносился до меня вместе с ароматом вечерних цветов, и это сочетание — терпкое и сладкое одновременно — кружило голову, делало каждое ощущение более острым, каждое движение более живым.

Авл остановился у входа, и его голос разнёсся по комнате, хриплый, как всегда. Он оглядел нас, убеждаясь, что всё в порядке.

— Госпожи, я привёл того, кого вы просили. Это Бесс. Он из Дакии, один из лучших бойцов в школе. Я оставлю его вам.

Он поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. Услышала, как щёлкнула защёлка, и мы остались одни. Короткий сухой щелчок прозвучал непривычно громко. За дверью остался весь остальной мир. В наступившей тишине слышалось только слабое потрескивание светильников. По стенам дрожали тени.

Мы остались втроём — я, Ливия и он.

Смотрела на него, и внутри разливалось странное тепло, смешанное с восхищением. Он стоял перед нами, обнажённый, и видела каждую деталь его тела. Свет масляных ламп падал на него, создавая игру света и тени на его мускулах, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию его тела. Он был высоким, выше большинства мужчин, которых я знала, — и его плечи были широкими, с мышцами, которые напрягались под кожей при каждом его движении, даже самом незначительном. Его грудь была широкой, с рельефными мышцами, которые блестели от масла, и видела, как его живот, плоский и твёрдый, двигался, когда он дышал. Его кожа была бледной, почти белой, с лёгким золотистым отливом, который появлялся в свете ламп, делая его похожим на древнего героя из северных мифов. На его груди и животе не было волос, но видела, как лёгкая дорожка тёмных волос спускалась от пупка к его члену, который уже начинал подниматься, становясь твёрже, больше.

Смотрела на его лицо, и чувствовала, как моё дыхание становилось глубже. Оно было красивым — с высокими скулами, тонким носом и полными губами, которые были слегка приоткрыты, обнажая белые зубы. Его глаза были голубыми, как море в солнечный день, и они смотрели на меня с той же спокойной уверенностью, которая была у него на арене, когда он сражался с противниками. Его волосы, светлые, почти белые, падали на плечи мягкими волнами, и видела, как они блестели в свете масляных ламп, как они обрамляли его лицо, делая его ещё более прекрасным.

Не могла оторвать взгляда от его члена. Он был крупным, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с желанием, когда я смотрела на него. Он начинал наполняться, становясь твёрже, и видела, как его головка блестела от влаги, как она готова к действию.

Ливия откинулась на подушки, и слышала, как шелестела её туника, когда она переворачивалась. Её голос разнёсся по комнате, мягкий, почти как мурлыканье.

— Бесс, — произнесла она, не скрывая любопытства. — Красивое имя. Подойди ближе.

Он сделал шаг вперёд, и чувствовала, как его тело приближалось к нам, как его присутствие становилось ещё более осязаемым. Он остановился перед нами, и видела, как его глаза скользят по нашим лицам, по нашим телам, по нашим рукам, которые лежали на ложах. Его взгляд был спокойным, но чувствовала, как он оценивает нас, как он изучает нас, как он готовится к тому, что должно было произойти.

— Ты знаешь, зачем мы тебя позвали? — спросила Ливия, и её голос звучал всё так же мягко, но в нём слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время.

Бесс кивнул, и видела, как его губы изгибаются в лёгкой, почти незаметной улыбке. Она была спокойной, уверенной, как у человека, который знает своё место и своё предназначение.

— Я знаю, госпожа, — сказал он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, которая делала его ещё более притягательным. — Я здесь, чтобы служить вам.

Смотрела на него, и внутри разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением. Знала, что эта ночь будет особенной, что он станет нашим на сегодня, что мы будем делить его, как делили всё остальное. Смотрела на Ливию, и она смотрела на меня, и я знала, что мы готовы.

Ливия поднялась с ложа и подошла к нему. Видела, как её рука касается его груди, как она проводит пальцами по его мышцам, по его шрамам, по его коже — тёплой, гладкой, влажной от масла. Она не целовала его. Просто рассматривала, как дорогую вещь, оказавшуюся в её распоряжении.

Её пальцы медленно прошли по старым шрамам, белевшим на коже. Она не спешила. Она изучала его, как дорогую вещь, которая была у неё в руках, как скульптуру, вырезанную из мрамора, но живую, дышащую, горячую. Её пальцы двигались медленно — от его ключиц к его груди, к его животу, касаясь каждой линии, каждого изгиба, каждого шрама. Бесс едва заметно напрягался под её прикосновениями; его дыхание становилось глубже.

Он стоял неподвижно, однако напряжение мышц выдавало его волнение. Видела, как его дыхание становилось прерывистым, когда её пальцы касались его сосков, как он вздрагивал, когда она проводила по ним кончиками пальцев, как он сжимал челюсти, чтобы не издать ни звука.

Она обошла его вокруг, и видела, как её пальцы скользят по его спине — по позвоночнику, по лопаткам, по ягодицам. Она сжимала их, чувствуя его тело под своими пальцами, и видела, как он вздрагивал, когда её пальцы касались его члена, который уже был твёрдым, напряжённым. Провела по нему пальцами — один раз, медленно, — и слышала, как он задерживает дыхание, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он пытается сохранить контроль.

Она остановилась перед ним и подняла руку, касаясь пальцами его подбородка, заставляя его поднять голову. Его глаза встретились с её глазами, и видела, как он задерживает дыхание, как он ждёт её слов. Она смотрела на него, и чувствовала, как её взгляд проникает в него, как он становится её, как он подчиняется ей без единого слова.

— Ты будешь делать то, что мы скажем, — сказала она, и её голос был низким, почти шёпотом, но чувствовала, как он проникал в него, как он заставлял его тело напрягаться, как он оседал в нём, как приказ, который нельзя нарушить. — Ты не будешь думать. Ты не будешь хотеть. Ты будешь подчиняться.

Она провела пальцами по его губам, и видела, как он задерживает дыхание, как его глаза становятся темнее, как он ждёт её следующего слова. Её пальцы скользнули по его нижней губе, и видела, как он слегка приоткрывает рот, как он почти касается её пальцев языком, но сдерживает себя.

— Ты понял?

Он кивнул, и видела, как его глаза блестели в свете масляных ламп. Его голос был низким, с той же хрипотцой, которая делала его ещё более притягательным.

— Да, госпожа.

Она улыбнулась, и Бесс, казалось, немного расслабился. Она отступила на шаг, и видела, как он смотрит на неё, как он ждёт, когда она скажет ему, что делать дальше. Его тело было напряжено, готовым к действию, и чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением.

Бесс перевёл взгляд с Ливии на меня и замер в ожидании.

— Садись на ложе, — сказала она. Я подчинилась и устроилась на краю, поправив шёлковые подушки. — Я хочу, чтобы ты наблюдала. Чтобы ты видела, как он делает это.

Ливия медленно, с ленивой грацией, подняла руки к завязкам своей туники. Видела, как её пальцы касались ткани, как она развязывала узел, как туника соскальзывала с её плеч, открывая её тело. Шёлк упал к её ногам, и она осталась обнажённой, её кожа блестела в свете масляных ламп, тёплая, золотистая, с лёгким отливом. Она стояла перед ним, не стесняясь, не прячась, и видела, как его глаза скользят по её телу — по её груди, по её животу, по её бёдрам, по тому месту, куда он скоро должен был опуститься.

Она повернулась к нему, и видела, как она раздвигает ноги, как она смотрит на него сверху вниз, как она кладёт руку ему на голову, направляя его к себе. Её тело было открытым, влажным, блестящим в свете масляных ламп, и чувствовала, как он задерживает дыхание, когда видит её.

— Делай, — сказала она, и её голос был тихим, почти ленивым.

Он опустился между её ног, и видела, как его язык касается её, как он начинает работать — медленно, ритмично, с той же уверенностью, которая была в нём всё это время. Видела, как Ливия запрокидывает голову, как её пальцы сжимают его волосы, как она стонет — тихо, протяжно, — и чувствовала, как этот стон проникал в меня, как он заставлял моё тело сжиматься.

Она стояла перед ним, обнажённая, и видела, как её тело реагировало на каждое движение его языка. Её пальцы сжимали его волосы, направляя его, и слышала, как она дышала, как её дыхание становилось глубже, как она приближалась к краю. Смотрела на них, на её обнажённое тело, на его голову между её ног, и чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с предвкушением.

Он вылизывал её с той же страстью, с которой он сражался на арене, и видела, как его язык скользил по её плоти, как он проникал внутрь, как он обводил её клитор круговыми движениями, как он знал, когда ускориться, когда замедлиться. Слышала, как он дышал через нос — глубоко, ровно, — и этот звук смешивался с её стонами, с влажным звуком его языка, с тихим шипением масляных ламп.

Смотрела на них, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с предвкушением. Чувствовала, как мои пальцы сжимали край ложа, как моё тело откликалось на каждое его движение, на каждый её стон.

Ливия кончила — громко, открыто, её тело выгнулось, как лук, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня. Она оттолкнула его голову, и видела, как его лицо блестело от неё, как он смотрел на неё с той же покорной уверенностью, которая была в нём всё это время.

— Теперь твоя очередь, сестрёнка, — сказала она, и видела, как она улыбалась мне, как её глаза блестели в свете масляных ламп. — Иди сюда. Покажи ему, что ты хочешь.

Подошла ближе, чувствуя, как его взгляд скользил по моему телу, оставляя на коже невидимые, но обжигающие следы. Не торопилась. Каждое моё движение было медленным, намеренным — хотела, чтобы он смотрел, чтобы он ждал, чтобы он запоминал каждую линию моего тела, каждый изгиб, каждую тень, которую отбрасывал свет масляных ламп на мою кожу. В комнате было тихо, только шипение фитилей и мягкое дыхание Ливии, стоявшей рядом, нарушали эту тягучую, почти осязаемую тишину. Где-то в саду за стеной журчал фонтан, и этот звук проникал в комнату, смешиваясь с запахом ночных цветов, которые доносились через открытое окно.

Сняла тунику одним движением — ткань скользнула по моим плечам, по груди, по бёдрам, падая к моим ногам шёлковым облаком. Почувствовала, как прохладный ночной воздух касался моей кожи, и по моему телу пробежали мурашки. Соски затвердели, становясь чувствительными к каждому дуновению, к каждому движению воздуха. Стояла перед ним обнажённой, и чувствовала, как его глаза касались моей кожи, как они скользили по моей груди, по моему животу, по моим бёдрам, по тому месту между ног, которое уже было влажным от предвкушения. Не пряталась, не стеснялась — позволяла ему видеть меня, чувствовать меня, запоминать каждую линию моего тела. В воздухе витал лёгкий аромат масла, которым он натирал себя после тренировки, смешанный с запахом моего собственного возбуждения — терпким, сладковатым, как перезревший виноград.

Опустилась на край ложа, и чувствовала, как прохладный шёлк касался моих бёдер, как он скользил по моей коже, оставляя ощущение невесомости. Откинулась назад, опираясь на руки, и раздвинула ноги, открываясь ему. Видела, как он поворачивается ко мне, как его глаза встречаются с моими. Он ждал. Его дыхание было глубоким, прерывистым, и чувствовала, как его тело напрягалось в ожидании, как его пальцы слегка сжимались, как он сдерживал себя, подчиняясь нашей воле. Видела, как его грудь поднималась и опускалась, как его мышцы вздувались под кожей, как он почти дрожал от напряжения.

Ничего не сказала. Просто смотрела на него, чувствуя, как моё тело открывалось ему, как я ждала его прикосновения. Он понял. Он опустился между моих ног, и чувствовала, как его руки касались моих бёдер — тёплые, широкие, с длинными пальцами, которые слегка впивались в мою кожу. Он притянул меня ближе к себе, и чувствовала, как его дыхание касалось моей влажной плоти, как оно обжигало меня, как оно наполняло меня ожиданием.

Его язык коснулся меня — медленно, нежно, с той же уверенностью, с которой он держал меч на арене. Первое прикосновение было лёгким, как поцелуй, как пробный глоток, как вопрос, который он задавал мне без слов. Чувствовала, как его язык скользил по моей плоти, как он обводил мой клитор круговыми движениями, как он пробовал меня на вкус. Закрыла глаза, и чувствовала, как его язык проникал внутрь меня, как он исследовал меня, как он находил ритм, который заставлял моё тело сжиматься. Слышала, как он дышал через нос — глубоко, ровно, — и этот звук смешивался с влажным звуком его языка, с тихим шипением масляных ламп, с моим собственным дыханием, которое становилось всё более прерывистым. Чувствовала, как его пальцы сжимали мои бёдра, как он притягивал меня ближе, как он не давал мне отстраниться, как он хотел, чтобы я чувствовала каждое движение его языка.

Волна поднималась во мне — не спеша, но неотвратимо, как прилив, который заливает берег, оставляя после себя только мокрый, блестящий песок. Она росла где-то глубоко внизу живота, расползаясь тёплыми кольцами по мышцам, поднимаясь выше, к груди, к горлу, заставляя моё дыхание сбиваться, а сердце биться быстрее. Пальцы впились в шёлк ложа, ткань скользила под ними, прохладная и гладкая, но моя кожа горела, словно лежала на солнце. Выгибалась навстречу его языку, и каждое его движение отдавалось во мне, как удар колокола, как звук, который не затихает, а только нарастает, заполняя собой всё пространство вокруг.

Слышала, как Ливия стояла рядом — её дыхание было тихим, но я чувствовала его, я чувствовала её присутствие, её взгляд, который касался моей кожи, смешиваясь с прикосновениями его языка, добавляя им остроты, как соль к сладкому вину. Знала, что она смотрит, как она наблюдает за каждым моим движением, за каждым вздохом, за каждым содроганием моего тела, и это знание делало всё ещё более острым, ещё более живым. Слышала, как она дышала — глубоко, ровно, — но в этом дыхании слышалось желание, которое передавалось мне, как пламя, перекидывающееся с одного фитиля на другой. Чувствовала, как её желание смешивалось с моим, как оно становилось единым целым, как мы обе растворялись в этом мгновении, в этом мужчине, который был нашим.

Откинулась назад, опираясь на руки, и его язык работал всё быстрее, всё глубже, с той же страстью, с которой он сражался на арене. Чувствовала, как он находил мой клитор, как он обводил его круговыми движениями, как он сосал его, как он делал это так, что я теряла связь с реальностью, и оставался только его язык, его руки, его дыхание, смешанное с моим стоном. Его пальцы скользнули внутрь меня — сначала один, потом два, — и я выгнулась, ощущая, как они двигались внутри, как они находили ту точку, которая заставляла моё тело сжиматься вокруг них, как они работали в унисон с его языком, доводя меня до края, поднимая и снова опуская, как волны, которые не дают берегу успокоиться.

Была на грани — чувствовала это каждой клеткой своего тела. Пальцы сжимали шёлк, выгибалась навстречу его языку, хотела, чтобы он продолжал, чтобы он не останавливался, чтобы он довёл меня до конца, чтобы он разбил меня на куски и собрал заново. Он ускорился — его язык стал быстрее, пальцы глубже, — и я провалилась в это ощущение, разбиваясь о него, как о скалы, как о твёрдую, но тёплую стену, которая не давала мне упасть, а только держала, только вела, только толкала вперёд.

Оргазм накрыл меня, как волна, — горячий, сильный, неудержимый. Тело выгнулось, и я закричала, не в силах сдержать себя, не в силах остановить этот звук, который вырывался из самой глубины моего тела. Он продолжал вылизывать меня, не давая волне утихнуть, растягивая удовольствие, заставляя меня тонуть в нём снова и снова, пока не обмякла, тяжело дыша, обессиленная, но живая, наполненная до краёв этим ощущением.

Он поднял голову, и видела, как его губы блестели от моей влажности, как он смотрел на меня с той же покорной уверенностью, которая была в нём всё это время. Он не улыбался, не ждал похвалы — он просто ждал следующего приказа.

Лежала, не в силах пошевелиться, и моя кожа всё ещё горела от его прикосновений, как будто он оставил на ней след, который нельзя было стереть. Ливия подошла и коснулась моей руки. Я увидела её улыбку. Внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью, и я знала, что этот вечер только начинался.

Видела, как её рука касается его плеча, как она притягивает его к себе.

— Ты хорошо поработал языком, — сказала она, и в её голосе звучала ленивая, довольная хрипотца. — А теперь покажи нам, на что ты способен по-настоящему.

Ливия развернула его, и видела, как её руки, сильные и уверенные, сжимали его плечи, толкая его на ложе. Он упал на спину, и слышала, как его тело ударилось о шёлк, как ткань приняла его, обволакивая его, как будто он погружался в тёплую воду. Он лежал перед нами, его тело было расслабленным, но видела, как его мышцы напрягались под кожей, как они перекатывались, готовые к действию. Его руки были раскинуты в стороны, ладони открыты, пальцы слегка сжаты, как будто он готовился схватить что-то, но не смел. Его грудь поднималась и опускалась, и видела, как на ней выступали капли пота, как они блестели в свете масляных ламп, как они стекали по его животу, по его бёдрам, к его члену, который стоял прямо, твёрдый и огромный, пульсирующий в такт его дыханию.

Его член был как живое существо, как зверь, который ждал, когда его выпустят на свободу. Он был длинным, с толстым стволом, который пульсировал, и видела, как каждая жилка на нём вздувалась, как его кожа натягивалась, становясь гладкой и блестящей. Его головка была тёмно-розовой, влажной, с капелькой смазки, которая блестела на кончике, как жемчужина. Смотрела на него, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с желанием, как мои пальцы сжимались, как я хотела прикоснуться к нему, хотела почувствовать его в своей руке, хотела ощутить, как он пульсирует под моими пальцами.

Ливия не медлила. Она подошла к нему, и видела, как она встала на колени над ним, как она взяла его член в руку, обхватывая его пальцами, чувствуя его тепло, его твёрдость, его пульсацию. Она сжала его, и видела, как он напрягся под её пальцами, как он стал ещё более твёрдым, ещё более горячим. Она направила его к своему входу, и видела, как она медленно опустилась на него, как её тело приняло его, как он вошёл в неё — сначала головка, потом ствол, скользящий внутрь, заполняя её до краёв. Слышала, как она выдохнула, когда он полностью вошёл в неё, как она замерла на мгновение, чувствуя его внутри себя, чувствуя, как он наполняет её, как он становится частью неё. Её пальцы впились в его грудь, и видела, как она прикусила губу, сдерживая стон, который уже рвался наружу.

Она начала двигаться, и видела, как её бёдра поднимались и опускались, как её тело принимало его снова и снова, как он скользил внутри неё, как он выходил и снова входил, блестящий от её влажности. Видела, как её грудь колыхалась при каждом движении, как она стонала, когда он входил в неё глубже, как она ускорялась, чувствуя, как он скользил внутри неё, как он касался её стенок, как он наполнял её до краёв. Видела, как она кончала — громко, открыто, её тело выгнулось, как лук, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня, как оно разливалось внутри меня, заставляя моё тело сжиматься. Её крик затих, и она замерла на мгновение, чувствуя его пульсацию внутри себя.

Она слезла с него, и видела, как его член выходит из неё, блестящий и влажный, всё ещё твёрдый, готовый к следующему действию. Видела, как она жестом подзывает меня к себе, как она улыбается мне, и чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением.

Подошла к нему, и чувствовала, как мои ноги слегка дрожали, как моё сердце колотилось где-то в горле. Встала на колени над ним, и чувствовала, как его взгляд скользил по моему телу, как он ждал, когда я опущусь на него. Взяла его член в руку, и чувствовала, как он пульсировал под моими пальцами, как он горячий, как он твёрдый, как он бьётся в такт его сердцу. Направила его к своему входу, и чувствовала, как его головка касалась моей влажной плоти, как она скользила по ней, как она находила вход. Медленно опустилась на него, и чувствовала, как он входил в меня — сначала головка, потом ствол, скользящий внутрь, заполняя меня до краёв.

Замерла на мгновение, чувствуя его внутри себя. Чувствовала, как он заполнял меня, как его ствол касался моих стенок, как каждое движение отдавалось во мне, как он наполнял меня до краёв. Чувствовала, как каждая жилка на его члене касалась моих стенок, как его кожа скользила по моей влажной плоти, как он растягивал меня, наполняя меня полностью. Чувствовала, как он пульсировал внутри меня, как он бился в такт моему сердцу, как он становился частью меня, как я чувствовала его каждой клеткой своего тела.

Начала двигаться, и чувствовала, как он скользил внутри меня, как его ствол выходил и снова входил, касаясь моих стенок, скользя по ним, заставляя моё тело сжиматься вокруг него. Чувствовала, как его головка касалась моего самого чувствительного места, как она находила ту точку, которая заставляла моё тело выгибаться, как она давила на неё, посылая волны удовольствия по моему телу. Чувствовала, как мои бёдра двигались в ритме, который я сама задавала, как я брала его в себя, как я наслаждалась каждым его движением, каждым его касанием, каждой его пульсацией.

Ливия подошла к нам, и видела, как она встала на колени рядом со мной, как она придвинулась к моей спине, обхватив меня руками, её грудь прижалась к моей спине, и чувствовала её тепло, её дыхание на своей шее. Она целовала мои плечи, мою шею, и чувствовала, как её руки скользили по моему животу, по моим бёдрам, касаясь меня, пока я двигалась на нём. Она прижалась ко мне, и чувствовала, как её тело двигалось вместе с моим, как она помогала мне находить ритм, как она делила со мной это ощущение.

Чувствовала, как внутри меня поднималась волна, и я кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Чувствовала, как Ливия обнимала меня, как её пальцы сжимали мои бёдра, как она прижималась ко мне, как она делила со мной это мгновение.

Ливия легла на бок, и видела, как она жестом подзывает Бесса к себе. Он встал на колени между её ног, и видела, как он входит в неё, как его член скользит внутри неё, как она стонет, когда он заполняет её до краёв. Подползла к ним и легла рядом с Ливией, чувствуя, как её рука касалась моей талии, как она притягивала меня ближе к себе. Смотрела, как он двигался внутри неё, как его член выходил и снова входил, блестящий от её влажности, как она стонала, когда он входил в неё глубже, и чувствовала, как её пальцы сжимали мою талию, как она делила со мной это ощущение.

Она кончила, и видела, как её тело содрогалось, как она замирала на мгновение, чувствуя его внутри себя. Придвинулась ближе и поцеловала её плечо, чувствовала, как она вздыхала, когда я касалась её кожи, и чувствовала, как она сжимала мою руку, когда он продолжал двигаться внутри неё.

Менялись позами снова и снова, и каждое новое движение открывало нам новые ощущения, новые глубины удовольствия. Сидела на нём сверху, чувствуя, как его член входил в меня, как он скользил внутри, наполняя меня до краёв. Ливия придвинулась ко мне, и чувствовала, как её руки обхватывали мою талию, как её грудь прижималась к моей спине, как её дыхание касалось моей шеи. Она целовала мои плечи, мою шею, и чувствовала, как её пальцы скользили по моему животу, опускаясь к моему клитору, массируя его, пока я двигалась на нём.

Чувствовала, как её пальцы работали в унисон с его членом, как она находила ритм, который заставлял моё тело сжиматься, как она ускорялась, когда я ускорялась, как она чувствовала каждую мою дрожь. Чувствовала, как внутри меня поднималась волна, и я кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Ливия обнимала меня, и чувствовала, как её пальцы сжимали мои бёдра, как она прижималась ко мне, как она делила со мной это мгновение.

Ливия легла на спину, раздвинув ноги, и видела, как он нависает над ней, опираясь на руки, его тело закрывало её почти полностью. Он медленно, с явной осторожностью, вошёл в неё — его член скользнул внутрь, и она выдохнула, когда он заполнил её до краёв. Видела, как её пальцы впились в шёлк, как её грудь вздымалась, когда она принимала его, как её тело открывалось ему, подчиняясь его ритму.

Подошла к ней и села рядом, чувствуя, как её рука касалась моей, как она сжимала мои пальцы, когда он начинал двигаться внутри неё. Его ритм был медленным, глубоким, и чувствовала, как каждый его толчок отдавался в её теле, как она стонала, когда он входил глубже, как её дыхание становилось прерывистым, когда он ускорялся. Смотрела на её лицо, на то, как она закрывала глаза, как её губы слегка приоткрыты, как она отдавалась этому ощущению полностью.

Снова менялись. Встала на четвереньки, и он вошёл в меня сзади, наполняя до краёв, его ствол скользил по моим стенкам, пульсировал внутри меня в такт его дыханию. Чувствовала, как его руки сжимали мои бёдра, как он притягивал меня ближе, входя глубже, и выгибалась навстречу ему, отдаваясь каждому толчку. Его бёдра сталкивались с моими с ритмичным, влажным звуком, который смешивался с моими стонами и его тяжёлым дыханием. Чувствовала, как он наполнял меня, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу, заставляя мои пальцы впиваться в шёлк, а тело выгибаться навстречу ему. Ливия встала передо мной, раздвинула ноги, притянула меня к себе, и чувствовала, как её пальцы скользили по моей груди, касались моих сосков, гладили мою шею. Она целовала меня — медленно, глубоко, — и чувствовала, как её язык проникал в мой рот, смешивая своё дыхание с моим, пока он двигался внутри меня. Её руки скользили по моей спине, по моим бёдрам, и чувствовала, как она прижималась ко мне, как её тело двигалось в такт его движениям, как мы становились единым целым в этом танце.

Ливия отстранилась, и слышала её голос — тихий, но твёрдый, не терпящий возражений:

— А теперь — анал.

Она встала на четвереньки, прогнув спину, подставляя себя ему, и видела, как её тело открывалось ему, как она ждала его прикосновения. Её рыжие волосы разметались по спине, и видела, как она задерживает дыхание, когда он встаёт на колени позади неё. Его пальцы коснулись её ануса, скользнули по маслу, подготавливая её, и смотрела, как она напрягалась, когда он начинал входить в неё — медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. Её пальцы впились в шёлк, тело напряглось на мгновение, а затем расслабилось, принимая его полностью. Она выдохнула, и слышала, как этот выдох смешивался с её стоном, когда он начинал двигаться внутри неё — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился более настойчивым, более глубоким.

Села рядом, чувствуя, как её рука касалась моей, как она сжимала мои пальцы, когда он ускорялся. Смотрела, как её тело выгибается, как она стонет, как она кончает — громко, открыто, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно смешивалось с моим. Её тело содрогалось, пальцы впивались в мою руку, и чувствовала, как она отдавалась этому ощущению полностью, как она тонула в нём, как она позволяла ему нести её туда, где она никогда не была.

Снова менялись. Легла на живот, и он вошёл в меня сзади — сначала в мою влажную плоть, а потом, по слову Ливии, в мой анус. Масло делало его движение скользким, нежным, и чувствовала, как он наполнял меня по-новому, касаясь тех точек, которые не знала раньше. Чувствовала, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого глубокого места, как он растягивал меня, наполняя до краёв. Ливия сидела рядом, и чувствовала, как её пальцы скользили по моей спине, по моим бёдрам, как она гладила меня, пока он двигался внутри меня. Слышала, как она шептала что-то тихо, почти шёпотом, и чувствовала, как её голос проникал в меня, как он смешивался с моими стонами, с его дыханием, с влажным звуком его движений. Кончила — громко, открыто, и чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём.

Кончали снова и снова, а он продолжал двигаться, не кончая, сдерживая себя, подчиняясь нашему приказу. Его тело напрягалось от усилия, но он ждал, когда мы скажем ему, что можно. Чувствовала, как его член пульсировал внутри меня, как он бился в такт моему сердцу, как он наполнял меня до краёв, как он сдерживал себя, ожидая нашего разрешения. Ночь ещё не закончилась, и я знала это так же ясно, как слышала собственное дыхание. Смотрела на Ливию, и она смотрела на меня, и чувствовала, как мы делим это мгновение, как мы становимся ближе, как мы становимся сёстрами по тайне. Знала, что эта ночь останется с нами навсегда — как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри нас, становясь частью нас.

— Хватит, — выдохнула я, и мой голос был хриплым, почти чужим, как будто он принадлежал не мне, а какой-то другой женщине, которая жила где-то глубоко внутри меня. Чувствовала, как мои ноги дрожали, как моё тело гудело от удовольствия, как я больше не могла продолжать. Каждое движение давалось мне с трудом, как будто я несла на себе тяжесть всего мира, и знала, что если не остановлюсь, то просто упаду без сил, растекаясь по шёлку, как вода, как тающий воск. — Выходи.

Он подчинился мгновенно. Чувствовала, как его член медленно скользил по коже, смазанной маслом, как он выходил из меня, медленно, понемногу, оставляя после себя пустоту, которая казалась почти болезненной. Это было как извлечение чего-то жизненно важного, как будто из меня вынули часть меня самой, и я осталась зияющей, открытой, незащищённой. Чувствовала, как его ствол проходил мимо моих стенок, как они сжимались вокруг него, не желая отпускать его, как они всё ещё помнили его тепло, его твёрдость, его пульсацию. Чувствовала, как его головка касалась моего входа в последний раз, и выдохнула, когда он полностью вышел из меня, когда почувствовала, как влага стекала по моим бёдрам.

Упала на подушки, тяжело дыша, чувствуя, как моя кожа горела, как моё тело требовало отдыха, как я больше не могла двигаться. Пальцы всё ещё сжимали шёлк, но они уже ослабели, и лежала, глядя в потолок, чувствуя, как моё сердце постепенно замедлялось. Чувствовала, как моя грудь поднималась и опускалась, как моё дыхание становилось глубже, как постепенно приходила в себя. Чувствовала, как моя кожа всё ещё помнила его прикосновения, как она горела от них, как она хотела продолжения, но тело отказывалось подчиняться.

Бесс остановился рядом с ложем, его член пульсировал от напряжения, которое он сдерживал так долго. Видела, как его пальцы сжимались в кулаки, как он изо всех сил пытался сохранить контроль, но его тело выдавало его — дрожь пробегала по его бёдрам, по его животу, по его напряжённым мышцам. Он стоял совсем близко, и видела, как на его лбу выступил пот, как он стекал по его вискам, по его шее, смешиваясь с маслом на его груди. Видела, как его грудь поднималась и опускалась, как он пытался унять дыхание, как он ждал, когда я или Ливия скажем ему, что делать. Его глаза были полузакрыты, и видела, как он смотрел на нас, на наши тела, на наши лица, на чашу, которая стояла на полу.

Ливия посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Бесса. Она улыбнулась своей тёмной, торжествующей улыбкой. Видела, как её глаза блестели в свете масляных ламп, как они отражали пламя, как они становились почти золотыми в этом свете.

Она поднялась с ложа, и видела, как её тело, обнажённое и влажное, блестело в свете масляных ламп, как капли пота стекали по её груди, по животу, по бёдрам. Она подошла к столику, на котором стояла пустая чаша — серебряная, с изящным орнаментом, та самая, из которой мы пили вино в начале вечера. Теперь она была пуста. Смотрела, как она брала её в руки, как она проводила пальцами по её краю, как она подносила её к свету, разглядывая. Масло в лампах потрескивало, и слышала, как ветер снаружи играл с листьями в саду, как этот звук смешивался с нашим дыханием.

С чашей в руке Ливия подошла к Бессу. Видела, как она взяла его за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ей в глаза. Её пальцы были тёплыми, и чувствовала, как он дрожал под её прикосновением, как он задерживал дыхание, когда она смотрела на него. Его глаза встретились с её глазами, и видела, как он смотрел на неё снизу вверх, как он ждал её слов, как он готов был подчиниться любому приказу.

Она поставила чашу на пол между нами — медленно, почти торжественно. Серебро звякнуло о мрамор, и этот звук разнёсся по комнате, как призыв, как начало чего-то нового. Бесс стоял неподвижно и ждал её приказа.

— Ты хорошо поработал, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым, но слышала в нём сталь, которая не терпит возражений. — Ты заслужил награду.

Она отпустила его и, отступив на шаг, указала на серебряную чашу у его ног.

Бесс кивнул, и видела, как его тело напрягалось, как он брал свой член в руку, как он начинал двигать рукой — медленно, ритмично, с той же уверенностью, с которой он делал всё в эту ночь. Его пальцы сжимались вокруг ствола, и видела, как его кожа скользила под ними, как его член становился ещё более твёрдым, ещё более напряжённым. Его лицо было искажено от усилия, и видела, как на его лбу выступил пот, как он стекал по его вискам, по его шее, смешиваясь с маслом на его груди. Его дыхание стало прерывистым, и слышала, как он пытался сдержать стон, но не мог.

— Не торопись, — сказала Ливия, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Мы хотим видеть, как ты кончаешь. Мы хотим чувствовать это. Мы хотим запомнить этот момент.

Он продолжал двигать рукой в том же ритме, не ускоряясь, позволяя нам наблюдать за каждым движением, за тем, как его пальцы сжимались вокруг ствола, как напряжение нарастало в его теле. Видела, как его дыхание становилось глубже, как его мышцы вздувались, как он приближался к финалу. И когда он наконец кончил, его сперма вырвалась из него — горячая, густая, белая, — падая в чашу, наполняя её. Слышала, как он стонал, когда его тело сотрясалось от оргазма, как он продолжал кончать, пока его сперма не заполняла чашу почти до краёв. Видела, как его пальцы всё ещё сжимали член, как он смотрел на чашу, на то, что он создал, как его дыхание медленно выравнивалось. Его тело расслабилось, и видела, как он стоял, тяжело дыша, его глаза всё ещё смотрели на нас.

Ливия наклонилась и взяла чашу в руки. Видела, как она подносит её к своему лицу, как она вдыхает его запах, как она улыбается. Она подошла ко мне, опустилась на колени рядом со мной, и чувствовала, как её рука касалась моей руки, как она смотрела на меня, как её глаза блестели в свете масляных ламп.

— Мы разделим это вместе, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

Она окунула пальцы в чашу, и видела, как его сперма стекала по её пальцам, как она подносила их к моим губам, как она смотрела на меня с вызовом. Открыла рот, и чувствовала, как её пальцы касались моих губ, как его сперма проникала в мой рот — тёплая, солёная, с лёгкой горчинкой, с ноткой чего-то сладковатого, что появлялось, когда я задерживала её на языке чуть дольше. Чувствовала, как она скользила по моему языку, как я глотала её, как она становилась частью меня, согревая меня изнутри.

Видела, как она делала то же самое с собой — как она подносила пальцы к своим губам, как она пробовала его сперму, как она закрывала глаза, чувствуя её вкус. Взяла чашу из её рук, и чувствовала, как её тепло проникало в мои ладони. Поднесла чашу к губам и сделала глоток, чувствуя, как его сперма скользила по горлу, согревая меня изнутри.

Пили его сперму, как самый дорогой напиток, и чувствовала, как это объединяло нас, как это делало нас сёстрами по тайне. Смотрела на Ливию, и она смотрела на меня, и чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью.

Бесс стоял перед нами, тяжело дыша. Его тело ещё блестело от пота и масла, лицо было усталым, но спокойным. Он смотрел на нас из-под полуприкрытых век, а я чувствовала глубокое удовлетворение, словно после долгого пути.

Мы использовали его. Мы контролировали его. Мы взяли всё, что он мог дать — каждое движение, каждый стон, каждую каплю его спермы. Он был нашим, и он знал это.

Ливия подошла ко мне, и чувствовала, как её рука касалась моей, как она сжимала мои пальцы, как она смотрела на меня с той же улыбкой, которая была у неё всегда. Посмотрела на неё, и чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с гордостью.

— Теперь у нас есть свой раб, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти как шёпот. — Своя секс-игрушка. Как у наших подруг. Только он — для нас двоих.

Смотрела на Бесса, на его усталое, покорное лицо, и чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение. Он был нашим. Мы могли делать с ним всё, что хотели. Мы могли звать его, когда нам было нужно, мы могли использовать его, когда нам хотелось, мы могли делить его между собой. По закону он оставался рабом дяди, но сегодня его предоставили нам, и мы распоряжались им, как своим.

— Он наш, — повторила я, пробуя слова на вкус, чувствуя, как они оседали во мне, как они становились частью меня. — Наш общий раб. Наша игрушка.

Ливия улыбнулась и крепко обняла меня.

— Мы сёстры, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Мы делим всё. И теперь мы делим его.

Смотрела на Бесса, и чувствовала, как внутри меня разливался покой. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи, и теперь у нас был общий раб...

Глава 6. Гладиаторы и рабыни

Подруги впервые переступили порог школы гладиаторов. У массивных деревянных ворот, окованных железом, они на мгновение замерли. Клавдия остановилась, втянула воздух, и я знала, что она чувствует этот особенный запах — смесь пота, старого дерева, нагретой земли и железа, которая витала над всей школой, словно дыхание самого места. Это был запах мужчин, которые живут здесь, тренируются здесь и умирают здесь, и он проникал в лёгкие, оседал на коже, становился частью тебя, как память, которую невозможно стереть. Видела, как её ноздри слегка расширились, когда она вдыхала его, как её глаза на мгновение закрылись, позволяя этому ощущению проникнуть внутрь.

— О, боги, — выдохнула Сервилия, и в её голосе смешались восхищение и растерянность. Ветер шевелил её пепельные волосы. Она прижала руку к груди, словно хотела унять сердцебиение. — Это... это не похоже на то, что я видела в Риме. Это... я не знаю, как это назвать.

— Здесь всё по-другому, — сказала Ливия и шагнула вперёд. Ветер тронул подол её туники. — Здесь не нужно прятать настоящие лица за светскими улыбками. Только мужчины. Их сила, их тела, их желание. И наша власть над ними. Здесь не нужно ничего изображать — можно просто брать. Просто чувствовать. Просто быть собой. И это пьянит сильнее любого вина.

Прошли через внутренний двор. Сандалии поднимали лёгкую пыль с утрамбованной земли. Голоса гладиаторов, звон металла и гомон двора сливались в один шум. Гладиаторы занимались своими делами: кто-то чистил оружие, сидя на деревянных скамьях под навесами, где висели мечи, щиты и шлемы, блестевшие на утреннем солнце. Кто-то стоял группами, разговаривая вполголоса, их голоса были низкими, хриплыми, как будто они привыкли кричать на арене. Кто-то просто сидел на земле, прислонившись спиной к стене, отдыхая после тренировки, глаза у них были полузакрыты, хотя тела ещё сохраняли напряжение тренировки.

Гладиаторы смотрели в землю, на оружие, на собственные руки — куда угодно, только не на нас. Их приучили не поднимать глаз на господ, не проявлять любопытства к проходившим мимо женщинам. Это была дисциплина, которая вбивалась в них с первого дня, с первого удара плети, с первого крика инструктора, и чувствовала, как это добавляло им ещё больше привлекательности, ещё больше тайны. Они были как статуи, как ожившие скульптуры, которые двигались, дышали, потели, но никогда не смотрели в глаза тем, кто владел ими.

Клавдия разглядывала их с той же открытой жадностью, с какой я сама смотрела на гладиаторов в первый день. Но те по-прежнему не поднимали глаз. Её рыжие волосы горели на солнце, и видела, как она облизывала губы, когда её взгляд скользил по их обнажённым телам, по их мышцам, по их членам, которые болтались между ног, когда они двигались. Сервилия выглядела более робкой, но видела, как её глаза блестели, когда она смотрела на их обнажённые тела, как она сжимала пальцы, как она задерживала дыхание, когда один из них проходил мимо, его тело блестело от масла и пота. Корнелия держалась спокойно, но чувствовала, как она сжимала пальцы в кулаки, как она сдерживала себя, как её тело напрягалось, когда она смотрела на них.

Авл ждал нас у входа в наш дом. Он поклонился и оглядел наши лица внимательными серыми глазами. Он принадлежал этому миру и знал, что мы здесь не просто гостьи — мы хозяйки. Его седая голова блестела на солнце, и едва заметно улыбнулся, наблюдая, как подруги осматриваются.

— Госпожи, — сказал он, и его голос был хриплым, как всегда. — Всё готово для представления. Тридцать лучших бойцов школы сегодня покажут тренировочные поединки. Я распорядился, чтобы они показали всё, на что способны.

Ливия повернулась к подругам, и утреннее солнце заиграло в её глазах.

— Мы пригласили вас не просто так, — произнесла она мягко, но с привычной властностью. — Вы увидите то, что редко показывают римским матронам. Гладиаторов в их стихии. Тренировку. Поединки. И вы сможете выбрать любого из них на сегодняшнюю ночь. Они будут вашими, пока вы не скажете им уйти.

Поднялись на балкон, ветер трепал волосы и доносил запах земли и пота вперемешку с ароматом цветов из нашего сада. Балкон был широким, с нагретыми солнцем деревянными перилами. Я оперлась на них. Внизу, на арене, уже собирались гладиаторы — тридцать мужчин, обнажённых, их тела блестели от масла, которое они втирали в кожу перед тренировкой, их мышцы играли под кожей при каждом движении, их члены болтались между ног, когда они занимали свои места. Они строились в две шеренги, и чувствовала, как воздух становился плотнее, когда они готовились к бою. Лица были обращены к противникам и инструкторам у края арены, но не к нашему балкону. Их взгляды были сосредоточены на том, что должно было произойти, на движении, на ударе, на победе.

Смотрела на них, и внутри разливалось предвкушение с примесью лёгкой грусти. Они были прекрасны — все эти мужчины, готовые показать свою силу, свою ловкость, свою страсть. Но ни один из них не был Бессом. Заметила его отсутствие сразу, как только мы вышли на балкон. Его не было среди тридцати, которые строились внизу, и знала, что это было наше решение — спрятать его от подруг. Слишком хорош. Слишком ценен. Слишком наш.

Ливия решила пока не показывать его никому. Это было нелегко — скрывать такое сокровище, когда подруги с жадностью разглядывали каждого гладиатора, но мы знали, что Бесс — не просто раб, не просто игрушка. Он был нашей общей тайной, которой мы не хотели делиться. Мы боялись: стоит подругам увидеть Бесса и узнать его ближе, как они тоже захотят его. А мы не могли позволить, чтобы кто-то ещё прикасался к нему. Он принадлежал только нам.

Авл знал своё дело. Он не задавал вопросов, не смотрел с осуждением, не требовал объяснений — он просто выполнял приказы. За дни, прожитые в школе, установился порядок. По вечерам, когда в спальне зажигались лампы, мы слышали шаги Авла в коридоре. Авл открывал дверь, пропускал Бесса, кланялся и на мгновение встречался со мной взглядом, проверяя, всё ли в порядке. Он никогда не говорил лишнего слова, никогда не задерживался дольше, чем нужно. Приводил его и уходил, оставляя нас одних.

Бесс замирал перед нами бесшумно, как тень. Его обнажённое тело блестело от масла, которым он натирал себя специально для нас. Он ждал, опустив глаза, пока мы не говорили ему, что делать. Так повелось за эти дни: Бесс приходил по вечерам, когда мы приказывали. Мы привыкли к этому порядку, и знала, что он будет длиться ровно столько, сколько мы захотим.

Перевела взгляд на Ливию. Она поняла меня без слов и едва заметно улыбнулась. Мы обе знали, что Бесс ждёт нас. В любой вечер он мог явиться по нашему приказу. Он был нашим, и мы знали, что никто из подруг никогда не узнает о нём. Делиться им не хотелось.

Клавдия оперлась о перила, и слышала её восхищённый выдох. Её пальцы сжимали дерево, и видела, как её грудь поднималась и опускалась, пока она разглядывала бойцов.

— Я никогда не видела ничего подобного, — сказала она, и её голос звучал хрипло, с ноткой восхищения. — Как они красивы. Как они двигаются.

— Они не просто красивы, — ответила Ливия, и увидела её улыбку. — Они сильны. Они обучены. И они будут делать всё, что мы скажем. Они не смотрят на нас, потому что их учили не смотреть. Но они чувствуют нас. Они знают, что мы здесь. И они хотят, чтобы мы выбрали их.

Бой начался. Затаила дыхание, наблюдая за бойцами. Деревянные мечи сталкивались, их стук смешивался с криками инструкторов и топотом босых ног по утрамбованной земле. Гладиаторы двигались слаженно, словно стая волков, кружащая вокруг добычи, и видела, как их тела блестели от пота, как они напрягались и расслаблялись в такт движениям. Видела, как один из них падал, как он перекатывался и вскакивал, как он продолжал биться, не поднимая глаз на балкон. Видела, как молодой грек, с красивым лицом и телом, двигался быстрее других, как он уклонялся от ударов, как он наносил их, как его мышцы напрягались. Его глаза были сосредоточены на противнике, на деревянном мече, на движении, но не на нас. Чувствовала, как мои пальцы сжимали перила, как я смотрела на него, как я хотела его.

— Леонид, — сказала Ливия рядом. — Из Аркадии. Я слышала, он один из лучших.

Кивнула, не отвечая. Леонид. Запомнила.

Тренировочные поединки завершились, и гладиаторы стояли, тяжело дыша, их тела блестели от пота, их груди поднимались и опускались. Опустив головы, они ждали дальнейших приказов. Инструкторы отошли в сторону, и слышала, как тишина накрывала двор, как двор постепенно затих, когда Ливия поворачивалась к нам.

— Выбирайте, — мягко произнесла она, не допуская возражений. — Кто вам понравится. Они ваши на сегодняшнюю ночь.

Смотрела на грека, который стоял в ряду, его красивое лицо было обращено вниз, его тело всё ещё дрожало от напряжения после боя. Чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением, как мои пальцы сжимались, как я хотела, чтобы он поднял глаза, но он не поднимал. Вот он, мой выбор. Вспомнила его имя — Леонид.

Клавдия выбрала высокого галла с рыжими волосами и зелёными глазами — даже с балкона было видно, что он на голову выше остальных и значительно шире в плечах. Она смотрела на него с той же жадной улыбкой, с которой рассматривают опасную игрушку, и чувствовала, что её выбор был сделан не случайно. Сервилия выбрала смуглого египтянина с тёмными глазами и телом, которое было покрыто шрамами. Корнелия выбрала италийца с мощными плечами и квадратной челюстью.

Ливия выбрала двоих — высокого фракийца с квадратной челюстью и широкоплечего нумидийца, чья тёмная кожа отливала на солнце, словно шёлк. По её улыбке видела, как приятно ей распоряжаться чужими судьбами.

— Чтобы не прятались по своим углам, — сказала она, и в её голосе прозвучала знакомая твёрдость. — Нас пятеро, а их шестеро. Если захочется поменяться — всегда есть выбор. Будем пробовать всех, по очереди, не зацикливаясь на одном. Так интереснее. И никто не останется в стороне.

• • •

В триклинии царил полумрак, рассеиваемый десятками масляных ламп, которые отбрасывали на стены золотистые, танцующие тени. В тёплом воздухе смешивались запахи вина, нагретого шёлка, пота и духов. Лежала на широком ложе, утопая в мягких подушках, и чувствовала, как прохладный край серебряной чаши касался моих губ. Вино было терпким, с лёгким привкусом мёда и смолы, и позволяла ему медленно стекать по горлу, согревая меня изнутри, разливаясь по венам, как жидкое золото. Рядом со мной стояли блюда с крупным, сочным виноградом, с инжиром, с оливками, и брала их пальцами, чувствуя, как сок стекал по моей руке, как сладость смешивалась с горчинкой вина.

Смотрела на гладиаторов. Шестеро мужчин стояли в ряд, их тела блестели от масла. Свет падал на их мышцы, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, каждый шрам, который белел на их коже, как следы их жизни. Смотрела на их члены, которые уже начали подниматься, как они пульсировали в такт их дыханию, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с предвкушением. Переводила взгляд с одного на другого, и чувствовала, как каждый из них был хорош по-своему: один силой, другой ловкостью, третий красотой.

Ливия лежала рядом со мной, расслабленная лишь на вид. Пальцы сжимали край ложа, дыхание становилось глубже, когда она смотрела на них. Она отпила вино из чаши, и видела, как она улыбалась, как её глаза блестели в свете масляных ламп, как она наслаждалась этим моментом.

— А теперь, — сказала она, и её улыбка стала шире, — добавим остроты.

Она хлопнула в ладоши, и из тени колонн вышли наши четыре рабыни — Ирида, Лета, Дорида и Флора. Видела, как они двигались, как их тела блестели в свете масляных ламп, как на их лицах читалась привычная покорность. Они остановились перед нами, и заметила, как изменилось их дыхание при виде гладиаторов.

— Разденьтесь, — тихо произнесла Ливия, не оставляя места для возражений.

Они подчинились мгновенно. Видела, как их туники падают к их ногам, как они остаются обнажёнными, как их кожа блестела в свете масляных ламп. Ирида была высокой, с оливковой кожей и тёмными волосами, падавшими на плечи. Лета была миниатюрной, с пепельными волосами и голубыми глазами, с телом, которое было тонким и гибким, как ива. Дорида была смуглой, с зелёными глазами и тёмными волосами, с телом, которое было мускулистым и стройным. Флора была рыжей, с веснушками и зелёными глазами, более округлой, чем подруги.

— Я хочу видеть, как вы возбуждаете мужчин и ублажаете их, — сказала Ливия, и её голос звучал мягко, но слышала в нём сталь. — Покажите нам всё, на что вы способны: ваши руки, ваши губы, ваши языки — всё должно работать на них. Мы будем смотреть на каждое ваше движение, на каждый стон, на каждую дрожь. Мы хотим видеть, как они теряют голову от ваших прикосновений. Постарайтесь нас не разочаровать.

Смотрела, как рабыни подходят к гладиаторам, как их руки касаются их тел, как они опускаются на колени перед ними. Их было четверо — Ирида, Лета, Дорида и Флора, — а гладиаторов было шестеро. Чувствовала, как этот дисбаланс добавлял остроты, как он заставлял рабынь работать быстрее, старательнее, чтобы угодить всем мужчинам, пока те ждали своей очереди. Это была игра, в которой они должны были успеть, не оставить никого без внимания. Их губы, их языки, их руки работали в едином ритме, и слышала, как влажные звуки их ртов смешивались с тяжёлым дыханием мужчин, с их тихими стонами, с шипением масляных ламп, которые отбрасывали золотистые блики на их тела.

Ирида опустилась на колени перед нумидийцем — его тёмная кожа блестела в свете масляных ламп, и видела, как его член пульсировал, когда она брала его в рот. Её голова двигалась в ритме, который она сама задавала, и слышала, как он стонал, когда она брала его глубже, когда её язык скользил по его стволу, обводя головку круговыми движениями. Она работала быстро, но не теряя мастерства — её пальцы сжимали его бёдра, притягивая его ближе, и видела, как он почти терял контроль. Его руки легли на её голову, пальцы сжались в её волосах, и слышала, как он стонал, когда она сосала его, как его дыхание становилось прерывистым, как он почти терял контроль.

Лета стояла перед фракийцем — широкоплечим мужчиной с татуировками, покрывающими его руки и грудь. Её язык скользил по его стволу, и слышала, как его дыхание становилось прерывистым, когда она брала его глубже. Её глаза были закрыты, и видела, как она сосредоточена на своём деле, как её губы сжимались вокруг его головки, как она вбирала его в себя, не оставляя ни одной части без внимания. Она работала с той же страстью, с которой делала всё, и чувствовала, как её усилия передавались мне, как они смешивались с моим собственным возбуждением. Её рука скользнула по его ягодицам, сжимая их, притягивая его ближе, и слышала, как он стонал, когда она ускорялась, когда её ритм становился более настойчивым.

Дорида опустилась на колени перед греком — стройным, гибким, с кожей оливкового оттенка. Она взяла его в рот, её губы сжались вокруг его головки, и видела, как она сосала его, как её язык работал вдоль его ствола, как она брала его глубже, принимая почти до основания. Её руки сжимали его ягодицы, притягивая его ближе, и слышала, как он стонал, когда она ускорялась, когда её ритм становился более настойчивым. Её голова двигалась в ритме, и видела, как она наслаждалась этим моментом, как она отдавалась ему полностью.

Флора стояла перед галлом — рыжеволосым, с широкими плечами и покрытым шрамами телом. Она облизала его член, проведя языком по всей его длине, а затем взяла его в рот, её глаза закрылись от удовольствия, когда она почувствовала его на своём языке. Её голова двигалась в ритме, её пальцы сжимали его бёдра, и видела, как она брала его глубже, как она наслаждалась этим моментом, как она отдавалась ему полностью. Её язык скользил по его стволу, обводя головку круговыми движениями, и слышала, как он стонал, когда она ускорялась, когда её ритм становился более настойчивым.

Оставшиеся двое, египтянин и италиец, стояли рядом, их члены были твёрдыми, напряжёнными, и они ждали, когда одна из рабынь освободится, чтобы взять их в рот. Видела, как их руки слегка сжимались в кулаки, как они пытались сохранить контроль, как их дыхание становилось глубже от ожидания. Один из них — египтянин, смуглый, с тёмными глазами и чёрными волосами, — стоял с лёгкой улыбкой на губах, как будто он знал, что его очередь скоро настанет. Италиец — с классическими чертами лица, с тёмными волосами и голубыми глазами, — стоял неподвижно, но видела, как напряжены его мышцы, как он ждал. Их взгляды скользили по рабыням, по их движениям, и чувствовала, как они возбуждались от каждого звука, от каждого стона, который доносился до них.

Ливия сидела на ложе, лениво потягивая вино, и видела, как её глаза блестели, когда она наблюдала за этой игрой. Она не торопилась, не вмешивалась — она позволяла рабыням самим находить ритм, самим решать, кого брать следующим. Видела, как Ирида оставила нумидийца и переключилась на египтянина, Лета подошла к италийцу, а Дорида и Флора остались на своих местах. Они переходили от одного к другому, их губы и языки работали без остановки, и слышала, как мужчины стонали, когда их брали в рот, как их члены становились твёрже, горячее, готовые.

— Четверо на шестерых, — заметила Ливия с улыбкой. — Им придётся постараться, чтобы никого не оставить без внимания.

Внутри разливалось тепло, смешанное с предвкушением. Смотрела, как рабыни переходили от одного гладиатора к другому, как их губы и языки работали без остановки, как мужчины стонали, когда их брали в рот, как их члены становились твёрже, горячее, готовые к действию. Влажные звуки их ртов смешивались с их дыханием, с их стонами, с тихим шипением масляных ламп, и чувствовала, как моё тело откликалось на это зрелище, как мои бёдра сжимались, как моя влажность становилась почти невыносимой.

Смотрела на них, и понимала, что рабыни ублажали гладиаторов с удивительным мастерством. Их движения были точными, уверенными, словно они оттачивали своё мастерство долгие годы. Их языки находили самые чувствительные места, их руки знали, как сжимать, как ласкать, как доводить мужчин до предела. Они не просто сосали — они играли с ними, дразнили их, заставляли их дрожать от нетерпения. Видела, как они меняли ритм, как они ускорялись, когда чувствовали, что мужчина близок, как они замедлялись, когда хотели продлить удовольствие. Они знали, когда сжать пальцами основание члена, чтобы не дать ему кончить раньше времени, когда провести языком по головке, чтобы заставить его содрогнуться, когда взглянуть снизу вверх, чтобы он чувствовал свою власть и своё подчинение одновременно.

Видела, как Ирида брала члена египтянина глубоко, почти до основания. Её горло расслаблялось, принимая его, её язык работал вдоль его ствола, обводя каждую жилку, каждую выпуклость. Она закрывала глаза, когда он входил в неё, и слышала, как она стонала, когда он касался её горла. Её пальцы сжимали его ягодицы, притягивая его ближе, и видела, как его тело напрягалось, когда она ускорялась, когда её ритм становился более настойчивым, более глубоким. Видела, как Лета дразнила италийца, облизывая его головку круговыми движениями, прежде чем взять его в рот. Её язык скользил по его стволу, медленно, лениво, заставляя его стонать от нетерпения, заставляя его бёдра слегка подаваться вперёд, умоляя её взять его глубже. Она улыбалась, когда он терял контроль, когда его пальцы сжимались в кулаки, когда он почти умолял её продолжать.

Дорида и Флора работали в унисон, не оставляя никого без внимания. Дорида сосала грека, её голова двигалась в ритме, и видела, как её пальцы скользили по его животу, по его бёдрам, касаясь его кожи, дразня его. Флора стояла перед галлом, её язык скользил по его стволу, и слышала, как он стонал, когда она брала его глубже, когда её губы сжимались вокруг его головки, когда она вбирала его в себя, не оставляя ни одной части без внимания. Они работали без остановки, их губы и языки были в постоянном движении, и чувствовала, как это зрелище наполняло меня, как оно заставляло моё тело требовать прикосновения, как оно поднимало во мне волну желания, которая становилась всё выше, всё сильнее.

Оказывается, не только мы, патриции, знали толк в любовных утехах: рабыни владели этим искусством не хуже, а может, и лучше. Их обучали годами, и чувствовала, как это мастерство восхищало меня, как оно заставляло меня хотеть научиться тому же, хотеть попробовать это самой, хотеть чувствовать их пульсацию у себя во рту. Видела, как они двигались, как их тела подстраивались под ритм мужчин, как они чувствовали каждое их движение, каждый их стон, каждую их дрожь. Они знали, когда ускориться, когда замедлиться, когда взглянуть в глаза, чтобы мужчина чувствовал свою власть, и когда опустить глаза, чтобы он чувствовал своё подчинение. Они были мастерицами своего дела, и чувствовала, как это восхищало меня, как оно заставляло меня хотеть научиться тому же.

Смотрела на Ливию, и видела, как она улыбалась, как её глаза блестели, когда она наблюдала за этим зрелищем. Слышала, как она тихо смеялась рядом со мной, как разделяла со мной это мгновение. И знала, что эта ночь только начиналась. Знала, что скоро настанет мой черёд, и была готова. Хотела почувствовать их члены на своём языке, хотела попробовать их на вкус, хотела научиться делать это так же умело, как они. Хотелось присоединиться к ним, стать частью этого танца, этой игры, этой ночи, которая принадлежала нам.

Смотрела на них, и чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с желанием, как моё тело требовало прикосновения, как я хотела встать и подойти к ним, встать на колени рядом с ними и взять в рот одного из этих мужчин, почувствовать его пульсацию, его вкус, его тепло.

Ливия подняла руку. Все замерли. По лицу скользнула улыбка.

— А теперь, — мягко, но властно произнесла она, — покажите нам, как вы умеете любить.

Смотрела, как рабыни встают на четвереньки, как они подставляют свои тела гладиаторам, как их тела выгибаются, подчиняясь мужской силе. Это было зрелище, от которого невозможно было оторваться — их движения, их стоны, их покорность и страсть, смешанные в едином танце.

Ирида встала на четвереньки перед нумидийцем — его тёмное, мощное тело нависло над ней, его руки сжали её бёдра, и видела, как он медленно входит в неё сзади. Его член скользил в её влажную плоть, и слышала, как она стонала, когда он заполнял её до краёв. Её пальцы впились в шёлк, спина выгнулась, и видела, как она принимала его, как её тело открывалось ему, как она отдавалась ему полностью. Его бёдра ритмично сталкивались с её, и слышала влажный, хлопающий звук, который смешивался с её стонами и его тяжёлым дыханием.

Лета легла на спину перед фракийцем — широкоплечим мужчиной с татуировками, покрывающими его руки и грудь. Её тело было открытым, уязвимым, и видела, как он нависает над ней, как его член касается её входа, как он медленно входит в неё сверху. Её тело выгибается, когда он начинает двигаться внутри неё, когда его ритм становится глубже, настойчивее. Её руки сжимали его плечи, и слышала, как она стонала, когда он входил в неё глубже, когда её тело принимало его, когда она отдавалась ему полностью.

Дорида села на грека сверху — её тело двигалось на нём, её бёдра поднимались и опускались в ритме, который она сама задавала. Её грудь колыхалась при каждом движении, и видела, как она ускорялась, как она приближалась к пику, как её пальцы сжимали его грудь, как она стонала, когда он входил в неё глубже. Она была прекрасна в этот момент — сильная, властная, живая, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня.

Флора встала на четвереньки перед галлом — рыжеволосым, с широкими плечами и покрытым шрамами телом. Видела, как он входит в неё сзади, как его член скользит в её влажную плоть, как она стонет, когда он заполняет её до краёв. Её руки сжимали край ложа, и видела, как она выгибалась навстречу ему, как она принимала его, как она отдавалась ему полностью. Его бёдра сталкивались с её, и слышала, как влажный звук их соединения смешивался с её стонами, с его дыханием, с тихим шипением масляных ламп.

Ливия приказала им поменяться партнёрами, и я видела, как они переходят от одного гладиатора к другому. Ирида ложилась на спину, и грек входил в неё сверху, её тело выгибалось, когда он ускорялся, когда его ритм становился более настойчивым. Лета садилась на галла сверху, её тело двигалось на нём, её пальцы сжимали его грудь, и слышала, как она стонала, когда он входил в неё глубже. Дорида вставала на четвереньки перед италийцем, и он входил в неё сзади, её тело выгибалось, когда он заполнял её до краёв. Флора ложилась на спину перед египтянином, и он входил в неё сверху, её тело выгибалось, когда он ускорялся.

Внутри всё ещё разливался жар. Пила вино, чувствуя, как оно согревало меня изнутри, и смотрела на эту оргию, которая разворачивалась передо мной. Чувствовала, как моё тело откликалось на каждое движение, на каждый стон, на каждую дрожь. Чувствовала, как мои пальцы сжимали край ложа, как я хотела прикоснуться к себе, но сдерживалась, потому что хотела наслаждаться этим зрелищем, хотела запомнить каждое движение, каждый стон, каждое дыхание.

Ливия рядом тоже не отводила глаз. Чувствовала, как её дыхание становилось глубже, как её пальцы касались моего бедра, как она разделяла со мной это мгновение. Чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением, и знала, что эта ночь ещё не закончена. Слышала, как Клавдия шептала что-то Сервилии, как они смеялись, как их глаза блестели, когда они смотрели на эту оргию. Чувствовала, как воздух в комнате становился плотнее, как он наполнялся стонами и дыханием, как он становился частью нас.

Смотрела на них, и чувствовала, как моё тело начинало дрожать, как моя влажность становилась почти невыносимой, как я хотела присоединиться к ним, хотела почувствовать их внутри себя, хотела стать частью этого танца. Смотрела на Ливию, и видела, как она кивала мне, как она читала мои мысли, как она знала, что я готова. Эта ночь должна была стать моей. Уже готова была подняться с ложа и сделать шаг вперёд, но пока оставалась на месте. Сердце колотилось где-то в горле.

Вечер продолжался. Рабыням и гладиаторам, казалось, не было устали: движения постепенно сливались в общий ритм. Смотрела, как они менялись позами, пробовали друг друга, наслаждались мгновением. Чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с предвкушением, и знала, что эта ночь ещё не закончена. Переглянулись с Ливией. Обе понимали: вечер ещё далёк от конца.

Воздух в триклинии казался густым и неподвижным. Стоны и дыхание постепенно затихали. Зал погрузился в напряжённую тишину. Видела, как гладиаторы выходят из рабынь, их члены блестели, твёрдые и напряжённые, пульсирующие в такт их сердцам. Их груди поднимались и опускались, и видела, как капли пота стекали по их животам, по их бёдрам, смешиваясь с маслом и влажностью рабынь.

Ливия подняла руку. На неё обратились все взгляды. Она была хозяйкой этого мгновения, и все ждали её приказа.

— Рабыни, сядьте на колени, — сказала она тихо, но в голосе слышался приказ, который нельзя было нарушить. — Перед ними. И ждите.

Четыре рабыни — Ирида, Лета, Дорида и Флора — опустились на колени перед гладиаторами, выстроившись в ряд. Видела, как они выпрямляли спины и поднимали лица, ожидая следующего приказа. Их руки лежали на бёдрах, их груди поднимались и опускались в такт дыханию, губы слегка приоткрылись. Видела, как их кожа блестела в свете масляных ламп, как капли пота стекали по их шеям, по их ключицам, по их грудям, как они ждали, когда мужчины закончат то, что начали.

Гладиаторы встали перед рабынями, и видела, как их руки сжимались вокруг своих членов, как они начинали двигаться — медленно, ритмично, с той же уверенностью, с которой они сражались на арене. Их пальцы скользили по стволам, сжимаясь и разжимаясь в такт их дыханию, и видела, как их лица напрягались, как их дыхание становилось прерывистым, как их мышцы вздувались, когда они приближались к финалу. Они стояли перед рабынями, их тела блестели от пота и масла, их члены пульсировали в такт их сердцам, и слышала, как они дышали — глубоко, хрипло, как их дыхание смешивалось с тихим шипением масляных ламп, с шелестом шёлка, с биением моего сердца.

Смотрела, как они кончают — один за другим. Сперма вырывалась из них, горячая и густая, падая на лица рабынь, покрывая их щёки, их губы, их подбородки. Белые струи падали на кожу Ириды, стекая по её оливковой коже, смешиваясь с её потом, с её слюной, с её влажностью. Видела, как она закрывает глаза, когда сперма касается её лица, как она облизывает губы, пробуя их вкус, как она улыбается, чувствуя их тепло на своей коже. Видела, как Лета остаётся неподвижной, позволяя сперме покрыть её лицо, как она смотрит на гладиатора с покорностью и благодарностью, как она ждёт, когда он закончит. Видела, как Дорида открывает рот, когда сперма падает на её язык, как она глотает её, как она наслаждается этим моментом. Видела, как Флора проводит пальцами по своему лицу, собирая сперму, как она подносит пальцы к губам, пробуя её вкус, как она улыбается, чувствуя себя частью этого момента.

Их лица становились влажными, блестящими от спермы, и они оставались неподвижными, ожидая, пока последний из гладиаторов не закончит. Видела, как они облизывают губы, как они касаются пальцами своих лиц, собирая сперму, как они подносят пальцы к своим губам, пробуя её вкус снова и снова. Их тела дрожали от возбуждения, и чувствовала, как они наслаждались этим моментом, как они принимали это как дар, как награду за свою службу. Они были прекрасны в этот момент — покрытые спермой, улыбающиеся, удовлетворённые, и чувствовала, как их удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня.

Наблюдала за ними, чувствуя усталое удовлетворение. Перевела взгляд на Ливию, и видела, как её глаза блестели в свете масляных ламп, как она улыбалась, как она наслаждалась этим моментом. Чувствовала, как её рука касалась моей, как она сжимала мои пальцы, как она делила со мной это мгновение. Смотрела на Клавдию, на Сервилию, на Корнелию, и чувствовала, как мы все становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне. Знала, что эта ночь останется с нами навсегда — как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри нас, становясь частью нас. Чувствовала, как внутри меня разливался покой, смешанный с удовлетворением, и знала, что это только начало.

— За сладкую ночь, — сказала Ливия, поднимая чашу с вином.

Подняла свою чашу, и чувствовала, как вино касалось моих губ, как оно скользило по моему горлу, согревая меня изнутри. Смотрела на рабынь, на их лица, покрытые спермой, на гладиаторов, которые стояли, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью.

• • •

Гладиаторы и рабыни бесшумно покинули зал, и слышала, как их шаги затихали в коридоре, как вода плескалась в купальне, куда они направились, чтобы смыть с себя пот и следы страсти. Дверь за ними закрылась, и в триклинии стало тихо — шипение масляных ламп, наше дыхание да звон чаш, когда мы поднимали их, чтобы сделать глоток.

Лежали на ложах, расслабленные, но возбуждённые, чувствуя, как вино разливалось по нашим венам, согревая нас изнутри. Клавдия откинулась на подушки, и в её глазах светилось довольство.

— Это было восхитительно, — сказала Клавдия. — Я много раз видела, как рабы и рабыни занимаются сексом, но сегодня всё было иначе. В них была страсть, которую я не ожидала увидеть. Они делали это так, будто жизнь зависела от каждого движения, будто они действительно хотели друг друга. Без привычной скуки, без механических движений.

— Они словно понимали, что такой вечер может оказаться последним, — добавила Сервилия. — Без спешки. Без притворства. Только страсть. Только тело. Всё было легко и непринуждённо.

Корнелия кивнула и пригубила вино.

— Потому что для них это и есть жизнь, — задумчиво произнесла она. — Они знают, что завтра могут умереть на арене. Что их жизнь — это меч и кровь. И всё, что у них остаётся помимо меча, — редкие мгновения, когда можно забыться.

Задумалась над словами Корнелии. Думала о гладиаторах, о том, как они сражаются, как они умирают, как они живут в этом жестоком мире, где каждый день может стать последним.

— Они любят это, — сказала Ливия, приподняв чашу. — Это их единственное наслаждение. Они отдаются ему полностью, потому что знают, что завтра их может не быть. Они живут одним днём — сегодня они здесь, сегодня они чувствуют, сегодня они хотят. А завтра — песок арены, меч противника и тишина. И они знают это лучше нас. Поэтому в каждом их движении — вся их жизнь. Без остатка. Без сожалений. Только здесь и сейчас.

Лежала на своём ложе, чувствуя, как вино разливалось по моим венам, и думала о них — о гладиаторах, о том, как они двигались, как отдавались каждому мгновению, словно завтрашнего дня не существовало. Чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с восхищением.

Пили вино. Каждая, похоже, думала об увиденном. Посмотрела на подруг. Тайна снова делала нас ближе.

— Тогда, — сказала Клавдия, улыбнувшись в свете ламп, — мы должны брать от них столько, сколько сможем. Пока они живы и пока они наши.

Ливия подняла чашу с привычной торжествующей улыбкой.

— Именно, — сказала она, и её мягкий голос прозвучал твёрдо. — Мы берём. Мы не даём. Мы не просим. Мы не ждём. Мы берём то, что принадлежит нам по праву.

Чувствовала удовлетворение. Посмотрела на Клавдию, Сервилию, Корнелию: тайна уже связала нас крепче многих родственных уз. Это была наша правда, наша сила, наша власть. Мы брали их, использовали, наслаждались ими, пока они были живы, пока они были нашими. И мы не собирались останавливаться.

Ливия поднялась с ложа и окинула нас взглядом. В её глазах плясали отражения масляных ламп. Она дважды хлопнула в ладоши, и звук разнёсся по залу, как призыв, как начало нового танца.

— Ну что, подруги, — произнесла она легко, почти игриво. — Продолжим праздник?

Переглянулись, предвкушая продолжение вечера. Но сперва мы хотели освежиться, смыть усталость долгого вечера, прежде чем продолжить праздник. Направились к купальне — тёплой, с паром, поднимающимся над водой, с запахом трав и роз. Погрузилась в воду, смывая с кожи следы долгого вечера. Смотрела на подруг, чувствуя покой и ожидание. Мы мыли друг друга, касались друг друга, и это было нежно, почти сестрёнски. И знала, что когда мы выйдем из воды, мы будем готовы к продолжению, к новым танцам, к новым удовольствиям...

Глава 7. Горячий дождь

После купальни мы снова собрались в триклинии. Дверь открылась, и в зал вернулись гладиаторы. Они были голыми, их тела блестели от свежего масла, которое они втерли в кожу, и я видела, как их члены слегка подрагивали по мере того, как они входили в зал. Они заняли свои места у стен, их руки были опущены вдоль тел, их лица были спокойными, но я чувствовала, как они ждали наших приказов.

Рабыни вернулись следом за ними. Они были одеты в лёгкие туники, и я видела, как они приближались к нам, чтобы долить вино и прислуживать.

Ирида подошла ко мне, наклонилась, наполнила чашу вином и улыбнулась. Лета долила вина Ливии, коснулась её плеча и что-то шепнула на ухо. Дорида опустилась на колени перед Клавдией, подала ей виноград и почтительно подняла глаза. Флора подошла к Сервилии и с привычной грацией принялась ей прислуживать.

Мы пили вино, и я замечала, как взгляды подруг скользили по гладиаторам, по их телам, по их членам, которые слегка подрагивали, когда они чувствовали наши взгляды. Я чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с желанием.

Я чувствовала, как воздух в триклинии становился всё гуще от запахов, смешивавшихся в единое пьянящее облако. Разгорячённые тела, терпкое вино, ароматные масла, впитавшиеся в кожу, и едва уловимый, но острый запах возбуждения, исходящий от мужских тел — всё это создавало невидимую, но осязаемую пелену, которая окутывала нас, делала воздух тягучим и живым. Полумрак, рассеиваемый десятками масляных ламп, отбрасывал золотистые, танцующие тени на высокие стены, где фрески изображали сцены из греческих мифов — нимф и сатиров, богов и смертных, сплетённых в вечном танце страсти. Смотрела на фрески, и мне казалось, что изображённые фигуры оживают, двигаются в такт происходящему, следят за нами с немым одобрением.

Шестеро гладиаторов стояли вдоль стен, их тела были обнажены, их кожа блестела от масла. Масло стекало по их мышцам, по их животам, по их бёдрам, собираясь в капли на концах их членов, которые уже начали подниматься, становясь твёрдыми, горячими, готовыми. Капли масла медленно стекали с их головок, падали на мраморный пол, и терялись на мраморе. Мужчины дышали глубоко и ровно, но в этом дыхании чувствовалось напряжение, знакомое мне по их схваткам на арене.

Я смотрела на их члены, и я чувствовала, как внутри меня разливался жар, смешанный с предвкушением. Каждый отличался от остальных, и я хотела попробовать их все. Член галла был грубым и мощным, широкий у основания, с выступающими венами, которые вздувались, когда он был возбуждён, и тёмно-красной головкой, которая, казалось, горела, пульсируя в такт его сердцу. Член грека был длинным и прямым, с бледно-розовой головкой, которая блестела от влаги, его ствол был гладким, как шёлк, и я знала, как он скользит внутри, касаясь самых глубоких точек. Член нумидийца был огромным, почти пугающим — толстым, как моя рука, с тёмной, почти фиолетовой головкой, которая казалась ещё более тёмной на фоне его чёрной кожи, и я чувствовала, как он растягивает меня даже при мысли о нём. Член фракийца был толстым, средней длины, но с мощной, набухшей головкой, которая била в самые чувствительные места, и его ствол был покрыт выступающими венами, которые я чувствовала языком, когда брала его в рот. Член италийца был длинным и ровным, как копьё, с бледной, аккуратной головкой, которая скользила плавно и глубоко, почти не встречая сопротивления. Член египтянина был толстым, горячим, с тёмной, набухшей головкой, которая была слегка изогнута вверх, что позволяло ему касаться моего самого чувствительного места при каждом движении, и я чувствовала, как он пульсирует, когда я смотрела на него.

Я переводила взгляд с одного на другой, и каждый был прекрасен по-своему. Я чувствовала, как моё тело откликалось на их присутствие, как мои пальцы сжимали край ложа, как моя влажность становилась почти невыносимой, как мои бёдра сжимались, когда я смотрела на их члены, которые уже начали подниматься, становясь твёрдыми, горячими, готовыми.

Ливия поднялась с ложа, и я видела, как её туника соскользнула с плеч, обнажая её тело, уже влажное от возбуждения. Её кожа блестела в свете масляных ламп, и я чувствовала, как она смотрела на гладиаторов, как её взгляд скользил по ним, оценивая, выбирая, желая. Голос её разнёсся по залу: мягкий, но властный.

— Довольно зрелищ, — сказала она, и её слова заставили нас замереть в ожидании. — Сегодня мы сами будем зрелищем. Мы здесь, чтобы брать. Они — наши игрушки.

Она сделала едва заметный жест рукой, и гладиаторы, словно хищники, почувствовавшие свободу, двинулись с мест. Их тела, блестящие от масла, заполнили пространство между нами. Я видела, как Клавдия с жадностью схватила рыжего галла за волосы, притягивая его к себе, как Сервилия, робкая ещё мгновение назад, уже обхватывала пальцами член смуглого нумидийца, чувствуя его пульсацию, его тепло, его размер. Корнелия, не теряя времени, опустилась на колени перед фракийцем, беря его в рот с той же жадностью, с которой она пила вино.

Я перевела взгляд на грека Леонида. Он стоял напряжённо, с опущенными глазами, ожидая моего приказа. Его член был длинным, прямым, с бледно-розовой головкой, которая блестела от влаги, и я чувствовала, как он пульсирует, когда смотрела на него. Но в этот раз я хотела большего. Мой взгляд упал на египтянина, который стоял рядом, его тёмные глаза блестели в свете ламп. Его член был толстым, горячим, с тёмной, набухшей головкой, которая уже блестела от капель масла, и я чувствовала, как он слегка подрагивал, когда я смотрела на него.

— Леонид, на колени, — приказала я. — А ты, — кивнула египтянину, — рядом.

Я откинулась на подушки, и грек опустился между моих ног. Его горячий язык коснулся моего лона, и я чувствовала, как он начинает работать — медленно, глубоко, с той же уверенностью, с которой он сражался на арене. Его язык скользил по моему клитору, проникал внутрь, обводил чувствительные точки круговыми движениями, заставляя моё тело сжиматься и выгибаться навстречу его рту. Я слышала, как он дышал, как влажный звук его языка смешивался с моими стонами, как он пробовал меня на вкус, как он отдавался этому полностью. Я чувствовала, как внутри меня поднималась волна, как я приближалась к краю, но он замедлялся, не давая мне кончить, дразня меня, заставляя ждать.

Я оттолкнула его голову, когда уже была на грани — его язык оставил на мне влажный, горячий след, и я чувствовала, как моё тело всё ещё дрожало от его прикосновений. Дыхание было прерывистым, кожа горела, и я знала, что если он продолжит ещё мгновение, я взорвусь. Но я хотела большего. Я хотела чувствовать его внутри себя, хотела, чтобы его член заменил язык, который довёл меня до предела. Египтянин стоял на коленях рядом, его член был твёрд, горяч и готов.

Я откинулась на подушки, приподняла бёдра, и он понял без слов. Его глаза встретились с моими, и я видела в них вопрос и готовность. Он придвинулся ближе, его член коснулся моего входа — твёрдый, горячий, с тёмной, набухшей головкой, которая блестела от влаги. Я взяла его в руку, провела пальцами по его стволу, чувствуя его пульсацию, его тепло, его готовность. Я направила его к себе, и он медленно, с явным напряжением, вошёл в меня. Его член был толстым, и я чувствовала, как он скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места, как он наполнял меня до краёв.

Я выдохнула, когда он вошёл полностью, чувствуя, как его тепло разливалось внутри меня, как он заполнял меня, как он становился частью меня. Грек продолжал стоять на коленях рядом, и я слышала его дыхание, чувствовала его взгляд на себе. Но всё моё внимание было приковано к египтянину, к его нарастающему ритму. Я чувствовала, как я ощущала каждое его движение, как он находил ту точку, которая заставляла моё тело сжиматься вокруг него. Я откинулась назад, позволяя ему двигаться во мне, чувствуя, как его ритм становился глубже, настойчивее, как он вёл меня к тому пику, который уже начал разгораться во мне. Мои пальцы впились в шёлк, дыхание сбилось, и я знала, что ещё немного — и я взорвусь, позволяя ему нести меня туда, где я никогда не была.

Но я хотела большего. Я хотела чувствовать его по-другому, хотела управлять им, хотела быть сверху.

Я положила руки на его грудь и мягко оттолкнула его, давая понять, что хочу сменить позу. Он подчинился мгновенно, откинувшись на спину, его тело вытянулось на шёлке, член стоял прямо, твёрдый и готовый. Я медленно, с ленивой грацией, села на него сверху, чувствуя, как его член касался моего входа, скользил по моей влажной плоти. Я опустилась на него, и он вошёл в меня — глубоко, наполняя до краёв. Я замерла на мгновение, чувствуя его внутри себя, его тепло, его твёрдость, его пульсацию. А потом я начала двигаться — медленно, ритмично, в такт своему дыханию. Мои бёдра поднимались и опускались, и я чувствовала, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу. Мои пальцы сжимали его грудь, и я чувствовала, как его дыхание становилось глубже, как он сдерживал себя, подчиняясь моему ритму. Я ускорилась, чувствуя, как внутри меня поднималась волна, которая стала ещё сильнее после того, как грек разогрел меня своим языком. Я брала его глубже, я отдавалась этому ощущению полностью, позволяя члену египтянина довести меня до того, что начал язык другого гладиатора. Моё тело двигалось в ритме, который я сама задавала, и я чувствовала, как внутри меня поднималась волна, которая становилась всё выше, всё сильнее, и я знала, что я не смогу долго сдерживаться. Я смотрела на него сверху вниз, и я чувствовала, как он принадлежал мне, как он отдавался мне полностью, и я знала, что это мой момент, мой ритуал, моя власть.

Грек стоял рядом и наблюдал, тяжело дыша, и я знала, что он ждёт своей очереди. Я чувствовала, как египтянин ускорял движения, как он входил в меня глубже, как его движение отдавалось во всём теле, и я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него. Я кончала — громко, открыто, моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём.

Рядом Клавдия оседлала галла, её движения были быстрыми и жадными, и я слышала, как она стонала, когда его член входил в неё, как она ускорялась, чувствуя его внутри себя. Я видела, как она закрывала глаза, как её тело выгибалось, как она кончала — громко, открыто, и я чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня. Корнелия, стоя на четвереньках, принимала фракийца сзади, и я видела, как он входил в неё, как его член скользил в её влажной плоти, как её тело выгибалось под его мощными ударами, как она кусала губу, сдерживая крик, который рвался наружу. Сервилия, утопая в объятиях нумидийца, его огромный член заполнял её до краёв, и я видела, как она таяла, сжимаясь вокруг его ствола, как она закрывала глаза, отдаваясь этому ощущению. Ливия, сидя на ложе, ласкала италийца, не выпуская его из поля зрения. Её глаза были полузакрыты от удовольствия.

Я перевела дыхание, чувствуя, как моё тело всё ещё дрожало от удовольствия, как внутри меня разливалась лёгкая истома. Шёлк подо мной был влажным от пота и масла, и я чувствовала, как он прилипал к моей коже, как прохладный воздух касался моих разгорячённых бёдер. Египтянин лежал подо мной, его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, и я чувствовала его внутри себя, его тепло, его пульсацию. Я знала, что он был хорош, но я хотела продолжения, хотела попробовать другого, хотела почувствовать, как грек заполнит меня.

Я медленно поднялась с египтянина, посмотрела на его член — блестящий от моей влажности, пульсирующий в такт его сердцу. Я отодвинулась в сторону, давая ему понять, что он может отойти. Он подчинился без слов, отступая на шаг, и я видела, как он смотрит на меня — его глаза блестели в свете ламп, и я чувствовала, как он ждал, когда я снова позову его. Но сейчас я хотела другого.

Я перевела взгляд на грека, стоявшего рядом в напряжённом ожидании. Я встретилась с ним взглядом и сделала ему знак — лёгкое движение пальцем, приглашающее подойти. Он шагнул ко мне. Я не стала садиться на него сверху, как делала с египтянином. Я развернулась и встала на четвереньки, подставляя себя ему сзади. Шёлк коснулся моих коленей и ладоней — прохладный, гладкий, и я чувствовала, как он принимал моё тело, как я становилась частью этого ложа, этой ночи. Я выгнула спину, открываясь ему, и я услышала его тихий, прерывистый вздох, когда он увидел меня в этой позе. Я не видела его — только чувствовала. Его руки легли на мои бёдра — тёплые, уверенные, с длинными пальцами, которые слегка впились в мою кожу, притягивая меня ближе к себе. Он дышал глубоко, прерывисто и ждал моего разрешения.

Я качнула бёдрами, давая ему знак, и он понял. Его член коснулся моего входа — скользкий, тёплый, с набухшей головкой, которая блестела от влаги. Я задержала дыхание, когда он начал входить в меня медленно, глубоко, наполняя меня до краёв. Я выдохнула, чувствуя, как он заполнял меня, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого глубокого места. Он был другим, чем египтянин — тоньше, длиннее, — и я чувствовала, как его головка касалась тех точек, которые раньше были недоступны, как он скользил по моим стенкам, оставляя после себя ощущение тепла и полноты. Я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя, но не мог.

Я выгнула спину, подаваясь навстречу ему, и я чувствовала, как он начинал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился глубже, настойчивее. Я чувствовала, как его пальцы впивались в мои бёдра, как он притягивал меня ближе, как он входил в меня глубже, заставляя моё тело выгибаться навстречу ему. Я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя, но не мог. Его дыхание становилось всё более прерывистым, его движения — всё более глубокими, и я чувствовала, как он отдавался этому моменту полностью, как он терял себя во мне.

Чувствовала, как поднимается волна, всё выше и сильнее, и знала, что долго сдерживаться не смогу. Мои пальцы впились в шёлк, я выгибалась навстречу ему, и я чувствовала, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу. Я ускорилась, чувствуя, как он входил в меня глубже, как его ритм становился более настойчивым, как он приближал меня к тому пику, который уже начал разгораться во мне. Я кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Он замедлялся и ждал моего приказа. Я не видела его лица, но ощущала каждое движение и каждую дрожь. Я слышала, как он дышал — глубоко, ровно, — и я чувствовала, как он оставался внутри меня, позволяя мне прийти в себя. Я смотрела на египтянина, который ждал рядом, и я знала, что он тоже будет моим, как только я захочу. Я чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с предвкушением.

После короткой передышки он вновь ускорился, и я чувствовала, как он входил в меня глубже, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места. Я чувствовала, как мои пальцы сжимали шёлк, как я выгибалась навстречу ему, как я брала его в себя снова и снова. Я чувствовала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя, но не мог. Я кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём.

Грек вышел из меня медленно, и я чувствовала, как его член скользил по моей влажной плоти, как он выходил из меня, оставляя после себя пустоту, которая длилась лишь мгновение. Я слышала, как он выдохнул, когда вышел, как его дыхание стало глубже, когда он встал рядом с египтянином. Я медленно развернулась, чувствуя, как шёлк касался моей кожи, как я садилась на край ложа, глядя на них обоих.

Они стояли передо мной, оба блестящие от масла и пота. Я смотрела на их лица, на их глаза, на их члены, и я знала, что они оба будут моими. Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с властью. Я знала, что они ждали моего приказа, моего выбора, моего желания. Я смотрела на них, и я чувствовала, как моё тело откликалось на их присутствие, как моя влажность становилась почти невыносимой, как я хотела взять их обоих, хотела чувствовать их внутри себя, хотела наслаждаться ими. Я знала: вечер ещё далёк от завершения.

Кроме них, в зале оставались ещё четверо гладиаторов. Рядом с ними находились мои подруги — Клавдия, Сервилия, Корнелия и Ливия. Я видела, как они двигаются, как они наслаждаются ими, как они берут их. Я смотрела, как Клавдия сидит на фракийце с квадратной челюстью и светлыми волосами, как Сервилия берёт в рот нумидийца с кожей цвета чёрного шёлка, как Корнелия двигается на италийце с классическими чертами лица, как Ливия принимает галла с рыжей гривой и широкими плечами. И я знала, что они все будут моими, что я попробую каждого из них, что я узнаю их вкус, их размер, их ритм.

Я взяла грека и египтянина за их твёрдые члены — одного в левую руку, другого в правую. Я чувствовала, как они пульсировали в моих ладонях, как их кожа скользила под моими пальцами, как они напрягались от моего прикосновения.

Подошла к Ливии и предложила обменяться гладиаторами. Она улыбнулась мне, оценивающе скользя взглядом по их телам.

Ливия медленно поднялась с галла, и я слышала, как она выдохнула, когда он вышел из неё. Я взяла галла за его твёрдый член и повела его к себе.

Подруги тоже менялись партнёрами. Ливия взяла грека и египтянина — по одному в каждую руку, и я видела, как она усаживает их перед собой, как её руки скользят по их телам, как она берёт их в рот по очереди, пробуя их обоих, сравнивая их вкус. Клавдия сидела на фракийце, её тело двигалось в ритме, и я слышала, как она стонала, когда он входил в неё. Сервилия взяла нумидийца, и я видела, как она садится на него сверху, как её хрупкое тело принимает его огромный член. Корнелия встала на четвереньки перед италийцем, и я видела, как он входит в неё сзади, как её тело выгибается навстречу ему.

На этом обмены не закончились. Я видела, как Клавдия, кончив на фракийце, перешла к нумидийцу, которого только что оставила Сервилия. Она села на него сверху, и я слышала, как она стонала, когда он входил в неё. Сервилия, освободившись, взяла италийца у Корнелии, и я видела, как она ложится на спину, как он нависает над ней, как он входит в неё. Корнелия перешла к фракийцу, и я видела, как она садится на него, как её тело двигается в ритме. Ливия продолжала играть с греком и египтянином, меняя их, пробуя их обоих, и я слышала, как она смеялась, когда они стонали от её прикосновений.

Я повернулась к галлу. Он стоял передо мной, его тело блестело от масла и пота, рыжие волосы прилипли к вискам, а зелёные глаза смотрели на меня с тем же ожиданием, с которым он смотрел на Клавдию, когда она выбирала его. Я взяла его за член — твёрдый, горячий, пульсирующий — и повела к ложу. Он лёг на спину, и я медленно села на него сверху, чувствуя, как его член касался моего входа, скользил по моей влажной плоти. Я опустилась на него, чувствуя, как он входил в меня, как он заполнял меня до краёв. Он был широким у основания, с выступающими венами, которые я чувствовала пальцами, когда сжимала его. Его тёмная головка била в самую глубину, заставляя моё тело сжиматься вокруг него.

Я замерла на мгновение, чувствуя его внутри себя, его тепло, его твёрдость, его пульсацию. Он был грубым, мощным, и я чувствовала, как он наполнял меня до краёв, как его ствол касался моих стенок, оставляя после себя ощущение жара и полноты. Я начала двигаться — медленно, ритмично, чувствуя, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу. Я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя, но не мог. Я чувствовала, как его руки сжимали мои бёдра, как он помогал мне двигаться, как он входил в меня глубже.

Я ускорилась, чувствуя, как он входил в меня глубже, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места. Чувствовала, как поднимается волна, всё выше и сильнее, и знала, что долго сдерживаться не смогу. Мои пальцы сжимали его грудь, и я чувствовала, как его дыхание становилось прерывистым, как его мышцы напрягались подо мной, как он сдерживал себя, подчиняясь моему ритму. Я ускорилась, чувствуя, как он входил в меня глубже, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места. Я кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Он замедлялся и ждал моего приказа. Я открыла глаза, и я чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение. Я смотрела на своих подруг, и я видела, как они тоже пробовали их, как они наслаждались этим, как они менялись и пробовали всех, не зацикливаясь на одном. Я слышала, как Клавдия стонала, когда нумидиец входил в неё, как Сервилия выдыхала, когда италиец заполнял её, как Корнелия сжималась вокруг фракийца, как Ливия смеялась, когда грек и египтянин пытались угодить ей. И я чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с единством. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи, и мы делили всё — даже мужчин, которые были нашими игрушками, нашими инструментами, нашим удовольствием.

Когда Клавдия уступила мне нумидийца, настала и его очередь. Он был огромным, тёмным, его член пульсировал. Я взяла его за член, повела к ложу. Он лёг на спину, я села на него сверху, медленно опускаясь. Он вошёл в меня — огромный, тяжёлый, наполняя до краёв. Я замерла на мгновение, чувствуя его внутри, его размер, его тяжесть. Потом начала двигаться — медленно, ритмично, чувствуя, как он скользил внутри меня. Я ускорилась, волна поднялась, и я кончила — громко, открыто, тело выгнулось. Он продолжал двигаться, растягивая удовольствие, потом замедлился, замер, ожидая моего приказа. Я открыла глаза, чувствуя удовлетворение. Я смотрела на него, на его тёмное тело, и знала — он был хорош. Я смотрела на подруг, они тоже пробовали их, менялись, наслаждались. Внутри разливалось тепло, смешанное с единством. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи. Мы делили всё.

После очередного обмена перевела взгляд на италийца, который снова оказался с Корнелией. Я видела, как она двигалась на нём, как её тело выгибалось в ритме, как она стонала, когда он входил в неё. Я чувствовала, как внутри меня разливалось желание попробовать его, почувствовать его плавную, глубокую силу. Я подошла к Корнелии и дотронулась до её плеча, показывая на нумидийца, который стоял рядом со мной. Она поняла без слов. Она медленно поднялась с италийца, и я слышала, как она выдохнула, когда он вышел из неё. Я взяла нумидийца за его твёрдый член и подвела его к Корнелии, а сама обхватила италийца и повела его к себе.

Я перевела взгляд на италийца. Его тело было идеальным — как у статуи, вырезанной из мрамора. Живот был плоским, на нём блестели капли масла. Плечи широкие, талия узкая. Тёмные волосы падали на плечи, обрамляя его лицо с правильными чертами — прямым носом, чёткой линией челюсти и голубыми глазами, которые смотрели на меня с терпеливым ожиданием. Его член был длинным и ровным, как копьё. Я чувствовала, как внутри меня разливалось любопытство — каково это, когда он войдёт в меня, как он будет двигаться, как он заполнит меня.

Я взяла его за член и повела к ложу. Я легла на живот, чувствуя, как прохладный шёлк касался моей груди, моего живота, моих бёдер. Я раздвинула ноги, и он понял без слов. Он лёг на меня сверху, его тело накрыло моё — тёплое, тяжёлое, приятное. Его член коснулся моего входа, длинный и скользкий от влаги. Я задержала дыхание, когда он начал входить в меня медленно, глубоко, наполняя до краёв. Я выдохнула, чувствуя, как он скользил внутри меня, касаясь самых глубоких точек. Его член заполнял меня до краёв, его ствол скользил по моим стенкам, оставляя после себя ощущение тепла и полноты.

Я чувствовала, как его руки под моим лобком сжимали меня, притягивая меня ближе, как он входил в меня глубже. Его движения были ритмичными, глубокими, и я чувствовала, как его головка касалась моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу. Я слышала, как он дышал — глубоко, прерывисто, — и я чувствовала, как он сдерживал себя, подчиняясь моему ритму. Я ускорилась, чувствуя, как он входил в меня глубже, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого чувствительного места.

Оргазм накрыл меня — волна поднялась, и я потеряла себя в ней. Моё тело выгнулось, и я чувствовала, как он продолжал двигаться внутри меня, растягивая удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Потом он замедлился, его дыхание стало глубже, он ждал моего приказа. Я открыла глаза, чувствуя удовлетворение. Я смотрела на Корнелию, и я видела, как она двигалась на нумидийце, как она наслаждалась им, как она брала его в себя. Внутри меня разливалось тепло, смешанное с единством. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи, и мы делили всё.

После новой смены партнёров перевела взгляд на фракийца — единственного, кто сегодня ещё не был со мной. Я видела, как он двигается в Клавдии, как её тело выгибается при каждом его толчке, как она стонет, когда он заполняет её. Я чувствовала, как внутри меня разливалось желание попробовать его, почувствовать его мощь, его толщину, его пульсацию.

Я подошла к Клавдии и коснулась её плеча. Она повернула голову ко мне, и наши взгляды встретились. Я кивнула на фракийца, и она без слов уступила мне место. Она медленно выпрямилась, и я слышала, как она выдохнула, когда он вышел из неё. Она не стала ждать — сразу повернулась к другому гладиатору, который ждал её рядом. Я взяла фракийца за его твёрдый член и повела его к ложу, чувствуя, как он идёт за мной, как его дыхание становилось глубже в предвкушении. Я знала, что он будет моим, и я была готова попробовать его.

Я развернулась и встала на четвереньки, подставляя себя ему. Я услышала, как его дыхание сбилось, когда он увидел меня в этой позе. Он не стал ждать. Его руки легли на мои бёдра, пальцы слегка впились в кожу, притягивая меня ближе к себе. Почувствовала, как его член касается моего входа — тёплый, твёрдый, с набухшей головкой, которая скользнула по моей влажной плоти. Я задержала дыхание, когда он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя до краёв. Я выдохнула, чувствуя, как он заполняет меня, как его ствол скользит по моим стенкам, как его головка касается моего самого глубокого места. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть к его размеру, к его толщине, к его пульсации внутри меня. А потом я качнула бёдрами, давая ему знак, и он начал двигаться.

Его член был толстым, и я чувствовала, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого глубокого места. Я выгнула спину, подаваясь навстречу ему, и я чувствовала, как он начинал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился глубже, настойчивее. Я чувствовала, как его пальцы впивались в мои бёдра, как он притягивал меня ближе, как он входил в меня глубже, заставляя моё тело выгибаться навстречу ему. Я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя.

Я ускорилась, чувствуя, как он входит глубже, как его ствол скользит по моим стенкам, касаясь самого чувствительного места. Волна поднялась и захлестнула меня — я выгнулась, теряя себя в этом ощущении, а он продолжал двигаться, растягивая удовольствие, пока я не обмякла. Он замедлился, дыхание стало глубже, он ждал. Я открыла глаза, чувствуя удовлетворение. Я смотрела на него через плечо — на его мощное тело, светлые волосы, татуировки, — и знала, что он был хорош.

После очередной смены Клавдия снова оказалась с галлом, её рыжие волосы разметались по плечам, тело двигалось в быстром, жадном ритме. Она держалась за его плечи, пальцы впивались в кожу, и она кусала губу, сдерживая крик. Галл лежал под ней, руки сжимали её бёдра, член входил и выходил из неё, влажный и блестящий от масла. Она ускорилась, стоны стали громче, тело выгнулось, и она кончила — громко, открыто, и я чувствовала, как её удовольствие передавалось мне.

Сервилия лежала на спине рядом, грек стоял на коленях между её ног, его член медленно входил в неё. Она была миниатюрной, почти хрупкой, и я видела, как её тело растягивалось вокруг его ствола, как она задерживала дыхание, когда он входил глубже. Её руки сжимали шёлк, стоны срывались с губ, когда он начинал двигаться внутри неё — медленно, глубоко. Она кончила тихо, но глубоко, и я чувствовала, как её удовольствие становилось частью меня.

Корнелия была с италийцем. Его член был толстым и горячим, и она выгибалась навстречу ему, принимая его. Её тело изгибалось под его мощными ударами, она кусала губу, сдерживая крик. Руки сжимали край ложа, стоны становились громче, когда он ускорялся, входя глубже. Она кончила — громко, открыто, и я чувствовала, как её удовольствие передавалось мне.

После очередного обмена Ливия осталась с египтянином и нумидийцем. Египтянин стоял перед ней, она брала его член в рот, голова двигалась в ритме, язык скользил по его стволу. Нумидиец стоял сзади, она подавалась назад, принимая его член в себя, тело выгибалось, когда он входил в неё. Она была и госпожой, и участницей, наслаждалась этим моментом, управляла ими, брала их.

Мы смеялись, мы стонали, мы брали их, и я чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение. Я видела, как Клавдия меняет галла на грека, как она садится на него сверху, как её тело двигается на нём, как она стонет, когда он входит в неё. Я видела, как Сервилия берёт фракийца, как она садится на него сверху, как её тело двигается в ритме, как она кончает, сжимаясь вокруг него. Я видела, как Корнелия берёт италийца, как она ложится на спину, как он входит в неё сверху, как она стонет, когда он ускоряется.

Мы брали их всех, менялись, пробовали, и я чувствовала, как моё тело откликалось на каждое движение, на каждый стон, на каждую дрожь.

Масло делало анальные проникновения нежными и скользкими, превращая их в продолжение нашего танца. Я чувствовала, как член италийца, длинный и ровный, медленно входил в мой анус, скользя по маслу, наполняя меня по-новому, касаясь тех точек, которые я не знала раньше. Его движения были плавными, глубокими, и я чувствовала, как он наполнял меня до краёв, как его головка касалась самых глубоких мест. Я выгибалась навстречу ему, принимая его, чувствуя, как моё тело расслаблялось, открываясь ему полностью. Я чувствовала, как масло стекало по его члену, по моим бёдрам, делая каждое движение скользким, невесомым, и я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него.

Позже нумидиец встал на колени сзади меня, и почувствовала, как его огромный член, покрытый маслом, медленно входил в мой анус. Он был таким толстым, что я замерла на мгновение, чувствуя, как он растягивал меня до предела, как его тёмная головка проникала внутрь, заполняя меня полностью. Масло делало это проникновение нежным, но я чувствовала его размер, его тяжесть, как он наполнял меня, как его ствол скользил по моим стенкам. Я слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он пытался сдержать себя, но не мог. Я чувствовала, как его руки сжимали мои бёдра, как он притягивал меня ближе, как он входил в меня глубже, заставляя моё тело выгибаться навстречу ему.

Затем я брала их по двое, пробовала все комбинации — галл и фракиец, нумидиец и италиец, грек и египтянин, — каждый раз чувствуя, как их члены наполняли меня по-разному. Я чувствовала, как масло делало анальные проникновения ещё более глубокими, ещё более интимными, как моё тело принимало их всех, как я наслаждалась каждым моментом, каждой пульсацией, каждым стоном.

Масло стекало по нашим телам, смешиваясь с потом и влажностью, делая нас единым целым. Их члены касались друг друга внутри меня, скользили по моим стенкам, создавая ощущение наполненности, которое становилось всё глубже с каждым движением. Они двигались в разных ритмах — один быстрее, другой глубже, — и их члены тёрлись друг о друга через мою кожу, рождая новые, невероятные ощущения, которые заставляли моё тело сжиматься вокруг них, ловить каждое движение, каждую пульсацию. Их дыхание становилось прерывистым, стоны — громче, они почти теряли контроль, но продолжали двигаться, подчиняясь моему ритму, моему желанию.

Волна внутри поднималась, нарастала, становилась всё более невыносимой. Я чувствовала, как напряжение копилось в каждой мышце, как воздух застревал в горле, как мир сужался до одного-единственного ощущения — их движения внутри меня. Они ускорились, вошли глубже, и я кончила — громко, тело выгнулось, пальцы впились в шёлк, а они продолжали двигаться, растягивая удовольствие, заставляя меня тонуть в нём снова и снова, пока я не обмякла, тяжело дыша, чувствуя, как их члены всё ещё пульсировали внутри меня, замедляясь, ожидая моего приказа.

Ливия подняла руку, и все замерли. Воздух в триклинии стал плотным, как масло — их дыхание, их желание, их ожидание наполнили комнату до краёв. Масляные лампы отбрасывали золотистые тени на их тела, на капли пота, которые стекали по их мышцам, по их животам, по их бёдрам, собираясь в капли на концах их членов. Чувствовала, как они сдерживаются, напряжённо ожидая нашего разрешения.

— Хватит, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём слышалась сталь, которая была в ней всегда. — Выходите.

Гладиаторы подчинились мгновенно. Их члены вышли из наших тел, один за другим, оставляя после себя влажную пустоту, которая медленно заполнялась прохладным воздухом. Мы выдохнули, когда они освободили нас, и лёгкий стон облегчения пронёсся по залу. Они отступили, бесшумно, как тени, и выстроились в ряд перед нами. Их тела блестели от масла и пота, члены всё ещё пульсировали в такт их сердцам, напряжённые и готовые. Внутри разливалось предвкушение — это не конец, а только пауза перед финалом. Их глаза были прикованы к нам, они ждали нашего приказа, ждали, когда мы скажем им, что делать дальше. Власть смешивалась с желанием, и я знала, что эта ночь ещё не закончена.

— Не двигаться, — добавила Ливия.

Ливия жестом подозвала нас, и мы опустились на колени, тесно прижавшись друг к другу. Мы замерли плечом к плечу; справа я чувствовала тепло Ливии, слева — Сервилии. Мы подняли лица вверх, глядя на ряд мужчин, которые стояли перед нами, их члены пульсировали на уровне наших глаз. Их дыхание становилось глубже, они сдерживали себя, ожидая нашего разрешения. Ливия подняла руку, и я слышала её голос — ровный, как приказ, не терпящий возражений:

— Кончайте. На нас. Всё, что у вас есть.

Гладиаторы начали двигаться. Их руки сжались вокруг своих членов, и они начали дрочить их, глядя на нас, на наши лица, на наши открытые рты, на наши языки, которые слегка касались губ в ожидании. Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливалось предвкушение, смешанное с властью. Я знала, что они кончат на нас, что их сперма покроет наши лица, наши губы, наши подбородки, что мы примем это как знак нашей власти над ними. Я смотрела на них, и я чувствовала, как моё тело откликалось на это зрелище, как моя влажность становилась почти невыносимой, как я хотела почувствовать их на своей коже.

Их движения были медленными, ритмичными, и я слышала, как они дышали — глубоко, хрипло, как их дыхание смешивалось с тихим шипением масляных ламп, с нашим дыханием, с биением наших сердец.

Мы по-прежнему оставались на коленях, тесно прижавшись друг к другу. Я слышала дыхание подруг и ощущала их напряжённое ожидание. Воздух был плотным, густым, пропитанным запахами масла, пота и возбуждения. Свет масляных ламп отбрасывал золотистые блики на их тела, подчёркивая каждый мускул, каждую тень, каждую каплю пота, которая стекала по их коже.

Их руки скользили по стволам, пальцы сжимались и разжимались. Лица напрягались, дыхание становилось прерывистым, мышцы вздувались, когда они приближались к финалу. Их глаза были прикованы к нам — к нашим лицам, к открытым ртам, к языкам, которые слегка касались губ в ожидании. Их взгляды скользили по нам, но выбирать им не позволили. Всё происходило по приказу Ливии.

Первый выстрел — я не видела, кто именно, но горячая струя ударила мне в плечо, скользнула по груди, и я слышала, как Ливия выдохнула, когда сперма попала ей на лицо. Потом ещё один — на мою щёку, на губы, и я чувствовала, как она стекала по моему подбородку, смешиваясь со слюной. Следующий — на мою грудь, на живот, на бёдра, и я чувствовала, как её тепло разливалось по моей коже. Их сперма лилась на нас, покрывая наши тела, наши лица, наши волосы, и я чувствовала, как она смешивалась с потом, с маслом, с запахом наших тел, становясь частью нас.

Я ощущала, как она стекала по моей груди, по моему животу, по моим бёдрам, как я становилась влажной и блестящей от их спермы. Её тепло проникало в мою кожу, смешивалось с моей влажностью, и я чувствовала, как это наполняло меня, как это становилось частью меня. Я слышала их стоны, их тяжёлое дыхание, их хриплые выдохи, когда они кончали, и я чувствовала, как их удовольствие передавалось мне, как оно смешивалось с моим собственным удовлетворением.

Клавдия провела пальцами по щеке, собирая сперму, и поднесла их к губам, пробуя её снова. Сервилия коснулась груди, покрытой спермой, и улыбнулась, чувствуя её тепло на коже. Корнелия выгнулась, ощущая, как сперма стекала по её спине, смешиваясь с маслом. Ливия закрыла глаза, позволяя сперме покрыть её лицо, и облизнула губы, пробуя их вкус. Подруги улыбались. Я тоже ощущала удовлетворение, смешанное с усталостью. Мы сидели под их спермой, как под тёплым дождём, и я чувствовала, как она стекала по нашим телам, как мы становились единым целым с этим моментом, с этой ночью, с этой властью. И снова чувствовала, что мы — сёстры по тайне, по этой ночи.

Их сперма стекала по нашим телам — тёплая, густая, она покрывала наши лица, плечи, груди, животы, бедра. Она смешивалась с потом и маслом, оставляя на коже влажные, блестящие дорожки, капала с наших подбородков, стекала по шеям, собиралась в ложбинках между грудями, медленно ползла по животу к бёдрам. Казалось, этот горячий дождь никогда не закончится. Мы были мокрыми, скользкими, покрытыми их семенем, и в этом не было ни стыда, ни фальши. Внутри разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью. Мы молчали, приходя в себя.

Запах спермы смешивался с ароматом масла и ладана, пропитывая воздух, становясь частью этой ночи. Здесь, в этом зале, был наш собственный мир — мир, где мы были госпожами, где брали то, что хотели, где наслаждались каждым мгновением. Никому не хотелось нарушать возникшую тишину.

Гладиаторы стояли перед нами, их тела всё ещё блестели от масла, их члены начали опадать. Я смотрела на них, чувствуя, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью. Мы контролировали их, мы заставили их ждать, мы заставили их кончить так, как мы хотели. И теперь их сперма была на нас, как знак нашей власти над ними.

Ливия махнула рукой — лениво, почти небрежно. Гладиаторы поняли без слов. Они бесшумно развернулись и направились к выходу, и вскоре их тяжёлые шаги затихли в коридоре. Дверь за ними закрылась, и мы остались одни.

Мы опустились на ложа. Напряжение уходило, оставляя после себя усталость и тёплую истому. Я смотрела на своих подруг — на их лица, на их тела, покрытые спермой, на их глаза, которые блестели в свете масляных ламп.

Закрыла глаза и прислушалась к голосам подруг. Я слышала, как Клавдия тихо смеялась рядом, как Сервилия тяжело вздыхала, как Корнелия шептала что-то Ливии. Где-то за стеной журчал фонтан, и этот звук смешивался с нашим дыханием, с тишиной, наступившей после долгого вечера.

Я лежала, чувствуя, как по моей коже всё ещё стекала их сперма, как она смешивалась с маслом и потом. Я не хотела смывать её — она была напоминанием о том, что мы сделали, о том, что мы взяли. Моё тело ещё хранило память об этом вечере.

Этот вечер был наполнен до краёв, и я чувствовала, что больше ничего не нужно. Тишина обволакивала нас, и я позволяла ей унести меня туда, где нет слов, где есть только тепло, усталость и ощущение, что я на своём месте...

Глава 8. Посвящение Луциллы

Ливия откинулась на подушки, лениво потягивая вино из чаши. В свете ламп поблёскивали её глаза. Она перевела взгляд на меня, улыбнулась, и в этой улыбке я уже научилась читать новые планы.

— Следующая оргия будет у Корнелии, — сказала она, и её голос звучал легко, будто речь шла о прогулке в саду. — И к тому же есть повод.

Я приподнялась на локте, заинтересовавшись.

— Какой?

Ливия сделала глоток вина и посмотрела на меня поверх края чаши.

— Её младшей сестре исполнилось восемнадцать. Корнелия решила, что пора присоединить её к нам.

Я замерла. Младшую сестру Корнелии помнила смутно. В последний раз видела её три года назад, пятнадцатилетней, с большими глазами. Её лицо всплыло в моей памяти — круглое, почти кукольное, с пухлыми губами и длинными ресницами. Она казалась такой невинной, такой далёкой от всего, что мы делали.

— Я помню её, — сказала я задумчиво. — Она была ещё девочкой. Сколько ей тогда было?

— Пятнадцать, когда ты её видела, — ответила Ливия. — Но время летит быстро. Теперь она уже взрослая.

Я попыталась представить её взрослой, но в памяти всплывал только прежний образ — тонкие плечи, испуганный взгляд, белая туника, которую она носила в последний раз, когда я её видела.

— Как её зовут? — спросила я.

— Луцилла, — ответила Ливия, и её улыбка стала шире. — Она уже не та девочка, которую ты помнишь.

Мне было любопытно. Я сама совсем недавно прошла через подобное — и теперь хотелось увидеть, как это переживает кто-то другой. Тем более Луциллу, которую не видела три года. Хотелось узнать, какой стала Луцилла за эти три года.

Корнелия привела Луциллу на следующую встречу. Когда они вошли в атриум, я замерла, не в силах отвести взгляда.

Луцилла стояла рядом с сестрой, и я видела, как она смотрит на нас — с любопытством и лёгкой робостью. За три года она заметно изменилась, хотя в её взгляде ещё угадывалось знакомое смущение. Её лицо было нежным, почти ангельским — большие глаза цвета тёплого мёда, обрамлённые длинными ресницами, пухлые губы, которые были слегка приоткрыты, когда она рассматривала нас, и нежная, почти прозрачная кожа, которая светилась в свете масляных ламп. Её волосы, светлые, почти белые, падали на плечи мягкими, невесомыми волнами, обрамляя её лицо, делая её похожей на изображение нимфы на древней фреске.

Но меня поразило то, как изменилось её тело. Она давно уже не была той худенькой девочкой, которую я помнила. Её грудь была большой, полной, высокой, и я видела, как она вздымалась под тканью её туники, как она привлекала внимание, даже когда Луцилла просто стояла. Её талия была узкой, а бёдра — округлыми, уже женскими, и я чувствовала, как этот контраст — ангельское лицо и зрелое, чувственное тело — создавал странное, почти гипнотическое притяжение.

Я невольно улыбнулась. Она была прекрасна — и понимала, почему Корнелия решила присоединить её к нам. Она уже не была девочкой. Она была женщиной, готовой узнать то, что мы знали, готовой стать частью нашего мира.

Мы выпили вина. Оно согревало, и даже воздух вокруг казался мягче. Луцилла сидела рядом со своей сестрой и внимательно следила за нашими лицами, ловила каждое слово. Она была тихой, но её любопытство было заметно. Её пальцы слегка сжимали край ложа, и я видела, как она задерживает дыхание, когда Корнелия начинает говорить.

— Ты готова? — спросила Корнелия, и её голос был мягким, почти ласковым, хотя в нём по-прежнему слышалась привычная твёрдость.

Луцилла кивнула. При улыбке её губы слегка дрогнули. Она сжимала пальцы, стараясь унять волнение; в глазах перемешались тревога и ожидание.

— Я хочу этого, — сказала она, и её голос был тихим, но слышала в нём решимость. — Я хочу быть как вы. Я хочу знать, что вы знаете. Я хочу чувствовать то, что чувствуете вы.

Корнелия улыбнулась и подала знак рабыне. Та бесшумно выскользнула из зала, и я слышала, как её шаги затихали в коридоре. На мгновение нас накрыла тишина, наполненная ожиданием.

Через мгновение в атриум вошли трое мужчин. Они были обнажены, их тела блестели от масла, которое они втирали в кожу перед тем, как войти. Свет масляных ламп падал на их тёмную кожу, подчёркивая каждый мускул, каждый изгиб, каждую тень. Казалось, само их присутствие сделало воздух в комнате плотнее.

Узнала Амона сразу. Его тёмная, почти чёрная кожа блестела в свете масляных ламп, словно отполированное дерево. Его тело было мощным, как у статуи древнего бога, с широкими плечами и грудью, которая вздымалась при каждом вдохе. Его мышцы перекатывались под кожей, как волны, и я видела, как капли масла стекали по его животу, по его бёдрам, собираясь в капли на конце его члена, который уже начинал подниматься, становясь твёрдым и напряжённым. Внутри разливалось тепло при одном только взгляде на него, тело откликалось на его присутствие.

Но двое других были для меня новыми. Они были молоды — лет восемнадцать-двадцать, — и я видела, как они похожи друг на друга, как две капли воды. Их тела были стройными, но уже мускулистыми, с гладкой тёмной кожей, которая блестела от масла. Их лица были почти одинаковыми — с мягкими, ещё юношескими чертами, с ясными глазами, которые смотрели на нас с любопытством и покорностью. У них были одинаковые тёмные волосы, которые падали на их плечи, одинаковые тёмные глаза, которые блестели в свете масляных ламп. Они были похожи на Амона, и я чувствовала, как это сходство притягивало взгляд, создавая странное, почти гипнотическое ощущение. Их члены уже начинали подниматься, пульсируя в такт их сердцам, готовые к тому, что должно было произойти.

— Это его сыновья, — пояснила Корнелия, улыбаясь. — Их зовут Ра и Хорус. Ра — старший, Хорус — младший. Они росли здесь, в моём доме, вместе с моей сестрой. Их матери были рабынями, которых Амон любил. Обе умерли, когда мальчики были ещё маленькими. Так что они выросли у нас на глазах, став частью нашего дома.

Она перевела взгляд на Луциллу и заговорила мягче.

— Я хочу, чтобы Амон был первым с моей сестрой. Она росла на его глазах, и он всегда был для неё кем-то особенным. Пусть он сделает её настоящей женщиной. А его сыновья пусть будут рядом — они всегда были её слугами, её друзьями. Они свои. Они будут с ней бережны.

Смотрела на Ра и Хоруса, стоящих рядом с отцом. Несмотря на молодость, они держались с той же спокойной уверенностью, что и Амон. Их тела были стройными, но уже начинали наливаться мужской силой, их члены уже начинали подниматься. Они были похожи на отца — та же тёмная кожа, те же чёткие линии мышц, та же плавная, сдержанная грация движений. Я невольно задержала на них взгляд. Чувствовала, что они унаследовали не только его внешность, но и его умение угождать женщинам.

Она повернулась к нам и чуть понизила голос.

— И нас Амон ублажит, — продолжила Корнелия. — Вы знаете его потенциал. Он умеет делать такие вещи, что вы даже не можете себе представить. Надеюсь, его сыновья пошли в отца. Я их ещё не пробовала, но думаю, они не подведут.

С любопытством смотрела на Амона и его сыновей. Луцилла не сводила с Амона расширившихся глаз. Чувствовала, как она задерживала дыхание, когда он делал шаг к ней, как её тело напрягалось в ожидании. Она сжимала пальцы, стараясь унять дрожь в руках. Её губы были слегка приоткрыты, и я чувствовала, как она дышала быстрее, когда он приближался к ней.

Корнелия взяла сестру за руку и повела её к широкому ложу в центре зала. Видела, как босые ступни Луциллы касаются мраморного пола; её шаги тихо отдавались эхом. Её глаза были широко открыты, и я видела, как она смотрит на нас, на Амона, на его сыновей, как она впитывает каждую деталь этого момента.

У ложа Корнелия повернулась к сестре. Корнелия подняла руки к завязкам туники Луциллы и медленно, почти торжественно развязала их. Ткань ослабла, и Корнелия коснулась плеч сестры, помогая тунике соскользнуть вниз. Видела, как она открывает её тело — сначала плечи, затем грудь, затем живот, затем бёдра.

Луцилла стояла перед нами обнажённая. Она не пряталась, не прикрывалась руками, хотя я чувствовала, как она дрожит от волнения и прохладного воздуха. Её бледная кожа словно светилась при дрожащем пламени ламп. Замерла, чувствуя, как воздух застревает у меня в груди.

Луцилла была прекрасна. Под светом ламп на её коже проступали нежные оттенки. На её плечах и груди видела едва заметные голубые прожилки, которые просвечивали сквозь кожу, делая её ещё более нежной, ещё более хрупкой. Её ключицы выступали, тонкие и изящные, и я видела, как они двигаются, когда она дышит.

Её грудь была большой, полной, высокой — чувствовала, как она притягивает взгляд, как она выделяется на фоне её тонкой талии. Она была тяжёлой, но упругой, и видела, как она слегка колышется, когда Луцилла делает вдох. Её соски были бледно-розовыми, почти невидимыми на фоне её бледной кожи, но они уже начали твердеть от прохладного воздуха, становясь более тёмными, более чувствительными. Видела, как они слегка подрагивают, когда она дышит, как они притягивают взгляд, как они становятся центром внимания.

Её талия была узкой, и я видела, как она переходит в округлые, мягкие бёдра, полные и зрелые. Её живот был плоским, с едва заметным изгибом, который начинался от талии и спускался к бёдрам, и я видела, как он слегка поднимается и опускается, когда она дышит. Её бёдра были широкими, мягкими, и я видела, как они слегка дрожат, когда она стоит перед нами, открытая и уязвимая.

Её ноги были длинными, стройными, с гладкой кожей, которая блестела в свете масляных ламп. Видела, как она слегка переминается с ноги на ногу, когда Корнелия отступает на шаг, открывая её полностью. Её ступни были маленькими, изящными, с тонкими пальцами, которые чуть касались прохладного мрамора. Она стояла неподвижно, стараясь справиться с волнением.

Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с восхищением. Она была как картина, как ожившая фреска, как нимфа, которая сошла с древней стены. Её ангельское лицо, её большие глаза, её нежная кожа — и это зрелое, чувственное тело, которое контрастировало с её робостью. Чувствовала, как этот контраст создавал странное, почти гипнотическое притяжение, как он заставлял нас всех смотреть на неё, не в силах отвести взгляд.

Она легла на спину, и я видела, как шёлк касается её кожи, как он обволакивает её, подчёркивая каждый изгиб её тела. Её грудь слегка расплылась в стороны, когда она легла, и я видела, как её соски стали ещё более заметными, более тёмными. Её руки лежали вдоль тела, она ждала, когда Амон сделает первый шаг. Её глаза были открыты, и я видела, как она смотрит на него, как она ждёт его прикосновения. Её дыхание было глубоким, прерывистым, и я чувствовала, как она готова к тому, что должно было произойти.

Амон опустился на колени перед ней, и я видела, как его тёмные руки касаются её бёдер — контраст был почти невероятным: его чёрная кожа против её бледной, почти прозрачной кожи. Он раздвинул её ноги, и я видела, как она открывается ему, как её влажная, розовая плоть блестит в свете масляных ламп. Она задержала дыхание, когда он наклонился, и видела, как она вздрагивает, когда его горячее дыхание касается её кожи.

Его язык коснулся её — медленно, нежно, пробуя её на вкус. Видела, как она выдыхает, когда его язык скользит по её влажной плоти, как он обводит её клитор круговыми движениями, как он проникает внутрь, касаясь каждой складки, каждой чувствительной точки. Её пальцы сжали шёлк, и я видела, как она закрывает глаза, как её тело начинает расслабляться, подчиняясь его языку. Её дыхание становилось глубже, и я слышала, как она стонала — тихо, почти беззвучно, но я чувствовала, как этот стон проникал в меня, как он заставлял моё тело сжиматься.

Её волнение нарастало — это было заметно по участившемуся дыханию, по её бёдрам, которые начинали двигаться навстречу его языку. Её грудь вздымалась, и я видела, как её соски твердеют, становясь почти болезненно чувствительными. Она приоткрыла глаза, и я видела, как она смотрит на него сверху вниз, как её взгляд скользит по его тёмной голове, по его рукам, сжимающим её бёдра, как она чувствует его язык внутри себя, как он работает, доводя её до предела.

Его сыновья, Ра и Хорус, прилегли по обе стороны от неё, их тела были молодыми, но уже мускулистыми, с гладкой смуглой кожей, которая блестела от масла в свете масляных ламп. Видела, как они придвигаются ближе к Луцилле, их движения были медленными, почти невесомыми, как у хищников, которые знают, что добыча никуда не денется. Их члены были уже полностью твёрдыми и пульсировали в такт их сердцам, головки блестели от влаги, и я чувствовала, как они касаются её нежной кожи, оставляя на ней влажные, блестящие следы.

Они водили ими по её лицу — по щекам, по губам, по подбородку, — и видела, как она задерживает дыхание, когда их кожа касается её. Её глаза были полузакрыты, и я видела, как она медленно, почти неосознанно, приоткрывает рот, когда один из них касается её губ. Её язык высунулся — розовый, влажный, — и я видела, как она касается его кончиком ствола Ра, пробуя его на вкус. Она облизывала его медленно, нежно, как будто пробовала что-то новое, что-то запретное. Её язык скользил по его стволу, обводя головку круговыми движениями, и я видела, как она вбирает его в рот, принимая глубже. Её губы сжимались вокруг него, и я слышала, как она тихо стонала, когда он касается её нёба.

Хорус в это время продолжал водить своим членом по её щеке, по её шее, спускаясь к ключицам, и видела, как она вздрагивает от его прикосновения, как её тело откликается на его движения. Её руки, лежащие вдоль тела, слегка приподнялись, и я видела, как она касается бёдер Хоруса, как её пальцы скользят по его коже, чувствуя его тепло, его напряжение.

Она стала брать их в рот по очереди, и я видела, как её голова двигается в ритме, как она сосёт их, как её язык работает вдоль их стволов. Её руки сжимали их бёдра, и я чувствовала, как она наслаждается этим, как она пробует их обоих, как она берёт их в себя. Амон продолжал работать языком между её ног, и я чувствовала, как её удовольствие нарастает, как она кончает — тихо, но глубоко, её тело выгибается, и я слышала, как она стонет, когда её оргазм накрывает её. Её пальцы сжимали шёлк, и я видела, как она дрожит, как она отдаётся этому ощущению полностью.

Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит от удовольствия. Амон поднял голову, и видела, как его губы блестели от её влажности. Он улыбнулся ей — той самой тёмной, тёплой улыбкой, которая была у него всегда. Его сыновья оставались рядом, и она продолжала отвечать на их ласки, не желая, чтобы всё заканчивалось.

Она оставалась в центре внимания — её ангельское лицо, обрамлённое светлыми, почти белыми волосами, которые разметались по шёлку, как нимб, её большая грудь, которая вздымалась от дыхания, её тело, которое всё ещё дрожало от удовольствия, покрытое тонкой плёнкой пота, блестящей в свете масляных ламп. Смотрела, как Амон нависает над ней, как его тёмное, мощное тело закрывает её почти полностью, как его тень падает на её бледную, нежную кожу, подчёркивая её хрупкость и его силу. Он был огромным, как древний бог, вырезанный из чёрного дерева, а она была такой нежной, такой невинной рядом с ним — и этот контраст завораживал, гипнотизировал, заставлял меня задерживать дыхание, чтобы не пропустить ни одной детали.

Лампы отбрасывали на их тела подвижные тени. Слышала, как она дышит — глубоко, прерывисто, — как её сердце колотится где-то в груди, как воздух с шумом входит и выходит из её лёгких. Видела, как её руки сжимают шёлк, как её пальцы впиваются в ткань, оставляя на ней следы, когда Амон касается её бёдер, раздвигая их, открывая её для себя. Его руки были тёплыми, большими, и я видела, как они слегка дрожат, когда он прикасается к её коже, такой бледной, почти прозрачной. Его член, гигантский, тёмный, пульсирующий, коснулся её входа, и я видела, как она задерживает дыхание, когда он начинает входить в неё — медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая её, заставляя её тело принимать его.

Она вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, когда он заполнил её до краёв. Слышала, как этот звук вырвался из её горла, как он разнёсся по залу, смешиваясь с нашим дыханием. Видела, как её тело выгибается, как она сжимает шёлк, как она принимает его в себя. Его член был огромным, и я видела, как он растягивает её, как она напрягается на мгновение, а затем расслабляется, позволяя ему войти глубже. Её глаза были широко открыты, и я видела, как она смотрит на него, как она чувствует его внутри себя, как она привыкает к его размеру. Слышала, как она стонет, когда он начинает двигаться — медленно, глубоко, ритмично, — как её дыхание становится более прерывистым, как её тело начинает двигаться в такт его движениям.

Он двигался внутри неё, и видела, как её тело реагирует на каждое его движение, как она выгибается навстречу ему, как она принимает его в себя снова и снова. Слышала, как она стонет, когда он входит в неё глубже, как её голос становится громче, когда он ускоряется. Видела, как она кончает — её тело выгнулось, её крик разнёсся по залу, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня. Её тело дрожало, сжималось вокруг него, и я видела, как он продолжает двигаться внутри неё, растягивая её удовольствие, заставляя её тонуть в нём снова и снова. Но он не кончил в неё — он сдерживал себя, подчиняясь правилам, которые мы все знали. Видела, как его тело напрягается, как он сжимает челюсти, как он борется с собой, чтобы не кончить раньше времени.

Затем его заменили сыновья. Луцилла встала на четвереньки; её большая грудь колыхалась, когда она опиралась на руки. Её тело было открытым, уязвимым, и я видела, как Ра встаёт позади неё, его член твёрдый, пульсирующий. Он вошёл в неё сзади, и я видела, как она принимает его, как её тело выгибается навстречу ему, как она стонет, когда он заполняет её. Хорус встал перед ней, и я видела, как она берёт его в рот, как её голова двигается в ритме, как она сосёт его, пока Ра двигается внутри неё.

Затем братья поменялись местами. Ра вышел из неё медленно, и слышала, как она выдыхает, когда его член скользит по её влажной плоти, оставляя её на мгновение пустой. Хорус, который стоял перед ней, отошёл и встал позади неё. Ра встал перед ней, и она взяла его в рот, пока Хорус входил в неё сзади. Они менялись плавно, почти синхронно, как будто делали это много раз, как будто их тела знали ритм друг друга. Видела, как она принимает их обоих, как её тело двигается между ними, как она наслаждается каждым из них.

Видела, как их ритмы сливаются — Хорус ускоряется, когда Ра замедляется, и наоборот, как они создают единый танец, который заставляет её тело дрожать. Её пальцы сжимали бёдра Ра, и я слышала, как она стонет, когда Хорус входит в неё глубже, как она сосёт Ра быстрее, как она наслаждается этим моментом. Её тело двигалось между ними, и я чувствовала, как она отдаётся этому полностью, как она забывает о том, что мы смотрим, как она становится частью их ритма.

Её тело было центром их внимания, и я чувствовала, как она тает между ними, как она кончает — тихо, но глубоко, её тело выгибается, и я слышала, как она стонет, когда её оргазм накрывает её. Но они не остановились — они продолжали двигаться внутри неё, растягивая её удовольствие, заставляя её тонуть в нём снова и снова.

Амон лёг на спину, и я видела, как он усаживает её на свой член. Она села на него сверху, и я видела, как она начинает двигаться, как её тело выгибается, как она ускоряется, чувствуя его внутри себя. Её грудь колыхалась при каждом движении, и я видела, как она закрывает глаза, отдаваясь этому ощущению. Амон дал сигнал сыновьям, и я видела, как Ра обмазал свой член маслом, как он встал на колени сзади неё, как он медленно ввёл его в её анус. Она вскрикнула от неожиданности, когда он вошёл в неё, и я видела, как её тело напрягается на мгновение, а затем расслабляется, принимая его. Она двигалась на Амоне, пока брат входил в её анус, и я чувствовала, как она кончает, сжимаясь вокруг них обоих. Потом братья поменялись местами, и я видела, как Хорус входит в её анус, как она принимает его, как она стонет, когда он заполняет её. Её крики смешивались с их стонами, и я чувствовала, как воздух наполняется их страстью.

Она кончала несколько раз, и я видела, как её тело дрожит, как она кричит, не в силах сдержать себя. Когда братья отошли, Луцилла поднялась с Амона. Он помог ей лечь на спину, и она, обессиленная, но всё ещё горячая, приняла его. Но он не стал входить в её анус — даже после братьев такое было бы слишком рискованно. Амон вошёл в её влажную плоть, и она вскрикнула, когда он заполнил её, но её тело уже было готово, разогрето и открыто. Видела, как он двигается внутри неё, как её тело выгибается, как она стонет, когда он входит в неё глубже. Её руки сжимали шёлк, и я видела, как она дрожит от напряжения и удовольствия. Её спина выгибалась дугой, и я видела, как капли пота стекают по её позвоночнику, смешиваясь с маслом. Он был огромным, и она принимала его, её тело содрогалось от каждого его толчка. Её крики смешивались с его тяжёлым дыханием, и я чувствовала, как она снова кончает — сильно, глубоко, её тело выгибается, когда она тонет в этом ощущении.

Братья смотрели на это, их члены были твёрдыми, и я видела, как они дрочат, глядя на отца, который двигался в их молодой госпоже. Их руки скользили по стволам, пальцы сжимались и разжимались в такт их дыханию, и я чувствовала, как они приближаются к финалу, но они сдерживали себя, подчиняясь нашей воле, сжимая основания своих членов, чтобы не кончить раньше времени. Луцилла кончила снова — сильно, громко, её тело выгнулось, и я слышала, как она кричит, когда её оргазм накрывает её. Её крик был долгим, и я чувствовала, как он проникает в меня, как он заставляет моё тело сжиматься, как он смешивается с моим собственным дыханием, с моим собственным желанием.

Когда Луцилла ослабла, Корнелия подала знак Амону. Он вышел из неё, и я видела, как он встаёт рядом с сыновьями. Все трое начали дрочить свои члены, глядя на её ангельское лицо, которое было обращено к ним. Она смотрела на них снизу вверх, её глаза блестели в свете масляных ламп, и я видела, как она облизывает губы в ожидании, как её язык скользит по нижней губе, собирая остатки их вкуса, который всё ещё был на её коже. Видела, как её грудь вздымается от дыхания, как её тело всё ещё дрожит от пережитого удовольствия, как она ждёт их спермы на своём лице. Её пальцы слегка сжимались на шёлке, и я чувствовала, как она готова принять то, что они дадут ей, как она хочет этого, как она жаждет этого финала. Она была прекрасна в этот момент — уязвимая, открытая, жаждущая, и я чувствовала, как внутри меня разливалось восхищение, смешанное с желанием.

Они кончили вместе, и видела, как их сперма вырывается из них, падая на её лицо, покрывая её щёки, её губы, её подбородок. Слышала, как они стонут, когда их сперма вырывается из них, как они содрогаются от финального наслаждения. Она не вытиралась, и я видела, как она облизывает губы, пробуя их вкус, как она смотрит на них с благодарностью и покорностью. Её лицо было покрыто их спермой, и она улыбалась, чувствуя себя частью этого момента. Видела, как она касается пальцами своего лица, собирая сперму, и подносит пальцы к губам, пробуя их вкус снова.

Корнелия поднялась с ложа и подошла к сестре. Луцилла всё ещё лежала на шёлке, обессиленная, её тело было покрыто тонкой плёнкой пота, лицо блестело от спермы, которая стекала по щекам, по подбородку, собираясь в капли на шее. Она смотрела в потолок, глаза полуоткрыты, грудь поднималась и опускалась, тело всё ещё помнило их прикосновения.

Корнелия протянула руку, коснулась плеча Луциллы и помогла ей подняться. Луцилла едва стояла на ногах — ноги подкашивались, она опиралась на сестру, тело дрожало от усталости и пережитого удовольствия. Она сделала шаг, слегка пошатнулась, и Корнелия поддержала её, обнимая за талию.

— Идём, — тихо, почти нежно сказала Корнелия. — Тебе нужно обмыться.

Она отвела её к купальне. Луцилла шла, едва переставляя ноги, её большая грудь колыхалась при каждом шаге, тело было покрыто следами их страсти — влажными дорожками на бёдрах, красными следами пальцев на ягодицах, тонкой плёнкой масла, блестевшей в свете масляных ламп. В купальне плеснула вода: Луцилла спустилась в тёплый бассейн, смывая следы этой ночи. В тёплой воде она наконец расслабилась и закрыла глаза.

Корнелия вернулась к нам с улыбкой. Она подошла к Амону и его сыновьям, которые стояли в стороне, их тела всё ещё блестели от масла, члены начали опадать, но они всё ещё были готовы к новому приказу. Их глаза были прикованы к Корнелии, и я чувствовала, как они ждут её слов.

— Идите, отдохните, — сказала она с привычной твёрдостью. — Подготовьтесь. Скоро мы вас позовём.

Они кивнули и бесшумно покинули зал. Шаги затихли в коридоре, закрылась дверь. Вокруг стало тихо. Корнелия повернулась к нам, и я видела, как она поднимает чашу с вином, как её глаза блестели в свете масляных ламп.

— Ну что, подруги, — сказала она, и её голос звучал легко, почти игриво. — Как вам моя младшая сестрёнка? Берём её в нашу компанию?

С удовлетворением смотрела на Корнелию. Видела, как Клавдия улыбается, как она облизывает губы, пробуя вкус вина, как Сервилия сжимает чашу, а Ливия поднимает свою в знак согласия.

— Она прекрасна, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, с ноткой восхищения. — Она прошла через это, как настоящая римлянка. Она одна из нас.

Клавдия тоже подняла чашу. Её глаза блестели в свете ламп.

— За Луциллу, — мягко сказала она. — За нашу новую сестру.

Мы подняли чаши. Я сделала глоток. Смотрела на своих подруг, на их лица, на их глаза, и чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне.

Знала, что Луцилла станет частью нашего круга, и чувствовала, как это придаёт мне сил. Теперь я больше не была самой младшей — она заняла это место. Вспоминала Луциллу такой, какой увидела сегодня, и невольно гордилась ею. Она прошла собственное посвящение и теперь была одной из нас. Смотрела на Корнелию, на её улыбку, на её глаза, и видела, как она гордится своей сестрой. Рядом были Ливия, Клавдия и Сервилия. И наше молчаливое согласие значило больше всяких слов.

Глава 9. Моя очередь — первая

Пятнадцать минут мы отдыхали. Молча, не торопясь, давая телу и мыслям остыть после того, что только что произошло. Кто-то потянулся за виноградом, кто-то отпил вина из чаши. Ливия откинулась на подушки и закрыла глаза. Клавдия жевала сыр, глядя в потолок. Сервилия сидела, обхватив колени руками. Корнелия поглядывала на дверь купальни, за которой скрылась Луцилла. Я держала чашу с вином и чувствовала, как тишина постепенно заполняла комнату, успокаивая, собирая нас перед тем, что должно было произойти дальше. Мы были вместе — и этого было достаточно.

Корнелия поднялась с ложа, и я видела, как она подала знак рабыне — лёгкое движение пальца, которое было понятно без слов. Рабыня, стоявшая в тени колонны, бесшумно выскользнула из зала, и я слышала, как её шаги затихали в коридоре. Тишина накрыла нас, и я чувствовала, как воздух становился плотнее, как он наполнялся ожиданием, как моё сердце начинало биться быстрее в предвкушении того, что должно было произойти. Переглянулись, и я видела, как глаза моих подруг блестели в свете масляных ламп, как они тоже чувствовали это напряжение.

Вскоре дверь открылась, и я услышала уверенные шаги по мраморному полу. Подняла глаза. Вошли Амон и его сыновья. Они ступали уверенно и почти бесшумно, их тела были обнажены, и я видела, как их кожа блестела в свете масляных ламп, как она отражала пламя, как каждый мускул вздувался при каждом движении. Их тела излучали силу и готовность, а их взгляды были устремлены на нас, ожидая.

Амон шёл первым, его тёмное, мощное тело заполняло пространство, его грудь вздымалась, и я видела, как его член, огромный, тёмный, уже начинал подниматься, становясь твёрдым и готовым. Его тело было покрыто лёгкой испариной, которая делала его кожу ещё более блестящей, и я чувствовала, как его присутствие давило на нас, наполняя комнату мужской силой. Его сыновья шли за ним, их тела были молодыми, но уже мускулистыми, и я видела, как они похожи друг на друга, как две капли воды — те же тёмные волосы, те же глубокие глаза, та же плавная, кошачья грация движений. Их члены также начали подниматься, и я чувствовала, как они пульсировали в такт их сердцам, как их молодые тела уже горели желанием.

Они остановились в центре зала, и я чувствовала, как их присутствие заполняло пространство, как воздух становился плотнее, как он наполнялся их запахом — масла, пота, возбуждения, смешанного с лёгким ароматом благовоний, которые курились в углах комнаты. Их глаза скользили по нашим лицам, и я видела, как они ждали, когда мы скажем им, что делать, как их тела были напряжены в ожидании нашего приказа, как они готовы подчиниться каждому нашему слову.

Корнелия повернулась к нам, и я видела, как её глаза блестели в свете масляных ламп, как она улыбалась, как она смотрела на нас с вызовом. Её голос разнёсся по залу, мягкий, но с той же сталью, которая была в ней всегда:

— Я предлагаю повторить путь Луциллы, — сказала она с явным предвкушением. — По очереди каждая из нас с ними тремя.

Внутри разливалось предвкушение, смешанное с лёгким волнением. Смотрела на Амона, на его тёмное, мощное тело, на его сыновей, которые стояли рядом, и чувствовала, как моё тело откликалось на их присутствие, как моя влажность становилась почти невыносимой, как мои пальцы сжимали край ложа, чтобы унять дрожь.

— Я пойду последней, — сказала Корнелия и улыбнулась, довольная своим предложением. — Первая — самая молодая, Валерия. Затем — Ливия. Потом Сервилия. Потом Клавдия.

Чувствовала, как её слова проникали в меня, как они заставляли моё тело напрягаться в ожидании. Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с благодарностью. Моя очередь была первой, и я знала, что я готова.

— Вы не против моей идеи? — спросила она, и я видела, как она смотрит на нас, как её глаза блестели в свете масляных ламп.

Взгляды подруг скользнули по мне — они улыбались, кивали, соглашались. В их глазах горело нетерпение, каждая ждала своего часа. Амон и его сыновья стояли неподвижно, и я чувствовала, как внутри разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением. Знала — я пойду первой. Я была готова повторить путь Луциллы, почувствовать их всех троих, стать частью этого ритуала.

Ноги слегка дрожали, когда я делала шаг вперёд. Воздух в зале был плотным, как масло, сердце колотилось где-то в горле. Амон и его сыновья стояли неподвижно, их глаза были прикованы ко мне, взгляды касались кожи, скользили по телу, разглядывая, оценивая, желая. Свет масляных ламп падал на их тела, подчёркивая каждый мускул, каждую линию. Их присутствие наполняло зал, проникало в меня, заставляя тело откликаться ещё до того, как они прикоснулись ко мне.

Подошла к ложу, тому самому, на котором ещё недавно лежала Луцилла. На шёлке ещё оставались складки от её тела.

Медленно сняла тунику, чувствуя, как ткань скользила по моей коже, как она касалась моей груди, моего живота, моих бёдер, падая к моим ногам. Чувствовала, как свет масляных ламп касался моей кожи, тёплый и золотистый, как он подчёркивал каждый изгиб моего тела, как он менял очертания фигуры. Чувствовала, как их взгляды скользили по мне, как они разглядывали мою грудь, мои бёдра, мою влажную плоть, которая уже была готова к ним.

Легла на спину, и чувствовала, как ткань касалась моей кожи, прохладная и гладкая, как она обволакивала меня, подчёркивая каждый изгиб моего тела. Руки легли вдоль тела, и смотрела на них, на Амона и его сыновей, которые стояли надо мной, их тела блестели от масла, их члены были твёрдыми, готовыми. Чувствовала, как моё дыхание становилось глубже, как моя грудь поднималась и опускалась, как я ждала их прикосновений. Шёлк подо мной был прохладным, но чувствовала, как он нагревался от моего тела, как он становился частью меня.

Лежала перед ними обнажённой и смотрела на них без страха. Без желания прикрыться, без тени сомнения — только ожидание, только готовность. Дыхание становилось глубже, грудь поднималась и опускалась, и чувствовала, как внутри разливалось предвкушение, смешанное с нетерпением. Я была готова к тому, что должно было произойти.

Амон опустился на колени между моих ног, и чувствовала, как его руки касаются моих бёдер, как он раздвигает их, открывая меня для себя. Его пальцы были грубыми, но нежными, и чувствовала, как они скользили по моей коже, как он притягивал меня ближе к себе. Его горячее дыхание коснулось моего лона, и задержала дыхание, когда его язык коснулся меня — медленно, глубоко, пробуя меня на вкус, проникая в меня, обводя мой клитор круговыми движениями. Чувствовала, как его язык работал, как он находил каждую чувствительную точку, как он доводил меня до предела, заставляя моё тело сжиматься вокруг его языка. Слышала, как я стонала, когда он ускорялся, как его язык проникал в меня глубже, как он сосал мой клитор, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, но он замедлялся, не давая мне кончить, дразня меня, заставляя ждать. Его пальцы скользнули внутрь меня — сначала один, потом два, — и я выгнулась, чувствуя, как они двигались внутри, как они находили ту точку, которая заставляла моё тело сжиматься вокруг них.

Он поднял голову, и я видела, как его губы блестели от моей влажности. Он вошёл в меня своим гигантским чёрным членом — медленно, глубоко, наполняя меня до краёв. Чувствовала, как он растягивал меня, как его движения отзывались глубоко внутри, как он заполнял меня до краёв. Его ствол скользил по моим стенкам, каждая жилка на нём касалась меня, пульсируя в такт его сердцу. Слышала, как он стонал, когда я сжималась вокруг него, как он начинал двигаться внутри меня. Ритм был медленным, глубоким, и моё тело откликалось на каждое движение, как я выгибалась навстречу ему, как я брала его в себя снова и снова. Влажный звук его движений разносился по залу, смешиваясь с моими стонами, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, которая становилась всё выше, всё сильнее. Его дыхание становилось глубже, его руки сжимали мои бёдра, притягивая меня ближе, и чувствовала, как он входил в меня глубже, наполняя до краёв, заставляя моё тело содрогаться от каждого его движения.

Сыновья Амона приблизились с двух сторон. Ра встал с моей правой стороны, Хорус — с левой, их члены были твёрдыми, блестящими, ожидая моего знака. Протянула руки, и чувствовала, как их члены касались моих ладоней, как я брала их в руки, как я направляла их к своим губам. Взяла в рот Ра, чувствуя его вкус — солёный, тёплый, живой, — и сосала его, пока Амон двигался внутри меня. Хорус встал рядом, и чувствовала, как его член касается моей щеки, как я беру его в руку, направляя к своему рту, когда я отпускаю Ра.

Меняла их, пробовала их обоих, чувствуя, как их члены скользили по моему языку, по моим губам, как они заполняли мой рот. Чувствовала, как их головки касались моего нёба, как их чёрные стволы скользили по моим губам, как я брала их глубже, чувствуя их пульсацию у себя во рту. Слышала их стоны, как их дыхание становилось прерывистым, как они сдерживали себя, подчиняясь нашему приказу. Амон продолжал двигаться внутри меня, и чувствовала, как его ритм становился быстрее, как я приближалась к краю. Чувствовала, как внутри меня поднималась волна, как она становилась всё выше, всё сильнее, и понимала, что долго не выдержу.

Амон лёг на спину, и я медленно села на него сверху, чувствуя, как его член входит в меня, заполняя до предела. Замерла на мгновение, привыкая к его размеру, к его толщине, к его пульсации внутри меня, а затем начала двигаться — медленно, ритмично, позволяя себе наслаждаться каждым движением. Ра встал передо мной, и я взяла его в рот, чувствуя, как он пульсирует у меня на языке, пока я двигалась на Амоне. Хорус подошёл сзади, и чувствовала, как его пальцы касаются моего ануса, смазывая его маслом, подготавливая меня. Задержала дыхание, когда он начал входить в меня — медленно, осторожно, растягивая меня, давая мне привыкнуть к его присутствию.

Теперь они оба были внутри меня: Амон в моей влажной киске, Хорус в анусе. Их члены двигались в разных ритмах — один глубоко и медленно, другой быстрее и настойчивее, — создавая ощущение полноты, которое я никогда не испытывала раньше. Ра стоял передо мной, и я продолжала сосать его, чувствуя, как его член пульсирует у меня во рту, как он становится твёрже, когда я ускоряюсь. Чувствовала, как внутри меня поднималась волна, которая становилась всё выше, всё сильнее, как напряжение копилось в каждой мышце, как воздух застревал в горле. Чувствовала, как масло стекало по моим бёдрам, смешиваясь с моей влажностью, делая каждое движение скользким, невесомым. Они ускорились, вошли глубже, и я кончила — громко, тело выгнулось, пальцы впились в бёдра Амона, а они продолжали двигаться, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. Руки дрожали. Я кричала, не в силах сдержать себя, полностью отдаваясь этому ощущению. Когда они замедлились и отстранились, я осторожно легла на шёлк, всё ещё дрожа. Знала, что моя очередь закончена. Тяжело дышала, чувствуя, как моё тело всё ещё горело от их прикосновений, как моя кожа помнила их руки, как мои губы помнили их вкус.

Откинулась на подушки, стараясь перевести дыхание. Ливия поднялась с ложа и медленно, с ленивой грацией, сняла тунику, открывая своё тело. Она подошла к моему ложу, и я видела, как её кожа блестела в свете масляных ламп. Она села рядом со мной, и я чувствовала тепло её тела, когда она придвинулась ближе. Её глаза блестели, и я слышала, как она тихо сказала: «Моя очередь». Она легла на спину рядом со мной, раздвинула ноги и жестом подозвала Амона и его сыновей. Смотрела на неё, и чувствовала, как она наслаждается этим моментом, как она ждала их прикосновений.

Амон и его сыновья стояли рядом, и я видела, как их глаза скользили по её телу, как они смотрели на её грудь, на её бёдра, на её влажную щель. Смотрела, как Амон опускается на колени между ног моей сестры. Его руки легли на её бёдра — тёмные, сильные, уверенные, — и он медленно раздвинул их, открывая её для себя. Свет масляных ламп падал на её влажную, розовую плоть, и я видела, как она блестела, пульсируя в такт её дыханию. Он наклонился, и его язык коснулся её — медленно, глубоко, пробуя её на вкус. Он обводил её клитор круговыми движениями, проникал внутрь, находил те точки, которые заставляли её тело сжиматься. Слышала, как она стонала, когда он ускорялся, когда его язык становился более настойчивым. Её пальцы сжались в его волосах, и я видела, как она притянула его ближе, направляя его, когда ей нужно быстрее, глубже. Видела, как её бёдра начинают двигаться навстречу его языку, как она отдаётся этому ощущению. Её дыхание становилось прерывистым, стоны — громче, и чувствовала, как она приближалась к краю, как она вот-вот сорвётся. Смотрела на неё, и чувствовала, как её удовольствие передавалось мне, как оно становилось частью меня. Мы были сёстрами, и мы делили всё — даже этот момент, даже этого мужчину.

Смотрела, как его сыновья подходят к ней с двух сторон, как они встают рядом с ней, как их члены касаются её рук, как она берёт их в рот по очереди, пока Амон работает языком между её ног. Слышала её стоны, как её тело выгибалось, как она приближалась к краю. Видела, как Амон входит в неё своим гигантским членом, как она принимает его, как её тело выгибается навстречу ему. Его член был огромным, и я видела, как он растягивает её, как она напрягается на мгновение, а затем расслабляется, позволяя ему войти глубже. Слышала, как она стонет, когда он начинает двигаться — медленно, глубоко, ритмично, — как её дыхание становится более прерывистым, как её тело начинает двигаться в такт его движениям.

Амон вышел из неё, и я видела, как Хорус ложится на спину. Ливия поняла без слов — она села на него сверху, медленно опускаясь на его член, чувствуя, как он входит в неё, наполняя до краёв. Её тело выгнулось, когда она приняла его полностью. Амон встал перед ней, его гигантский член был твёрд и напряжён, и она взяла его в рот, пока двигалась на Хорусе. Её голова двигалась в ритме, губы сжимались вокруг его толщины, и я слышала, как она стонала, когда он касался её горла. Ра подошёл сзади, смазал свой член маслом и медленно вошёл в её анус, пока Хорус оставался внутри её влажной плоти. Видела, как она замерла на мгновение, когда он вошёл, а затем выдохнула, принимая их обоих. Теперь рядом с Ливией были все трое: Амон в её рту, Хорус в её влажной плоти, Ра в её анусе. Слышала, как она стонала вокруг гигантского члена Амона, когда Ра и Хорус двигались в разных ритмах, создавая единое ощущение полноты. Видела, как её тело выгибалось, когда она принимала их всех, как она отдавалась им полностью.

Затем настала очередь Сервилии. Смотрела, как она подходит к ложу, как её хрупкое тело, обнажённое и блестящее, ложится на шёлк. Она была миниатюрной, почти невесомой, и я видела, как её тело контрастирует с их мощными, тёмными телами. Она сжала ткань, когда Амон опустился на колени между её ног. Я видела, как его язык коснулся её, как она вздрогнула от этого прикосновения. Смотрела, как его сыновья подходят к ней, как она берёт их в рот, пока Амон продолжает ласкать её. Видела, как она достигла пика — тихо, но глубоко; её тело выгнулось, и я слышала, как она стонет, когда её накрыла волна удовольствия. Её тело содрогалось, и я видела, как она сжимается вокруг них, как она принимает их всех.

Потом пришла очередь Клавдии. Её пышное тело двигалось с той же жадностью, с которой она делала всё в этой жизни. Смотрела, как она садится на Амона сверху, как её рыжие волосы разметались по плечам, как она двигается на нём, пока его сыновья стоят рядом, и она берёт их в рот по очереди. Видела, как она кончает — громко, открыто, её тело выгнулось, и я слышала, как она кричит, когда её оргазм накрывает её. Её тело дрожало, и я видела, как она продолжает двигаться на нём, как она берёт его в себя снова и снова, пока её удовольствие не становится почти невыносимым.

Наконец поднялась Корнелия и направилась к центру зала, где ждали Амон и его сыновья.

Корнелия остановилась перед ними, и я видела, как она подняла руки к завязкам своей туники. Её пальцы двигались медленно, почти торжественно, и чувствовала, как она растягивает этот момент, наслаждаясь каждой секундой. Ткань скользнула по её плечам, открывая их, и я видела, как свет масляных ламп касается её кожи, подчёркивая её золотистый оттенок, её гладкость, её силу. Туника упала к её ногам.

Она стояла перед ними обнажённая. Её грудь была высокой, упругой, с тёмными сосками, затвердевшими от возбуждения и прохладного воздуха. Талия узкая, бёдра округлые, мягкие, и они слегка дрожали, когда она ждала их прикосновений. Её кожа была покрыта лёгкой испариной, блестела в свете масляных ламп. Она явно наслаждалась всеобщим вниманием.

Корнелия сделала шаг вперёд, и я видела, как её рука касается груди Амона, как она скользит по его мышцам, чувствуя его тепло, его силу. Её пальцы двигались медленно, изучая его тело, как будто она видела его впервые. Она провела рукой по его животу, по его бёдрам, и я видела, как он вздрагивает от её прикосновения. Она взяла его член в руку, и я видела, как она сжимает его, чувствуя его пульсацию, его тепло, его размер. Она улыбнулась ему, и чувствовала, как её улыбка проникала в него, как она заставляла его тело напрягаться в ожидании.

Корнелия повернулась к сыновьям, скользнула пальцами по их лицам, провела по губам, чувствуя их дыхание. Взяла их за руки и повела к ложу. Они подчинялись, готовые к любому приказу.

Амон подошёл к ней сзади, его руки легли на её бёдра, и она оперлась руками о ложе, прогнув спину. Он вошёл в неё своим гигантским членом, и я видела, как она принимает его, как её тело выгибается навстречу. Она напряглась на мгновение, а затем расслабилась, позволяя ему войти глубже. Её стоны смешались с его дыханием, когда он начал двигаться — медленно, глубоко, набирая ритм.

Перед ней стояли Ра и Хорус, ожидая её знака. Она взяла их в рот по очереди, пока Амон двигался внутри неё. Её голова двигалась в ритме, язык скользил по их стволам, она брала их глубже. Они менялись — один входил в её рот, другой ждал своей очереди, касаясь её лица, губ, дразня. Она стонала вокруг их членов, её тело содрогалось от каждого толчка Амона, но она не кончала — он держал её на грани, замедляясь, когда чувствовал, что она близка. Видела, как она дрожит, как её пальцы впиваются в шёлк, как она ждёт, когда он позволит ей упасть. Воздух наполнялся их страстью, и чувствовала, как этот момент растягивается, становясь почти невыносимым.

Смотрела, как гигантский чёрный член входил и выходил из её влажной щели, и видела, как она принимает его, как её тело выгибается навстречу каждому толчку. Но когда он замедлился, заметила, как его рука скользнула по её спине, как его пальцы коснулись её ануса. Она не вздрогнула, не напряглась — она лишь выдохнула, подаваясь назад, открываясь ему.

Переглянулись с Ливией и Клавдией. В наших глазах был один и тот же вопрос. Корнелия предупреждала, что с Амоном из-за его размеров следует быть осторожными. Но говорила и другое: сама она давно к нему привыкла. Теперь мы могли убедиться, что она говорила правду.

Корнелия встретила наши взгляды лёгкой улыбкой. Она оставалась спокойной и была уверена в Амоне. Для них обоих это не было новым испытанием.

Амон взял с низкого столика сосуд с маслом. Корнелия ждала спокойно. Амон действовал медленно, и я видела, как она принимает его без напряжения, без задержки дыхания, как будто её тело знало его, помнило его, ждало его. Её пальцы сжали шёлк, но не от боли, а от удовольствия, и я слышала, как она стонала — глубоко, с наслаждением, когда он продолжал.

Амон сохранял размеренный ритм. Корнелия оставалась спокойной и уверенной. Она кончила, когда он был внутри неё, и её оргазм был долгим, глубоким — она выгнулась, пальцы впились в шёлк, и я слышала, как она стонала, когда волна накрыла её. Продолжать с сыновьями она не стала: ей было достаточно Амона. Её тело расслабилось, она ослабла, и я видела, как она опускается на ложе, тяжело дыша, её глаза полузакрыты.

Сыновья замерли рядом, ожидая её решения, но она лишь улыбнулась и покачала головой: ей нужно было передохнуть. Амон отступил, а она облегчённо выдохнула. Она лежала, чувствуя, как внутри неё всё ещё пульсировало удовольствие, смешанное с усталостью.

Видела, как Корнелия с дрожью в ногах поднялась с ложа. Её тело всё ещё блестело от масла и пота. Она подошла к столику, взяла серебряную чашу с изящным орнаментом и, не опуская рук, поднесла её на уровень их членов. Она держала чашу уверенно; глаза блестели в свете масляных ламп. Она ждала. Амон, Ра и Хорус смотрели на неё, затем перевели взгляд на чашу. Чувствовала, как воздух в комнате становился плотнее. Начинался финал.

— Теперь, — сказала она, и её голос был мягким, но слышала в нём сталь, которая была в ней всегда. — Вы можете кончить. Всё, что у вас есть — сюда.

Они начали дрочить свои члены, глядя на неё. Их лица напряглись, тела выгнулись, дыхание становилось прерывистым, когда они приближались к финалу. Амон кончил первым — его сперма, густая и обильная, упала в чашу с глухим, влажным звуком. Ра и Хорус кончили следом, их семя смешалось с семенем Амона на дне чаши. Стоны вырывались из них, когда их тела содрогались от финального наслаждения, и я слышала, как их дыхание постепенно выравнивалось, а напряжение оставляло мышцы.

Корнелия подняла чашу, посмотрела на густую белую жидкость и улыбнулась. Она подошла к нам и протянула мне чашу.

— Легендарный омолаживающий крем, — сказала она. — Надеюсь, сперма его сыновей так же эффективна, как отцовская.

Окунула пальцы в чашу. Поднесла руку к лицу, коснулась щёк, лба, подбородка. Втирала её в кожу, чувствуя, как она становилась частью меня, как я чувствовала себя обновлённой. Мне казалось, будто лицо стало мягче, а кожа посвежела. Закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям.

Смотрела, как Клавдия, Сервилия и Ливия повторяют за мной. Их лица становились влажными и блестящими. Они втирали её в кожу и улыбались, веря словам Корнелии. Чувствовала, как внутри меня разливалось удовлетворение, смешанное с благодарностью. Эта ночь была прекрасной, и я знала, что она останется со мной навсегда. Смотрела на своих подруг, на их лица, на их тела, и чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне...

Глава 10. Кровь и плоть

После встречи у Корнелии мы с Ливией вернулись в школу дяди. Каждый вечер, когда солнце медленно угасало за стенами школы, оставляя на небе багровые и золотистые полосы, а двор погружался в сумерки и пах нагретой землёй, потом и старым камнем, Авл приводил Бесса к нам. Мы узнавали его шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные, ритмичные. Сердце начинало биться быстрее, когда дверь открывалась и Бесс входил в нашу спальню. Он был обнажён, его тело блестело от оливкового масла с душистыми травами, которым он натирался после тренировки. Свет масляных ламп падал на его мускулы, подчёркивая каждый изгиб и тень, и я видела, как его член уже начинал подниматься, когда он видел нас. Мы брали его, использовали, заставляли делать то, что хотели. Он стал нашим ритуалом, нашей ежедневной тайной, нашим общим удовольствием. И даже в дни, когда мы знали, что завтра ему предстоит бой на арене, где он мог умереть, мы не отказывали себе в этом. Это была наша власть над ним, наша связь с ним. И каждый раз ночь могла оказаться последней.

В тот день я сидела в ложе для патрициев в амфитеатре Флавиев и чувствовала, как вокруг нарастает гул толпы. Десятки тысяч голосов сливались в единый рёв, отражавшийся от каменных стен, и казалось, что земля под нами дрожит. Этот гул отдавался в груди, заставляя сердце биться в такт ему. Аромат благовоний, доносящийся из курильниц у статуй императоров, смешивался с запахом пота, крови и песка, создавая ту особую, пьянящую атмосферу, которая была только на играх. Торговцы выкрикивали названия своих товаров, сенаторы и матроны переговаривались в соседних ложах, дети кричали от восторга при появлении гладиаторов.

Вокруг меня сидели мои подруги — Ливия, Клавдия, Сервилия, Корнелия, Луцилла — и их присутствие придавало мне уверенности. Мы пришли смотреть на гладиаторские бои, и я ловила себя на интересе, которого прежде не знала. Видела, как солнце отражается от их мечей, как тени падают на песок, как публика затаивает дыхание в ожидании смерти.

Раньше я не могла смотреть на кровь, на убийства, на смерть. Меня мутило, я отворачивалась, когда видела, как вспарывают животы и отрубают головы. Но теперь я смотрела на бой иначе. Видела не просто смерть, а красоту, силу, ловкость. Понимала, что это часть их жизни, их судьбы, и научилась ценить это. Следила за их движениями, схватками и гибелью и с удивлением ощущала спокойствие, смешанное с восхищением. Смотрела на песок, уже покрытый тёмными пятнами крови, на искалеченные тела и чувствовала, как этот ритм жизни и смерти захватывает меня.

Бои сменяли друг друга почти каждые пять-десять минут. Убитых оттягивали крюками, их тела волочили по песку, оставляя за собой кровавые следы, которые быстро впитывались в землю. Победители поднимали руки, и публика взрывалась овациями, их имена гремели над ареной. Видела, как распорядитель игр жестом решал судьбу побеждённых. И этот знак власти напоминал мне: даже здесь, на арене, всё решают те, кому она принадлежит.

Настала очередь Леонида, нашего грека. Видела, как он выходит на арену. Его почти обнажённое тело блестело на солнце. Его мышцы играли под кожей, и мне казалось, что он ищет глазами нашу ложу, наше одобрение. Он был прекрасен в своей ловкости и гибкости, и я видела, как он двигается, как он уклоняется от ударов, как он находит слабые места в обороне своего соперника — огромного нумидийца по имени Акбар, который казался непобедимым. Их мечи сталкивались с громким звоном, и я слышала, как публика затаила дыхание, когда Леонид сделал обманное движение. Спустя несколько минут он сделал выпад, и увидела, как его меч вонзился в шею соперника. Кровь хлынула на песок, и огромное тело рухнуло на землю, сотрясая арену. Зал взревел от восторга, и чувствовала, как их крики проникали в меня, как они заставляли моё тело напрягаться, как они сливались с моим собственным дыханием.

Вскоре вышел Кай, наш египтянин. Провожала его гордым взглядом. Его тело было сухим, мускулистым, с кожей, которая блестела от масла и пота. Он был высоким, с тёмными, почти чёрными волосами и глазами, которые горели решимостью. Он дрался отважно: наносил удары, уклонялся, искал брешь в защите противника. Он победил, вспоров мечом живот соперника, но сам получил сильные ранения. Кровь стекала по его боку, но он всё-таки поднял меч над головой и повернулся к нашей ложе, к ревущей от восторга публике. Его глаза встретились с моими на мгновение, и чувствовала, как внутри меня разливалась гордость, смешанная с беспокойством. Он был ранен, но победил. Я надеялась, что он выживет и ещё выйдет на арену.

В конце боёв пришла очередь Бесса. Едва он вышел, стало ясно, как его любит публика. Рёв восторга разнёсся над ареной, когда он появился, и чувствовала, как его имя гремело в ушах, как оно заполняло Колизей, как оно становилось частью этого момента. Против него выпустили двух братьев-карликов. Бой был красивым, и я смотрела на Бесса, нашу тайную игрушку, на его тело, двигавшееся с той же уверенностью, что и в наших объятиях. Он был прекрасен в своей силе, в своей ловкости, и мне казалось, что он наслаждается боем, живёт только этим мгновением.

Он отрубил голову одному из карликов, и публика взревела от восторга. Голова покатилась по песку, тело рухнуло на землю. Но в тот же момент второй карлик подскочил и вонзил свой меч в пах Бесса. Видела, как он упал на колени, как его лицо исказилось от боли, как его глаза расширились от неожиданности и страха. Карлик рубанул сверху, и я видела, как белокурая голова покатилась по песку, отделённая от тела, которое ещё секунду назад было таким живым, таким сильным.

Публика ревела от восторга. Её крики заполняли амфитеатр, заглушая мой собственный крик, застрявший в горле. Смотрела на его голову, на его светлые волосы, которые были забрызганы кровью, на его глаза, которые были открыты, но уже ничего не видели. Меня сковали ужас и боль. Не могла отвести взгляда от того, что осталось от Бесса. Слышала, как Ливия шепчет что-то рядом со мной, но её слова не доходили до меня. Смотрела на окрашенный его кровью песок, на неподвижное тело, на его голову с пустым взглядом. Казалось, мир вокруг рушится, а вместе с ним исчезает всё, что ещё вчера казалось неизменным.

* * *

Ливия обняла меня, крепко сжала за плечи и притянула к себе. Я жадно искала в её объятиях хоть немного тепла. В тот же вечер мы вернулись в нашу спальню. Стояли посреди комнаты, и я слышала, как ветер играл с занавесками у открытого окна, как он приносил запах ночного сада, смешанный с ароматом ладана, который курился в углу. Свет масляных ламп отбрасывал золотистые тени на стены, и я видела, как они дрожали, когда я смотрела на свои руки, всё ещё помнящие его прикосновения.

— Жаль, конечно, — сказала Ливия мягко, но твёрдо. — Но он был гладиатором. Они обычно умирают на арене. Это их мир, их судьба. Мы знали это, когда выбрали его. Знали, что он может умереть в любой момент. Это часть игры, часть нашей жизни.

Молчала, чувствуя, как внутри меня разливалась пустота. Разумом понимала её слова, но боль от этого не становилась меньше. Смотрела на свои дрожащие руки и думала о том, что его больше нет. Слышала, как за окном плескался фонтан, как ветер шелестел листьями, и чувствовала, как этот звук смешивался с моей болью, становясь её частью.

— Давай сегодня устроим вечер памяти Бессу, — сказала Ливия уже увереннее; в её голосе вновь зазвучала привычная сталь. — Пригласим парочку его друзей. Пускай они нас отвлекут от потери нашей игрушки. Мы сделаем это красиво. Зажжём светильники, наполним вином чаши, и пускай они напомнят нам, что жизнь продолжается. Мы будем пить за его память, и мы будем чувствовать, как их тела согревают нас, как они заполняют пустоту, которую он оставил.

Подняла на неё глаза. Сомнение смешивалось с болью. Хотела поверить Ливии, но не была уверена, что смогу отвлечься.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказала я, и мой голос звучал тихо, почти шёпотом. — Он был... он был особенным. Он был нашей тайной, нашим ритуалом. Разве его можно заменить?

Ливия улыбнулась. В её глазах отражалось пламя масляных ламп. Она взяла мои руки в свои. Её пальцы сжали мои, передавая то тепло, которого мне так не хватало.

— Поверь, сестрёнка, — сказала она мягко, но настойчиво. — Нет ничего лучше новых мужских членов от женской хандры. Это проверено веками. Смерть одного гладиатора — это трагедия, но рождение новой страсти — это исцеление. Его никто не заменит. Но мы будем жить дальше.

Смотрела на неё, и чувствовала, как внутри меня разливалось что-то странное — смесь боли и надежды. Не знала, права ли она. Но, возможно, это помогло бы мне забыться хотя бы на время.

— Хорошо, — почти прошептала я. — Давай устроим вечер памяти Бессу. Пускай они помогут нам хоть ненадолго отвлечься. Пустоту, которую он оставил, всё равно не заполнить. Мы будем пить за его память, и мы будем чувствовать их тела, их дыхание, их прикосновения. Мы будем жить дальше.

Ливия сжала мою руку и повела к ложу, где мы собирались подготовиться к вечеру. Понимала, что будет нелегко. Но надеялась: хотя бы сегодня смогу немного прийти в себя. И знала, что я не одна.

* * *

Авл бесшумно вошёл в зал. Его невысокая, крепкая фигура на мгновение заслонила дверной проём. На мгновение его глаза встретились с моими. В его взгляде читалось сдержанное уважение к нашей скорби. Он отошёл в сторону, и за его спиной, в проёме, появились двое. Они сделали шаг вперёд, и свет масляных ламп залил их тела, обнажённые, ещё влажные после омовения, на которое их, видимо, отправили перед тем, как привести к нам.

Первый был высоким, под два метра, с кожей цвета старой меди, которая блестела в дрожащем свете. Его тело было сухим, жилистым, как у борзой. Не массивным, зато каждый мускул рук и ног был очерчен чётко, будто вырезан из дерева. Короткие, пепельные волосы прилипли к вискам, а лицо было узким, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами цвета тёмного янтаря. Он смотрел перед собой с той спокойной, звериной сосредоточенностью, которую я видела у старых бойцов. Его член был длинным, с бледной головкой, которая уже начала подниматься, как только он переступил порог — он знал, зачем его привели.

Второй был почти полной его противоположностью. Невысокий, но широкий в плечах и груди, он был похож на быка, который вот-вот бросится вперёд. Его смуглая кожа плотно обтягивала мощные мышцы, перекатывавшиеся при каждом движении. Густая чёрная грива падала на плечи, а лицо было широким, с тяжёлой челюстью, большим носом и пухлыми губами, которые были слегка приоткрыты, обнажая белые зубы. Его глаза, карие, почти чёрные, смотрели с ленивой, но настороженной уверенностью. Его член был коротким, но чрезвычайно толстым, с тёмной, набухшей головкой, которая уже пульсировала, когда он оглядывал комнату.

Ливия поднялась с ложа и медленно обошла их, словно тигрица, оценивающая добычу. Она остановилась перед ними, и я видела, как её глаза скользят по их телам, по их лицам, по их членам. Её голос разнёсся по комнате, мягкий, но с той же сталью, которая была в ней всегда.

— Как вас зовут? — спросила она. Мужчины подобрались, ожидая продолжения.

Первый, высокий и жилистый, слегка склонил голову.

— Меня зовут Секст, госпожа, — ответил он. Его низкий, чуть хриплый голос неожиданно взволновал меня.

Второй, широкий и смуглый, шагнул вперёд. Говорил он грубо, с лёгким акцентом, который я не могла определить.

— Я Нумерий, госпожа, — сказал он. От его голоса по коже пробежали мурашки.

Смотрела на них, на их тела, которые блестели в свете масляных ламп, на их члены, которые уже начали подниматься, готовые к действию. Секст стоял справа, его длинное, тонкое тело было напряжено, как струна, и я видела, как его член пульсировал в такт его сердцу, как каждая жилка на нём вздувалась. Нумерий стоял слева, его широкое, мощное тело было неподвижно, но чувствовала, как он ждал, как его тёмные глаза скользили по мне, как он готов подчиниться каждому моему приказу.

Боль по Бессу никуда не исчезла. Но рядом с ней пробуждалось что-то новое — тёплое, живое, требовательное. Видела их члены, и чувствовала, как внутри меня разливалось тепло, смешанное с предвкушением. Чувствовала, как моё тело откликалось на их присутствие, как моя влажность становилась почти невыносимой, как я хотела прикоснуться к ним, хотела почувствовать их кожу под своими пальцами.

— Они прекрасны, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, с ноткой удивления. — Кажется, мне немного легче. Я снова чувствую себя живой.

Ливия улыбнулась, подошла и крепко сжала мою руку.

— Я знала, что ты справишься, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты сильнее, чем думаешь. Они помогут нам обеим хотя бы ненадолго отвлечься.

Смотрела на них, на их тела, на их лица, на их члены, и чувствовала, как внутри меня разливалось что-то новое — смесь желания и надежды. Надеялась, что эта ночь даст мне передышку от боли. И знала, что я не одна. Сделала шаг вперёд. Я была готова к тому, что должно было произойти.

Воздух в комнате был густым, как мёд, и чувствовала, как он пропитывался запахами оливкового масла, вина, пота и наших тел. Тени от масляных ламп плясали на стенах, подчёркивая каждый изгиб и каждое движение, и чувствовала, как эта игра света и тени проникала в меня, делая каждое ощущение более острым, более живым. Далеко за стенами школы доносились шум пригородных улиц, голоса пьяных прохожих и отзвуки музыки, но здесь, в этом зале, был наш собственный мир, наш собственный ритм.

Секст и Нумерий стояли передо мной, их тела блестели от масла, которое они втирали в кожу перед тем, как войти. Свет падал на их мускулы, подчёркивая каждую линию, и чувствовала, как их присутствие заполняло комнату, как они ждали моего прикосновения, моего приказа. Подошла к Сексту и почувствовала, как его дыхание становилось глубже, когда я касалась его груди. Его кожа была тёплой, гладкой, и чувствовала, как его сердце билось под моими пальцами. Провела пальцами по его животу, по его бёдрам, и чувствовала, как он вздрагивал от моего прикосновения, как его член напрягался, когда я касалась его.

Опустилась на колени перед ним. Его член коснулся моих губ — тёплый, живой, и я открыла рот, принимая его. Он вошёл медленно, его ствол скользнул по моему языку, заполнил рот. Вкус был солёным, с лёгкой горчинкой, и чувствовала, как он пульсировал, становясь твёрже, когда я начинала сосать. Уныние таяло под его пульсацией, уступая место чему-то новому — тёплому, живому, требовательному. Брала его глубже, чувствуя, как он касался нёба, как его пульс отдавался в моём горле. Закрыла глаза, позволяя ему заполнить меня, чувствуя его тепло, его живость, его присутствие.

Ливия опустилась на колени перед Нумерием и взяла его в рот. Её голова двигалась в ритме, и я слышала, как она стонала, когда брала его глубже. Её пальцы сжимали его бёдра, притягивая ближе, и я видела, как его дыхание становилось прерывистым, когда она ускорялась.

Потом она отпустила его, и я заняла её место — опустилась на колени перед Нумерием, чувствуя его пульсацию на своём языке, пока Ливия брала Секста. Мы менялись: я сосала Нумерия, она — Секста, потом наоборот, пока их стоны смешивались с влажными звуками наших ртов. Чувствовала, как мы делили это мгновение, как мы делили их, как это становилось нашим общим танцем. Наши руки касались друг друга, когда мы менялись, наши тела двигались в одном ритме, и я знала — мы делаем это вместе.

Легли на одно широкое ложе. Шёлк подо мной был прохладным, но быстро нагревался от наших тел. Секст лёг рядом, его длинное, гибкое тело прижалось ко мне, руки скользнули по моей талии, притягивая ближе. Он вошёл в меня медленно — чувствовала, как его член проникает внутрь, скользит во влажной щели, касаясь каждой чувствительной точки. Его движения были глубокими, и я чувствовала каждое его прикосновение. Выдохнула, чувствуя, как он заполнял меня полностью. Его руки сжали мои бёдра, и он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился глубже, настойчивее.

Рядом я слышала, как Ливия выдыхает, когда Нумерий входит в неё. Её стон смешался с влажным звуком их соединения. Чувствовала, как её рука касалась моей, и я знала, что мы делим этот момент.

Потом почувствовала, как её пальцы сжимают мои, и она потянула меня за руку, чтобы поменяться партнёрами. Перекатилась на бок, чувствуя, как член Секста выскальзывал из меня, оставляя влажную пустоту, которая мгновенно наполнилась ожиданием. Ливия потянула меня к себе, и мы поменялись местами — она оказалась под Секстом, а я под Нумерием.

Легла на спину, чувствуя, как шёлк касался моей кожи, влажной и горячей. Нумерий встал на колени между моими ногами и вошёл в меня сверху. Его короткий, толстый член наполнил меня до краёв, растягивая, касаясь тех точек, которые Секст не мог достать. Выдохнула, чувствуя, как он заполнял меня, как его ствол скользил по моим стенкам, как его головка касалась моего самого глубокого места. Его руки сжали мои бёдра, и он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился глубже, настойчивее.

Рядом я слышала, как Ливия стонет, когда Секст входит в неё. Его длинный член скользил внутри неё, и я слышала, как влажный звук их соединения смешивался с её дыханием. Чувствовала, как её рука касалась моей, когда мы обе двигались в ритме, который сами задавали.

Меняли позы — перевернулась на бок, и Нумерий вошёл в меня сзади, его толстый член наполнял меня по-новому, касаясь тех точек, которые заставляли моё тело выгибаться. Ливия села на Секста сверху, и я слышала, как она стонала, когда он входил в неё глубже. Мы двигались в ритме, меняясь, пробуя, наслаждаясь, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, становясь всё выше, всё сильнее.

Снова поменялись. Перевернулась на четвереньки, и Секст вошёл в меня сзади, его длинный член наполнял меня до краёв. Ливия села на Нумерия сверху, двигаясь на нём. Чувствовала, как Секст двигается внутри меня, его руки сжимают мои бёдра. Ливия стонала рядом.

Их руки скользили по нашей коже, их дыхание смешивалось с нашими стонами. Мы двигались в ритме, который сами задавали, меняясь, пробуя, наслаждаясь. Влажные звуки их движений смешивались с нашими стонами, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, становясь всё выше, всё сильнее. Мы двигались в унисон, и я знала — мы кончим вместе, когда будем готовы.

Затем, по приказу Ливии, они обмазали свои члены оливковым маслом. Видела, как масло стекает по их стволам, делая их скользкими и блестящими в свете ламп. Секст встал на колени позади меня, и я встала на четвереньки, прогибая спину, подставляя себя ему. Он ввёл свой член в мой анус медленно, и чувствовала, как масло делало проникновение нежным, скользким. Его член наполнял меня по-новому, касаясь тех точек, которые я не знала раньше, и я выдыхала, чувствуя, как он заполнял меня до краёв. Его руки сжимали мои бёдра, и он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, его ритм становился глубже, настойчивее.

Рядом Ливия также встала рачком, и Нумерий вошёл в неё сзади, его короткий, толстый член наполнял её до краёв. Слышала, как она стонала, когда он начинал двигаться внутри неё, её тело выгибалось навстречу ему. Мы поменяли позы — я перевернулась на спину, и Секст входил в меня сверху, его длинный член скользил в моём анусе, касаясь самых глубоких мест. Ливия ложилась на бок, и Нумерий входил в неё сзади, его член наполнял её до краёв. Мы двигались в ритме, меняясь, пробуя, наслаждаясь, и чувствовала, как внутри меня поднималась волна, становясь всё выше, всё сильнее. Масло стекало по нашим бёдрам, смешиваясь с потом и влажностью, делая каждое движение скользким, невесомым. Их члены двигались в нас в разных ритмах, создавая единое ощущение полноты, которое заставляло наши тела сжиматься вокруг них. Чувствовала, как их дыхание становилось прерывистым, как их стоны смешивались с нашими.

Секст лёг на спину, и я села на него сверху, чувствуя, как его член входит в меня, заполняя до предела. Ливия отпустила Нумерия, и тот опустился на колени позади меня, и чувствовала, как его член, покрытый маслом, входит в мой анус, как он наполняет меня по-новому. Чувствовала, как они двигаются внутри меня — Секст в моей влажной щели, Нумерий в моём анусе, — и чувствовала, как их члены касались друг друга через мою кожу, как они скользили по моим стенкам, создавая единое ощущение наполненности. Кончила — громко, открыто, моё тело выгнулось, и чувствовала, как они продолжали двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём. На несколько мгновений боль отступила, и я чувствовала только их, только их движения, только их пульсацию.

Нумерий отстранился, а я, обессиленная, опустилась грудью на Секста. Тело ещё дрожало от пережитого. Пальцы вцепились в прохладную ткань. Сквозь полузакрытые веки я наблюдала за тем, что происходило рядом.

Нумерий откинулся на спину рядом со мной, его широкое, мощное тело растянулось на подушках, член всё ещё блестел от масла и моей влажности, тёмный и толстый, пульсирующий в такт его дыханию. Он положил руки за голову и смотрел на нас с ленивой, звериной усмешкой.

Ливия не заставила себя ждать. Она скользнула к нему, её бёдра уже двигались в предвкушении, и она оседлала его — медленно, властно, принимая его в себя с глубоким, протяжным стоном. Видела, как его член исчезает внутри неё, как её тело наклоняется вперёд, как она кладёт руки ему на грудь и начинает двигаться, задавая ритм.

Тем временем я сползла с Секста, чувствуя, как его длинный член выскальзывает из меня, оставляя влажную пустоту. Он опустился на колени позади Ливии, его руки легли на её ягодицы, раздвигая их. Она прогнула спину, подставляя себя, и я видела, как масло стекает по её коже, когда он пристраивается к её анусу. Медленно, но уверенно Секст ввёл свой член в неё — пока Нумерий оставался с Ливией.

Ливия вскрикнула, когда он вошёл, её тело выгнулось, и она замерла на мгновение, привыкая к этой двойной наполненности. Потом она начала двигаться — на Нумерии внизу и на Сексте сзади — и я слышала, как их стоны смешиваются, как их тела хлопают в едином ритме.

Лежала на шёлке рядом, всё ещё дрожащая, и смотрела на это зрелище с восхищением и жадностью. Моя грудь вздымалась, и чувствовала, как это зрелище снова разжигало во мне желание, но сил двигаться не было. Видела, как Ливия кончает — громко, открыто, её тело выгнулось дугой, пальцы впились в грудь Нумерия, а крик разнёсся по комнате, когда оргазм накрыл её, а они оба продолжали двигаться внутри неё, растягивая её удовольствие до тех пор, пока она не обмякла, обессиленная, уронив голову на плечо Нумерия.

Медленно, почти нехотя, Секст выскользнул из её ануса, и я видела, как его член, всё ещё твёрдый и блестящий от масла, покидает её тело с влажным, едва слышным звуком. Она вздохнула, когда он вышел, и её тело слегка содрогнулось. Затем Нумерий приподнял бёдра, и его член вышел из её влагалища — толстый, мокрый, пульсирующий, оставляя после себя тонкую влажную дорожку, которая стекла по её бедру. Ливия медленно поднялась с него, и я видела, как она слегка пошатнулась, привыкая к пустоте, которая осталась внутри неё после этой двойной наполненности.

Она перевела дыхание, провела рукой по лицу, убирая прилипшие пряди волос, и посмотрела на их члены — влажные, блестящие, всё ещё напряжённые, несмотря на пережитое.

— Хочу попробовать их на вкус, — сказала она с той же жадностью, которую я чувствовала в себе.

Ливия сделала несколько шагов к столику. Её тело ещё блестело от масла и пота, а движения были текучими, как у танцовщицы, и чувствовала, как мой взгляд прикован к ней, к тому, как свет масляных ламп играл на её влажной коже, подчёркивая изгибы её бёдер и груди.

Она подошла к столику, на котором стояла чаша с красным вином — тёмным, густым, почти чёрным в полумраке, как кровь, которую мы видели сегодня на арене. Она взяла чашу в обе руки, и на мгновение замерла, глядя на тёмную поверхность вина, в которой дрожал отблеск пламени. Затем медленно, почти ритуально, опустилась на колени перед Секстом и Нумерием.

Они стояли перед ней, их члены всё ещё пульсировали от напряжения, влажные от масла и наших тел, твёрдые и готовые. Ливия поднесла чашу к ним, и я видела, как её пальцы, уверенные и точные, обхватывают их стволы один за другим, омывая их тёплым вином. Красная жидкость стекала по их коже, смешиваясь с маслом, блестела в свете ламп, оставляя на их членах тонкие виноградные следы, которые медленно стекали каплями на шёлк ложа. Она делала это медленно, смакуя каждое движение, и я видела, как они закрывают глаза, как их дыхание становится глубже от этого неожиданного, почти священного прикосновения.

Она повернулась ко мне, и я видела, как её глаза блестели в свете масляных ламп. Привстала с ложа, собрав последние силы, и придвинулась к сестре, чувствуя, как шёлк скользил под моими коленями. Она протянула мне Секста, и я взяла его в руки, чувствуя, как его член касался моих пальцев — тёплый, влажный от вина, всё ещё пульсирующий. Поднесла его к своим губам, и чувствовала, как вино смешивалось с его вкусом, как оно скользило по моему языку, оставляя после себя сладковатый, терпкий привкус. Взяла его в рот, и чувствовала, как его ствол скользил по моим губам, как он заполнял мой рот, как его вкус смешивался с вкусом вина, создавая что-то новое, что-то, что заставляло моё тело сжиматься. Слышала, как он стонал, когда я брала его глубже, и чувствовала, как его пальцы сжимали мои волосы, направляя мой ритм.

Сосала его, чувствуя, как он пульсировал у меня во рту — этот ритм, живой и настойчивый, отдавался в моих губах, в моём языке, в самой глубине моего горла. Чувствовала, как его дыхание становилось прерывистым, как его пальцы сжимали мои волосы сильнее, как его бёдра начинали непроизвольно двигаться навстречу моим губам, и я знала — он близко. Ускорилась, чувствуя, как его ствол набухал, как каждая жилка на нём вздувалась под моим языком, как его пульс становился частым, почти безумным.

Рядом со мной, почти касаясь плечом моего плеча, Ливия опустилась на колени перед Нумерием. Видела краем глаза, как она берёт его в руки, как её пальцы обхватывают его толстый ствол, как она подносит его к своим губам и медленно, с той же ритуальной грацией, принимает его в рот. Её голова двигалась в ритме, который она задавала сама — медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм. Слышала, как она стонала, когда он касался её горла, как её пальцы сжимали его бёдра, притягивая ближе, и этот звук смешивался с моим собственным дыханием.

Мы сосали их рядом, в одном ритме, создавая единую пульсацию, которая заполняла комнату. Наши тела касались друг друга, когда мы наклонялись и меняли угол, и я чувствовала тепло её кожи, её дыхание, её присутствие. Это было не просто действие — это был наш общий танец, наша общая игра, наша общая ночь.

Секст кончил с глухим, рвущимся стоном, и чувствовала, как его сперма наполняет мой рот — тёплая, густая, солоноватая, смешиваясь с вином, которое всё ещё было на моём языке. Она была терпкой, с лёгкой горчинкой, которая оседала на нёбе и медленно таяла, оставляя после себя странное, пьянящее тепло. Глотала, ощущая, как непривычный вкус смешивается с вином и оставляет во рту терпкое послевкусие.

И в тот же момент, почти синхронно, услышала, как Нумерий выдыхает, как его тело напрягается, и как Ливия принимает его семя в свой рот. Видела, как она зажмуривается, как её горло двигается, когда она глотает, как она медленно отпускает его, облизывая губы, собирая остатки. Её глаза встретились с моими, и в них было то же чувство — удовлетворение, тепло, благодарность.

Снова взяла Секста в рот — медленно, словно смакуя, проводя языком по его головке, собирая остатки вина и его семени. Секст вздрогнул, его пальцы на мгновение сжали мои волосы до боли, и я услышала его сбивчивый выдох. Ливия сделала то же самое, её голова плавно поднялась, и она посмотрела на Нумерия, который стоял рядом с Секстом, его грудь тяжело вздымалась. Они оба были опустошены, их лица расслаблены, глаза закрыты, и чувствовала, как между нами четырьмя возникает что-то тёплое и молчаливое — признание того, что мы разделили этот момент полностью.

Подняла глаза на Ливию, и она протянула мне чашу с вином. Сделала глоток, чувствуя, как жидкость смешивалась с тем вкусом, который всё ещё жил у меня на языке, и внутри меня разливалось что-то новое — тёплое, живое, почти сладкое. Это было не просто удовлетворение. Это чувство не могло заполнить пустоту, оставленную Бессом. Но хотя бы на время притупляло боль.

В комнате было тихо. Слышалось только дыхание — наше и их — и лёгкое потрескивание масляных фитилей. Ветер из открытого окна шевелил занавески, и я видела, как их тени танцевали на стенах. Мы были здесь, рядом, и на несколько мгновений тишина казалась спасительной.

Знала, что Бесса больше нет. Что ничто не вернёт его. Но знала и другое: я жива. Могу чувствовать. Могу хотеть. И этой ночи хватило, чтобы напомнить мне об этом...

Глава 11. Ночь и тридцать мечей

Теперь мы с Ливией больше не зацикливались на одной секс-игрушке. После смерти Бесса мы поняли, что привязываться к одному гладиатору — слишком больно. Мы не повторяли прежней ошибки, выбирая каждый день то одного, то двоих, то троих. Это стало нашей новой игрой, нашим способом оставаться свободными. Каждый раз нас ждало новое открытие, новое ощущение, новое удовольствие. Мы пользовались ими в нашей спальне, в бассейне, на балконе под открытым небом — везде, где нам хотелось. Их тела, их члены, их стоны — всё это было нашим, и мы наслаждались каждым мгновением. Мы запоминали их имена, привычки и слабые места. Мы знали, кто из них любит долгий минет, кто предпочитает быть сверху, а кто умеет работать языком так, что мы теряли голову. Каждый день приносил что-то новое, и я чувствовала, как эта игра делала нас сильнее, свободнее, живее.

Сидела на ложе, чувствуя, как вино разливалось по моим венам, согревая меня изнутри. Ливия стояла передо мной, её глаза поблёскивали в свете масляных ламп: она явно наслаждалась произведённым впечатлением. Она подняла чашу, и её голос разнёсся по комнате, мягкий, но с той же сталью, которая была в ней всегда.

— У меня есть новость, — сказала она, и чувствовала, как её слова проникали в меня. — Наконец-то назначили день моей свадьбы с Марком Антонием Сервием. Ты помнишь его. Мы видели его в доме Корнелии.

Кивнула, чувствуя, как внутри меня разливалось тепло. Помнила его — высокого, с золотистыми волосами и глазами цвета морской волны. И то, как мы подсматривали за ним в доме Корнелии, когда он и двое его друзей имели шесть рабынь, — тогда мы стояли за колоннами, затаив дыхание, и я видела, как двигался он, как напрягались его мышцы, как уверенно он распоряжался своими рабынями. Он был красив, и понимала, почему Ливия согласилась стать его женой. Смотрела на неё, и внутри разливалась смесь радости и лёгкой грусти. Она скоро покинет наш дом, начнёт новую жизнь, и я знала: многое изменится.

— Я хочу устроить девичник, — сказала она, и голос её окреп. — По этому случаю я решила позвать всех гладиаторов нашей школы. Тридцать гладиаторов и мы — шесть девушек.

Внутри разливалось предвкушение, смешанное с восторгом. Тридцать гладиаторов! Даже представить такое было трудно. Смотрела на неё, крепче сжимая край ложа. Хотелось, чтобы этот вечер наступил скорее.

— Мы сделаем это в большом зале, — уверенно продолжила Ливия. — Мы расставим ложа вдоль стен, чтобы было место для всех. Мы наполним чаши вином и приготовим масло. Праздник продлится, пока у нас хватит сил.

Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с благодарностью. Тридцать гладиаторов и шесть девушек! Ливия задумала не просто пир, а настоящий праздник нашей силы и свободы. Мы пригласили всех подруг — Клавдию, Сервилию, Корнелию и её младшую сестру Луциллу, — и нас было шестеро. Каждая понимала, что нас ждёт необыкновенный вечер. Мы готовились к нему, как к битве: выбирали самые соблазнительные туники, самые яркие украшения, самые дорогие масла. Мы хотели, чтобы праздник Ливии запомнился нам надолго.

Ливия улыбнулась, явно довольная своей затеей.

Смотрела на неё, и внутри разливалось волнение, смешанное с предвкушением. Я уже считала часы до предстоящего праздника.

* * *

Наконец настал тот вечер. Солнце давно скрылось за стенами школы, и в большом зале школы гладиаторов горели десятки масляных ламп, отбрасывая золотистые тени на каменные стены и мраморный пол. Запах оливкового масла, ладана и вина смешивался с мужским потом, создавая ту особенную, пьянящую атмосферу, которая была только на таких оргиях. Тени колыхались на стенах, и от их дрожащего света всё вокруг казалось немного нереальным.

Мы уже лежали на ложах, расставленных вдоль стен, в тончайших, почти прозрачных туниках. Кожа была умащена маслами, пахнущими лавандой, розой и миртом. Их аромат смешивался с запахом мужских тел, и я невольно замирала в ожидании. В центре зала, перед нами, выстроились в длинную шеренгу тридцать обнажённых гладиаторов. Их тела блестели в свете ламп, мышцы перекатывались при каждом движении, а члены уже начали подниматься в предвкушении. Каждый из них ждал, когда мы выберем, когда мы скажем, когда мы возьмём. Имена многих я знала, но первым среди них заметила грека Леонида.

Ливия шагнула вперёд, и её голос, уверенный и властный, разнёсся по залу.

— Сегодня будет нечто особенное, — сказала она, и чувствовала, как её слова проникали в каждую из нас. — Мы — госпожи. Они — наша добыча. Мы будем брать их, пробовать их, менять их, пока не устанем. И когда устанем — возьмём новых. Это моя последняя ночь перед свадьбой, и я хочу, чтобы она была незабываемой.

Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с благодарностью. Она была главной героиней вечера, и никто из нас не собирался ей перечить. Смотрела на гладиаторов, и чувствовала, как моё тело откликалось на их присутствие, как я ждала, когда Ливия скажет, что мы можем начать.

— Начинайте, — сказала она, и её голос был тихим, но слышала в нём приказ, который нельзя было нарушить. — Берите их, пробуйте их, наслаждайтесь ими. Это наша ночь.

Поднялись с лож и медленно подошли к строю гладиаторов. Воздух был густ от запахов вина, ладана, оливкового масла и нагретых тел. Прохаживались вдоль шеренги, изучая тридцать тел и столько же мужских членов, которые уже начали подниматься при нашем приближении. Тридцать пар глаз следили за нами. Гладиаторы ждали, сдерживая нетерпение. Свет масляных ламп падал на их тела, подчёркивая каждый мускул, каждый шрам, каждую каплю пота, которая стекала по их коже, собираясь в капли на концах их членов. Слышала, как их дыхание становилось глубже, как они сдерживали себя, ожидая нашего прикосновения. Ощущала на себе их взгляды: они разглядывали, оценивали, ждали. Чувствовала, как моя влажность становилась почти невыносимой, как я хотела прикоснуться к ним, хотела почувствовать их кожу под своими пальцами.

Разделись перед ними, медленно снимая свои прозрачные туники, позволяя шёлку скользить по нашей коже, дразня их, заставляя их взгляды жадно скользить по каждому изгибу наших тел. Чувствовала, как их дыхание становилось глубже, когда ткань падала на пол, обнажая нас полностью, и я видела, как их члены дёргались в ответ на это зрелище. Мы стояли перед ними обнажённые, наши тела блестели от масел и благовоний, и чувствовала, как их взгляды касались моей груди, моих бёдер, моего лона, как они изучали каждую линию, каждую тень, каждую родинку на моей коже.

Подошла к троим — высокому галлу с рыжей бородой, его тело было покрыто шрамами, которые белели на его бледной коже, смуглому, мощно сложенному нумидийцу, чья кожа блестела от масла, и греку Леониду с глазами цвета моря, который смотрел на меня с той же покорной уверенностью, которая была у него на арене. Они стояли передо мной, и чувствовала, как они ждали моего прикосновения, моего приказа. Остановилась перед ними, чувствуя, как моё тело напрягалось в ожидании. Медленно обошла их, касаясь пальцами их груди, их живота, их бёдер, чувствуя, как они вздрагивали от моего прикосновения, как их мускулы сокращались под моей рукой, как их члены становились твёрже, когда я проходила мимо них. Слышала, как их дыхание становилось прерывистым, как они сдерживали себя, подчиняясь моей воле, ожидая моего выбора.

Отвела их к своему ложу, и они последовали за мной, как послушные псы, их глаза были прикованы к моему телу, их дыхание стало глубже с каждым моим шагом. Чувствовала их взгляды на своей спине, на своих бёдрах, на том, как мои волосы покачивались в такт движению. Легла на шёлк, чувствуя, как прохладная ткань касалась моей разгорячённой кожи, как она принимала форму моего тела, и жестом подозвала галла. Он опустился передо мной на колени, его рыжая борода коснулась моего бедра, и чувствовала, как его дыхание обжигало мою кожу. Его руки скользнули по моим ногам, раздвигая их, и чувствовала, как его пальцы — грубые, мозолистые от тренировок — касались моей внутренней стороны бедра, такие нежные в своей грубости. Он притянул меня к себе, и чувствовала, как его язык касался моего лона — первый горячий, влажный толчок, от которого моё тело выгнулось навстречу ему. Он начал работать медленно, глубоко, с той же уверенностью, с которой он сражался на арене. Его язык обводил мой клитор круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, проникал внутрь, находил те точки, которые заставляли моё тело сжиматься, и чувствовала, как мои пальцы впивались в шёлк, как я хваталась за край ложа, чтобы не потерять контроль. Чувствовала, как внутри меня поднималась волна, как я приближалась к краю, но он замедлялся, дразня меня, отстраняясь ровно настолько, чтобы я задыхалась от потери, а затем снова погружался в меня, заставляя ждать. Слышала, как мои стоны смешивались с его дыханием, как влажный звук его языка разносился по залу, как он смешивался со стонами других девушек, создавая единую, пульсирующую симфонию, которая отражалась от каменных стен и возвращалась ко мне, усиливая каждое ощущение.

Чувствовала, как моё тело откликалось на этот ритм, как каждая клетка моей кожи горела в ожидании. Первым оказался галл — грубый и мощный, его член наполнил меня до предела, его тёмная головка била в самую глубину, заставляя моё тело сжиматься вокруг него. Чувствовала, как его ствол скользил по моим стенкам, как его руки сжимали мои бёдра, притягивая меня ближе, когда он ускорялся. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя следы, и слышала, как его дыхание становилось прерывистым, когда он входил в меня снова и снова. Он оказался за моей спиной. Откинулась назад, чувствуя его грудь у своей спины, как его губы находили мою шею, покусывая и целуя её, пока он продолжал двигаться во мне. Мои стоны смешивались с его дыханием, а мои пальцы впивались в шёлк ложа, ища опору.

Затем сменила позу, уступая место нумидийцу. Его крупный член скользил по моим стенкам, касаясь самых чувствительных точек, заставляя меня выгибаться навстречу ему. Его движения были плавными, глубокими, почти гипнотическими, и чувствовала, как он наполнял меня до краёв, как каждое его движение отзывалось во мне, посылая волны удовольствия по моему телу. Слышала, как моё дыхание становилось прерывистым, как я стонала, когда он находил тот угол, который заставлял меня терять голову. Его руки скользили по моей груди, по моим бёдрам, лаская меня, пока он двигался внутри меня, то ускоряясь, то замедляясь, играя с моим телом, как опытный музыкант. Закрыла глаза, позволяя этому ощущению захватить меня, чувствуя, как внутри меня поднималась новая волна.

Грек Леонид ждал своей очереди, стоя рядом и наблюдая за мной с той же покорной уверенностью, с которой он сражался на арене. Когда настал его черёд, почувствовала, как он входит в меня, его член наполнил меня по-новому, и поняла, что он знает, как заставлять моё тело сжиматься вокруг него. Его ритм был медленным, но настойчивым, и чувствовала, как он находил те точки, которые заставляли меня кричать, как он касался их снова и снова, дразня меня, заставляя моё тело выгибаться навстречу ему. Его руки сжимали мои бёдра, приподнимая их, чтобы войти глубже, и чувствовала, как его дыхание становилось более частым, как его пальцы впивались в мою кожу, когда он приближался к финалу. Чувствовала, как он доводил меня до предела, как я кончала, сжимаясь вокруг него, моё тело выгибалось, и крик срывался с моих губ, когда оргазм накрывал меня, а он продолжал двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, пока я не обмякала на шёлке, обессиленная и наполненная.

А они не останавливались. Они менялись, продолжая брать меня, и чувствовала, как их члены по очереди наполняли меня, как я теряла счёт времени, как моё тело отвечало на каждое их движение, как я тонула в этом бесконечном ритме, который они задавали. Брала их всех, чувствуя, как каждый из них по-своему заполнял меня, и позволяла этому течь сквозь меня, пока не оставалось ничего, кроме этого момента, кроме этого удовольствия, кроме этой ночи.

Слышала, как вокруг меня раздавались стоны, как другие девушки брали своих гладиаторов, как они кончали, как они наслаждались этим моментом. Голоса, дыхание и крики отражались от каменных стен, сливаясь в единый шум. А те гладиаторы, которые ещё не были задействованы, стояли в ожидании у лож, наблюдая за происходящим, их глаза жадно скользили по нашим телам, а руки медленно поглаживали свои возбуждённые члены, готовые в любой момент присоединиться к этому бесконечному танцу.

Повернула голову и увидела, как Клавдия сидит на одном из гладиаторов. Её рыжие волосы разметались по плечам, и я видела, как её тело двигается в ритме, как она стонет, когда он входит в неё. Её пальцы сжимали его плечи, оставляя красные следы, и чувствовала, как она ускоряется, как она приближается к финалу, как её бёдра двигаются всё быстрее, впитывая каждое движение.

Рядом с ней Ливия стояла на коленях, принимая сразу двух гладиаторов. Один входил в неё спереди, другой сзади, создавая двойное проникновение, и я видела, как её тело выгибается между ними, как она стонет, когда они двигаются в унисон, синхронизируя свои толчки. Её пальцы впивались в бёдра того, кто был перед ней, а её голова запрокидывалась назад, открывая шею, когда оргазм начинал подниматься внутри неё. Видела, как её глаза закатываются, как она закусывает губу, пытаясь сдержать крик, но он всё равно вырывается из неё, громкий и низкий, когда волна накрывает её. Гладиаторы не замедлялись, продолжая двигаться внутри неё, растягивая её удовольствие, и чувствовала, как она кончает снова и снова, её тело содрогается между ними.

Видела, как Сервилия стоит на четвереньках, принимая одного гладиатора сзади. Её тело выгибалось навстречу его толчкам, а перед ней стояли двое, и она брала их в рот по очереди. Её голова двигалась от одного члена к другому, язык скользил по их стволам, облизывал головки, погружался вглубь, пока третий продолжал входить в неё сзади, создавая единый ритм, который заставлял её стонать с каждым движением. Видела, как её руки сжимают их бёдра, как она притягивает их ближе, как она наслаждается этим моментом.

Видела, как Корнелия тоже стоит на четвереньках, принимая гладиатора сзади. Её тело было напряжено, и чувствовала, как она выгибается, когда он входит в неё, как она отдаётся ему полностью. Её пальцы впивались в шёлк, её дыхание было прерывистым, и слышала, как она стонет, когда он ускоряется.

Видела, как Луцилла, младшая из нашего круга, принимает трёх гладиаторов одновременно — один входит в неё спереди, другой сзади, а третий стоит перед ней, и она берёт его в рот. Её ангельское лицо было искажено удовольствием, её тело принимало их всех, и чувствовала, как она кончает, когда они заполняют её до краёв, как её тело выгибается, как она кричит, когда её оргазм накрывает её.

Менялись партнёрами, пробуя их всех, чувствуя, как каждый член по-своему наполняет нас, как каждое тело приносит новое ощущение, новую глубину, новый ритм. Это был бесконечный танец, в котором мы теряли счёт времени, переходя от одного гладиатора к другому, чувствуя, как их руки, их губы, их члены становились частью нас. Кто-то входил в нас резко и глубоко, кто-то медленно и сладко, кто-то дразнил, заставляя ждать, а кто-то брал нас с той же яростью, с которой сражался на арене.

Перевела взгляд на Ливию. Она стояла на четвереньках, опершись руками о край ложа, её спина была выгнута, а бёдра раздвинуты, и она принимала сразу троих гладиаторов. Один входил в неё сзади — высокий, мускулистый фракиец с тёмными волосами, прилипшими к вискам от пота. Он держал её за бёдра, его пальцы впивались в её кожу, оставляя красные следы, и задавал глубокий, размеренный ритм, от которого её тело подавалось вперёд с каждым толчком. Видела, как его член скользит внутри неё, как он наполняет её до краёв, как его бёдра хлопают о её ягодицы, и каждый его толчок заставлял её вздрагивать.

Второй сидел на ложе перед ней, его ноги были раздвинуты, а его член стоял вертикально, пульсируя в ожидании. Она брала его в рот, её голова двигалась в такт толчкам того, кто был сзади, её губы скользили по его стволу, язык обводил головку, погружаясь вглубь, и слышала, как она стонет, не выпуская его изо рта. Её руки сжимали его бёдра, притягивая ближе, и я видела, как он запрокидывает голову, когда она берёт его глубже, как его дыхание становится прерывистым от её рта, но он сдерживает себя, не позволяя себе кончить.

Третий стоял сбоку, его рука лежала на её спине, поглаживая влажную кожу, и он ждал своей очереди, его член был твёрдым и набухшим, готовым к действию. Он дразнил её, касаясь пальцами её клитора, пока она сосала второго, и я видела, как её тело вздрагивает от его прикосновений. Когда она повернула голову к третьему, он направил свой член ей в рот, и она принимала их обоих по очереди — её голова двигалась от одного к другому, язык скользил по их стволам, она облизывала их, вбирала в себя, глотала их, пока первый продолжал входить в неё сзади, не сбавляя темпа.

Её тело было напряжено, как струна, и я видела, как капли пота стекают по её спине, смешиваясь с маслом, как её грудь раскачивается в такт их движениям, как её пальцы впиваются в шёлк, когда она кончает, сжимаясь вокруг того, кто был в ней. Её крик заглушался членом, который она держала во рту, и слышала, как её голос вибрирует вокруг него. Она откинула голову назад, и гладиаторы отстранились, давая ей перевести дыхание, и слышала, как её голос разносится по залу, когда она кончает снова и снова, её тело выгибается дугой, пальцы впиваются в шёлк, а они продолжают двигаться внутри неё, не останавливаясь, растягивая её удовольствие до тех пор, пока она не обмякла, обессиленная, уронив голову на ложе.

Клавдия восседала на одном гладиаторе, который лежал на спине, её тело двигалось на нём сверху, а второй гладиатор стоял на коленях позади неё и медленно входил в её анус. Видела, как её рыжие волосы разметались по плечам, как её тело выгибалось между ними, как она кусала губу, сдерживая крик, но он всё равно вырывался из неё, когда оргазм накрывал её. Её пальцы впивались в грудь того, кто был под ней, а её бёдра двигались в такт толчкам того, кто был сзади, и чувствовала, как она принимает их обоих, как она сжимается вокруг них, когда волна удовольствия проходит сквозь неё.

Когда она обессиленно откинулась назад, гладиаторы вышли из неё, и она перекатилась на бок, переводя дыхание. Видела, как она меняется с Сервилией — Сервилия заняла её место, садясь на того же мужчину, а Клавдия поднялась и перешла к другим гладиаторам, которые ждали её. Она встала на колени перед двумя из них, и видела, как она берёт их в рот — её голова двигалась от одного члена к другому, язык скользил по их стволам, она облизывала головки, погружала их вглубь, смакуя их, пока её пальцы ласкали третьего, который стоял рядом, поглаживая её волосы и наблюдая за ней.

Сервилия двигалась верхом на одном из гладиаторов, который лежал на спине, его член наполнял её до предела, а другой гладиатор стоял на коленях позади неё и медленно входил в её анус. Её тело напряглось на мгновение, когда он проник в неё, её пальцы впились в плечи того, кто был под ней, но затем она выдохнула, расслабляясь, принимая его, привыкая к этой двойной наполненности. Видела, как её голова запрокинулась назад, как её грудь вздымалась, когда она начала двигаться — её бёдра скользили по члену того, кто был в ней снизу, а её тело подавалось назад, навстречу тому, кто входил в неё сзади. Её дыхание становилось глубже с каждым движением, и слышала, как она стонет, когда они синхронизируют свои ритмы, создавая единую пульсацию, которая пронизывала её насквозь. Она кончила, сжимаясь вокруг них обоих, и я видела, как её тело содрогается, как её пальцы впиваются в плечи гладиатора под ней, оставляя красные следы.

Корнелия стояла на коленях, принимая гладиатора сзади. Её тело было напряжено, спина выгнута, и она подавалась навстречу каждому его толчку, её стоны становились громче, когда он ускорялся, входя в неё глубже и глубже. Затем она перевернулась на спину, и гладиатор, который был сзади, вошёл в неё сверху, его руки сжимали её бёдра, продолжая свой ритм. Одновременно она взяла в рот другого гладиатора, который стоял перед ней на коленях, её язык скользил по его стволу, обводя головку круговыми движениями. Её пальцы сжимали его бёдра, притягивая ближе, и слышала, как её стоны вибрируют вокруг его члена, когда она кончает — её тело содрогнулось, и она упала на шёлк, обессиленная, но улыбающаяся, чувствуя, как волны удовольствия прокатываются по ней.

Луцилла, наша младшая, уже сменила нескольких партнёров и теперь принимала трёх новых гладиаторов — один входил в неё спереди, другой сзади, а третий стоял перед ней, и она брала его в рот. Видела, как её ангельское лицо искажается от удовольствия, как она кончает, когда они заполняют её до краёв, как её тело выгибается между ними, и она кричит, когда оргазм накрывает её. Её светлые волосы разметались по плечам, прилипая к влажной коже, и я видела, как её пальцы сжимают бёдра того, кто был перед ней, притягивая его ближе, пока двое других продолжали двигаться внутри неё в унисон, их ритмы сливались в единую пульсацию, которая пронизывала её насквозь.

Она перевернулась, и гладиаторы поменялись местами — один входил в неё сверху, второй сзади, а третий снова оказался у её рта. Видела, как она принимает их всех, как её тело подстраивается под каждое движение, как она учится читать их ритмы, подчинять их своей воле. Её руки ласкали их, скользили по их грудям, по их бёдрам, сжимали их ягодицы, притягивая ближе, требуя большего. Её стоны становились громче, когда они ускорялись, и слышала, как она кончает, сжимаясь вокруг них, её крик разносится по залу.

Позже Луцилла перешла к другим мужчинам. Она пробовала их, исследуя каждое новое тело, каждый новый член, каждое новое ощущение. Видела, как она ложится на живот, и один гладиатор входит в неё сзади, его руки сжимают её ягодицы, задавая глубокий ритм, от которого её тело подаётся вперёд с каждым толчком. Другой становится перед ней, и она берёт его в рот, её голова двигается в такт толчкам первого, её язык обводит головку, погружается вглубь, и слышала, как она стонет, не выпуская его изо рта. Третий гладиатор сидит рядом, его руки скользят по её спине, поглаживая влажную кожу, покрывая её поцелуями, его губы касаются её позвоночника, её плеч, её шеи, пока она стонет, не выпуская изо рта член. Видела, как её пальцы впиваются в бёдра того, кого она сосёт, как она притягивает его ближе, беря его глубже, и слышала, как он стонет, когда она ускоряется.

Она кончала, её тело дрожало, сжималось вокруг них, и я видела, как она улыбается сквозь стоны, наслаждаясь каждым новым прикосновением, каждым новым ритмом. Видела, как Луцилла переворачивается на спину, и гладиаторы меняются местами — один ложится под неё, и она садится на него сверху, чувствуя, как он наполняет её до краёв, второй входит в неё сзади, а третий становится перед ней, и она берёт его в рот. Её тело двигалось в ритме, который она задавала сама, и я видела, как она кончает, когда они все трое двигаются внутри неё, её крик сливается с их стонами. Она брала их всех, не останавливаясь, и чувствовала, как эта ночь становится для неё открытием, как она впитывает каждое ощущение, каждое имя, каждое тело, которое оказывается в её руках. Видела, как она смотрит на меня сквозь полузакрытые веки, и в её взгляде была благодарность и понимание — она знала, что эта ночь навсегда останется с ней.

А я не отставала. Я переходила от одного гладиатора к другому, чувствуя, как их члены по-разному наполняли меня — длинные и короткие, толстые и тонкие, каждый со своим ритмом, со своим вкусом, со своим теплом. Брала их по одному, по двое, по трое, и чувствовала, как моё тело отвечало на каждое проникновение, как оно сжималось вокруг них, как оно принимало их всех. Теряла счёт времени, теряла счёт имён, чувствуя только их руки, их дыхание, их пульсацию внутри меня, и каждое новое прикосновение приносило новую волну удовольствия, которая прокатывалась по моему телу, оставляя после себя дрожь и тепло.

Один из них взял меня сзади, пока я сосала другого, и чувствовала, как они двигаются в унисон, как их ритм синхронизируется, заставляя меня кончать между ними. Чувствовала, как его член скользит внутри меня, наполняя меня до краёв, пока мой рот был занят другим, и слышала, как мой собственный стон вибрирует вокруг его ствола. Третий стоял рядом, его пальцы скользили по моей груди, сжимали мои соски, дразнили их, посылая искры удовольствия по всему моему телу, и чувствовала, как его дыхание становится глубже, когда он смотрит на меня, на то, как я принимаю их обоих.

Перевернулась и села на одного, чувствуя, как он наполняет меня до краёв, как его член входит в меня глубоко и ровно, касаясь самых чувствительных точек. Брала в рот другого, его член скользил по моему языку, и чувствовала, как он пульсирует у меня на губах, как его вкус смешивается с моим собственным потом и маслом. Третий стоял сзади, его руки ласкали мои бёдра, скользили по моей спине, и чувствовала, как он входит в мой анус медленно, растягивая меня, наполняя меня по-новому, и я кончала, когда они все трое двигались внутри меня и вокруг меня, мой крик смешивался с их стонами.

Переходила к новым, чувствуя, как их руки касались моей кожи, как их губы находили мою шею, мои плечи, мою грудь. Садилась на них, ложилась под них, вставала на колени перед ними, пробовала их всех, ощущая каждое новое тело, каждый новый ритм. Брала их в рот, в себя, в свой анус, и чувствовала, как моё тело становилось центром этой ночи, как оно принимало их всех, как оно наслаждалось каждым мгновением. Мои оргазмы следовали один за другим, и мои крики смешивались с криками моих подруг, создавая единую симфонию, которая заполняла зал, и чувствовала, как эта ночь становилась моей, нашей, общей легендой. Смотрела на них — на своих подруг, на гладиаторов, на их тела, покрытые потом и маслом, и чувствовала, как внутри меня разливалась благодарность за этот момент, за эту свободу, за эту ночь, которая принадлежала только нам.

Ливия подошла ко мне, её рука коснулась моей, и мы обменялись партнёрами — она взяла тех, кто был у меня, а я приняла тех, кто был у неё, и мы улыбнулись друг другу, деля это мгновение. Она села на моего гладиатора, и чувствовала, как её тепло передавалось мне через его тело, когда я брала её мужчину. Мы двигались рядом, и наши стоны смешивались, создавая единую пульсацию, которая заполняла комнату.

Все мы менялись, перетекали друг в друга, пробовали их всех, и чувствовала, как это объединяло нас, как мы становились единым организмом, пульсирующим в такт их движениям. Наши стоны смешивались в одну симфонию, влажные звуки наших тел разносились по залу, крики отражались от стен и возвращались к нам, усиливая каждое ощущение. Масло и пот смешивались на нашей коже, их сперма стекала по нашим бёдрам, смешиваясь с нашей влажностью, создавая нечто новое — и я знала: мы делаем это вместе, мы делим этот момент, мы сёстры по тайне. Смотрела на своих подруг, на их лица, искажённые удовольствием, на их тела, покрытые следами страсти, и чувствовала, как эта ночь становилась нашей общей легендой.

Постепенно бесконечная смена партнёров прекратилась. Лежала на шёлке, ощущая усталость во всём теле. Казалось, кожа ещё помнила чужие прикосновения. Ноги дрожали, а внутри всё ещё пульсировала влажная истома. Кожа горела от их рук, от их губ, от их членов, которые наполняли меня снова и снова. Чувствовала, как масло и пот смешивались на моём теле, создавая невидимую, но осязаемую пелену, которая покрывала меня, как вторая кожа. Каждое воспоминание о прошедших часах ещё отзывалось во мне. Слышала, как моё сердце билось где-то в горле, как оно постепенно замедлялось, возвращая меня к реальности, к этому моменту, к этой комнате, к этим женщинам, которые лежали рядом со мной.

Вокруг меня отдыхали Клавдия, Сервилия, Корнелия и Луцилла. Все мы были измучены и довольны. Их тела были покрыты следами страсти: влажными дорожками на бёдрах, красными следами пальцев, блеском масла и пота. Клавдия лежала на животе, её рыжие волосы разметались по подушкам, и я видела, как её грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Сервилия сидела, прислонившись спиной к колонне, её глаза были полузакрыты, и чувствовала, как она пытается восстановить дыхание. Корнелия лежала на спине, её руки были раскинуты в стороны, и я видела, как её тело всё ещё дрожит от удовольствия. Луцилла, наша младшенькая, лежала на боку, её ангельское лицо было влажным от пота и масла, и она улыбалась, чувствуя себя частью этого момента. Мы едва могли пошевелиться. Сладкая усталость растекалась по телу, как тёплое вино.

Ливия медленно поднялась с ложа, и я видела, как её тело, всё ещё дрожащее от удовольствия, движется с той же грацией, которая была у неё всегда. Её кожа была влажной и блестящей, и я видела, как капли масла стекают по её бёдрам, смешиваясь со следами страсти. Она подошла к центру зала, и все взгляды снова обратились к ней. Её голос разнёсся по комнате, мягкий, но слышала в нём сталь, которая была в ней всегда.

— Соберитесь в круг, — велела она. Мы поднялись и, пошатываясь от усталости, опустились на колени спиной друг к другу, лицами наружу. Мы были обнажёнными, наши тела были покрыты следами их страсти, и мы смотрели на гладиаторов, которые стояли вокруг нас, их члены всё ещё были твёрдыми, пульсирующими, готовыми к финалу. Свет масляных ламп падал на их тела, подчёркивая каждый мускул, каждую каплю пота, которая стекала по их коже, собираясь в капли на концах их членов. Чувствовала, как их взгляды касались нас, как они смотрели на нас с благодарностью и покорностью. Слышала, как они дышали, как их дыхание становилось глубже, когда они смотрели на нас, на наши тела, на наши разгорячённые лица.

Гладиаторы, все тридцать, подходили к нам по очереди, и я видела, как их руки сжимались вокруг своих членов, как они начинали двигаться — медленно, ритмично, с той же уверенностью, с которой они сражались на арене. Они подходили к каждой из нас, дроча на наши лица, на наши плечи, на наши головы. Чувствовала, как их сперма падала на мою кожу, тёплая и густая, как она стекала по моим щекам, по моей шее, по моей груди, смешиваясь с моим потом и маслом. Чувствовала, как их дыхание становилось глубже, когда они кончали, как их тела содрогались, когда они отдавали нам всё, что у них есть. Слышала, как они стонали, когда их сперма вырывалась из них, как их голоса смешивались с нашими вздохами, создавая единую, пульсирующую симфонию.

Закрыла глаза, позволяя этому моменту осесть во мне, стать частью меня. Их влажность смешивалась с моим потом, с моей усталостью, стекала по моей коже, заполняя каждую пору, становясь частью меня. Моё тело расслаблялось, отдаваясь этой истоме, этой полноте, этому покою. Внутри разливалось удовлетворение. Но пустота, оставленная Бессом, никуда не исчезала: эта ночь лишь помогала на время отвлечься от неё.

Когда последний гладиатор закончил, мы сидели на полу, тяжело дыша. Казалось, зал до сих пор хранил следы всего пережитого за ночь. Открыла глаза и увидела, как Ливия улыбается — её глаза блестели в свете масляных ламп, её тело было влажным от пота и масла, и она была прекрасна в этот момент: сильная, властная, свободная. Мы оставались на коленях, переводя дыхание, и я знала, что эта ночь останется с нами навсегда.

Знала: этот вечер останется нашим общим секретом. Взглянула на подруг и невольно улыбнулась. Сколько бы лет ни прошло, мы будем помнить его.

* * *

На следующий день сидела в атриуме, чувствуя, как утреннее солнце касалось моей кожи, как оно согревало меня после той безумной ночи. Его лучи проникали сквозь отверстие в крыше, золотистыми пятнами ложась на мраморный пол, и смотрела на них, чувствуя, как моё тело постепенно возвращалось к жизни. Смотрела на Ливию, которая стояла у фонтана, её волосы были распущены, и она улыбалась, глядя на меня. Лёгкий ветерок играл с её волосами, и казалось, что она старается запомнить наше последнее утро перед свадьбой.

Внутри разливалось тепло, смешанное с лёгкой грустью. Она собиралась уехать в дом мужа, начать новую жизнь, и я не знала, изменится ли что-то между нами. Смотрела на неё, и внутри разливался страх, что после замужества всё станет иначе, что наши тайные встречи останутся только в прошлом.

— Ты не сможешь участвовать в наших девичниках после замужества? — спросила я, и мой голос звучал тихо, почти шёпотом, как будто я боялась услышать ответ.

Ливия повернулась ко мне, и я видела, как её глаза блестели в свете утреннего солнца, как они отражали золотистые лучи, проникающие сквозь листву. Она улыбнулась, и от её улыбки мне сразу стало спокойнее.

— Не переживай, сестрёнка, — сказала она, и её голос был мягким, но слышала в нём сталь, которая была в ней всегда. — Замужество — это одно, а наши привычки — совсем другое. Кто нам запретит приглашать рабов для развлечения? Это часть нашей жизни, часть того, как мы живём. Так что наши еженедельные встречи никто не отменит.

Внутри разливалась радость, смешанная с облегчением. Смотрела на неё, и чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне. Вчерашний праздник был нашим подарком Ливии перед свадьбой, ещё одной общей тайной. И уже знала, что сохраню память о нём на всю жизнь.

— Я рада, — сказала я, и мой голос звучал твёрже, чем я ожидала. — Я не представляю наши встречи без тебя.

Ливия подошла ко мне, её рука коснулась моей, сжала мои пальцы. Смотрела на неё, и внутри разливалось тепло, смешанное с благодарностью. Знала, что мы останемся сёстрами и сообщницами, даже если жизнь разведёт нас по разным домам. Стало спокойно. Наши девичьи тайны не исчезнут даже тогда, когда у каждой появится собственный дом...

Эпилог

Всё это были мои фантазии. Мой Рим, мои ночи, мои женщины, мои тайны, однажды пришедшие ко мне во сне. Ничего этого не существовало — ни лож, ни шёлка, ни тридцати мечей, застывших в ожидании. Я придумал их. Но я слышу их стоны, чувствую запах масла и вина, вижу, как свет масляных ламп танцует на обнажённых телах. Эти сны жили во мне, и они вышли наружу.

Возможно, однажды я напишу продолжение. Но на этот раз — от лица гладиаторов. Или патрициев. Попробую представить, что они чувствовали, стоя в шеренге и ожидая женского выбора. Что они видели, когда смотрели на них. Что они думали, когда их члены поднимались, а сердца бились в унисон с их приказами. Рим был жесток, Рим был прекрасен, Рим был полон тайн, которые никто никогда не расскажет.

Но я могу рассказать...

Для совершеннолетних читателей (18+)

© 2026 Александр Пронин. Все права защищены.

318   410570  214   2  +10 [2]