Глава 16. Калитка

Всю дорогу через лес я смотрел не на дорогу, а на подол жёлтого сарафана. На корнях «гольф» подбрасывало, подол съезжал у Аси с колен всё выше, а она держала руль двумя руками и не поправляла. Там, куда мы ехали, у мангала ждали мужики.

Сколько их будет, я не знал. Николаич прислал в пятницу ночью точку на карте, Дэнову дачу, и больше не написал ни слова.

Сарафан она выбирала утром при мне, долго, перед открытым шкафом, и надела последним, после джинсов и после платья в горошек. Бретели тонкие, плечи голые. Я смотрел на её колени и представлял на них чужой взгляд, не руку, только взгляд, и член у меня всю дорогу упирался в джинсы.

Мы доехали до калитки — и ни шагу дальше.

Ася не заглушила мотор.

Калитка стояла нараспашку, и со двора, поверх музыки из чьей-то машины, донеслось хриплое «ну-ка». Вдоль забора, носами в крапиву, стояли четыре машины.

Ася пересчитала их вслух, как пересчитывают сдачу.

— Четыре, — сказала она.

— Может, с жёнами.

— Может.

За калиткой был виден мангал и дым над ним. У мангала стоял Николаич, в майке, с шампуром, и смотрел на нас. Машину он узнать не мог, «гольфа» он не видел. Он узнал её за рулём. Не помахал. Опустил шампур и стоял.

Рядом с ним появился Дэн, без шапки, с пластиковым стаканом, что-то сказал ему и засмеялся. Николаич не ответил. На крыльце сидели ещё двое мужиков, которых я не знал. Женщин во дворе я не увидел.

Смотрела она не на Николаича, а на калитку.

— Выходим? — спросил я.

Я отстегнул ремень. Я правда собирался выйти. Всю пятницу я думал, как пожму ему руку, ту самую, широкую, и что скажу «здравствуйте», и больше ничего, и что мне этого хватит. Я хотел увидеть, как она будет сидеть за их столом. Больше я ничего не хотел, или говорил себе так.

Ася включила заднюю.

— Ась.

Она положила руку на спинку моего сиденья, посмотрела назад через плечо и сдала задом по узкой грунтовке, между крапивой и чужим бампером, метров пятьдесят, до развилки, ровно, не задев ни ветки. Николаич так и стоял у калитки. Потом его закрыли кусты.

На развилке она развернулась и поехала к трассе.

— Что случилось?

— Ничего.

— Мы же ехали.

— Там калитку не закроют, — сказала Ася. — Весь вечер будут ходить туда-сюда.

— И что?

— Значит, быстро.

До самого города она больше ничего не сказала. Я смотрел на неё сбоку и вспоминал февраль, кровать, мою дачную главу и её правку: женщина первым делом смотрит на дверь. Открыта — значит, быстро. Закрыта — значит, долго. Тогда я знал, что поправить. Теперь не знал даже, о чём это. Быстро — это плохо? Что там было бы с ней быстро? Или ей надо было долго? Годилось каждое.

Дома она вошла первой. Я закрыл за нами дверь.

— На ключ, — сказала она, не оборачиваясь.

Я повернул ключ. Ася вернулась ко мне, отвела меня от двери ладонью и встала к ней спиной, в тесной прихожей, между вешалкой и зеркалом. Взялась обеими руками за подол сарафана и подняла его до пояса.

Под сарафаном у неё не было ничего.

— С утра? — спросил я. Голос сел.

— С утра.

Я смотрел на её голый лобок, на полоску загара на бёдрах, на то, как она стоит, не опуская подола, и ждёт, и в голове у меня стояла моя собственная строчка из прошлой зимы, которую я написал про Нюту и про веранду: «они оба сразу поняли, что под сарафаном ничего нет». Она одевалась по моей главе. Для чужого двора. И развернулась у калитки.

Я шагнул к ней, и она подалась назад и упёрлась лопатками в дверь, в ту самую, которую я только что запер.

Я опустился перед ней на колени, на коврик у двери, и она сама поставила ногу на пуфик, открываясь. Бедро изнутри было горячее, шрам — прохладный, как всегда. Я провёл языком выше, и она была мокрая, так мокрая, что у меня потекло по подбородку. От чего — от дороги, от мангала, от четырёх машин, от меня — я не знал. Я лизал её широко, от входа до клитора, и держал за бёдра, а она держала в кулаках подол и дышала ртом над моей головой.

— Встань, — сказала она.

Я встал и расстегнул джинсы. Она закинула мне ногу на бедро, и я подхватил её под колено и вошёл в неё стоя, сразу до конца, и дверь глухо ухнула у неё за лопатками. С лестницы, наверное, было слышно. Я трахал её прямо у двери, короткими сильными толчками, придерживая под колено, и с каждым толчком дверь отвечала стуком, и она не просила тише. Подол сарафана она так и держала в кулаке у пояса, будто боялась, что я перестану видеть.

— Сильнее, — сказала она. — Там калитка была открыта. А тут закрыта. Сильнее.

Я понял не сразу. Потом понял: долго. Здесь — долго.

Я остановился, не выходя из неё, и держал её так, прижав к двери, пока не перестало подкатывать. Она смотрела мне в лицо и ждала. Потом я снова начал двигаться, медленно, во всю длину, и она закрыла глаза и откинула голову на дверь. Моя рука нашла клитор, и я тёр его в такт, и она сжалась на мне раз, другой, и третий, и уронила сарафан, и вцепилась мне в плечи.

Кончила она с открытым ртом, беззвучно, и тут же сказала мне в щёку:

— Не выходи. Ещё.

Я кончил в неё через минуту, вдавив её в дверь всем телом. Когда я вышел, у неё по бедру изнутри поползла моя сперма, и она не стала вытираться. Отпустила меня, поправила бретели, прошла на кухню и налила себе воды. Подол сарафана сзади был мокрый.

Вечером, пока Ася была в душе, я открыл сайт. Я открывал его каждый вечер, с той ночи, когда мне прислали ссылку на «Мужа».

Под четвёртой главой «Мужа» был новый комментарий от «Мимо_шёл»:

«задом ты лучше чем передом. я говорил»

Эту фразу я слышал. От Аси, на подоконнике, когда гонял её по билетам. Не от него.

Ася вышла из ванной, вытирая волосы, прочитала через моё плечо и ничего не сказала. Повесила полотенце на дверь и ушла в спальню.

Через месяц «Нюту» пришлось удалить.

Под четвёртой главой «Мужа» появился комментарий: «площадка за гаражами у рынка? сам там учился. бутылки до сих пор валяются». Потом ещё один, от другого: «Нюта, а автошкола не у метро случайно?» Город назвали на третий день.

Удаляли вечером, за кухонным столом, с двух ноутбуков. Ася нажала «удалить профиль» на моей странице, «Полынь», я — на её, «Нюта». Так договорились: каждый своими руками убирает чужое.

Перед тем как нажать, я открыл профиль «Мимо_шёл». Там стояло: «Пользователь удалён». Когда — не написано.

Потом Ася сняла с холодильника жёлтый листок с паролем, провисевший там с того утра, когда я впервые спросил её прямо, и подержала в пальцах.

— Спроси, — сказала она.

— Что?

— Про бытовку. Один раз. Тогда я ответила вопросом. Сейчас отвечу, как было.

Я к тому времени знал почти всё. Пузо, которого не было. Двадцать один пятьдесят два, «пробки. едем». Табак до волос. Укус, который сходил неделю. Дэн с ключами от бытовки, живой, в двух шагах от меня. Николаич у ворот автодрома, «задом хорошо паркуется», и его взгляд, дольше, чем вспоминают. И сегодняшняя калитка, у которой он опустил шампур.

Не знал я немногого. Комментарий, ушедший в 21:14 с телефона, который был у меня в руке. Чай, который я выдумал, а она назвала неправдой, «но хорошо». На этом немногом я жил с июня.

А в апреле, в темноте, я сам попросил её о том, чтобы догадываться и не мочь проверить. Она мне это подарила. Спросить сейчас — значило его вернуть. «Да» забрало бы то немногое, чего я не знал. «Нет» забрало бы всё, что знал.

— Не буду, — сказал я.

Она смотрела на меня долго, как смотрит на макет, где всё сошлось. Потом смяла листок и бросила в ведро под раковиной.

— Хорошо, — сказала она.

Больше мы к этому не возвращались. Не потому, что боялись. Ответ мне предложили, и я отказался от него сам, вслух, одним словом. Это было моё.

Два года прошли ровно. В пятницу пицца на полу, из коробки. В субботу рынок. Агентство перевело Асю на удалёнку, я стал старшим сметчиком. «Гольф» возил нас в Ярославль к её родителям. Иногда, в гостях, когда какой-нибудь чужой муж танцевал с ней слишком близко, она потом в прихожей говорила мне на ухо «задом парковаться», и я знал, что до кровати мы не дойдём. Это было всё, что осталось от тех весны и лета. Мне хватало.

На третью весну позвонил Паша Рогов, с которым мы когда-то сидели в одном отделе. Он третий год работал в Венгрии, на стройке станции под Пакшем.

— Сметчики нужны, — сказал он. — Контракт на два года. Жильё дадут на первое время, потом сам найдёшь. Платят втрое против твоего.

Я пересчитал дважды. Вышло втрое.

— Корректору всё равно, где сидеть, — сказала Ася. — Лишь бы интернет.

«Гольф» пришлось продать: в Евросоюз на русских номерах не пускают. В последний вечер Ася спустилась к нему во двор одна и минут пять просидела за рулём, не заводя. Я смотрел из окна. Потом она поднялась и сказала, что у него, оказывается, не было имени, а теперь уже поздно.

Глава 17. Объяснительная

Пакш стоял на Дунае, маленький, жёлтый, с черепичными крышами и пустыми улицами после шести.

Квартиру мы сняли на втором этаже старого дома: две комнаты, кухня со столом у окна. За стеной спальни жила старуха-венгерка, которая здоровалась с нами «йо напот» и смотрела так, будто знает, что мы делаем за стенкой. Стена была тонкая. Она, наверное, знала.

Машину купили за восемьсот евро у монтажника, который уезжал домой: серый «сузуки», маленький, как табуретка на колёсах.

Русских в городе было много: на стройке работали тысячи наших, и в «Лидле» у кассы чаще звучало «пакет нужен?», чем венгерское. Был общий чат, «Пакш. Наши». Жён было мало. Мужики приехали одни, а жёны с детьми остались дома, в таких же городках при станциях: Нововоронеж, Удомля, Сосновый Бор.

Контора подрядчика стояла у площадки: белые модульные коробки в два яруса, курилка под навесом. Я сидел в сметном отделе с Пашей и двумя девочками из Твери. Цифры были те же, что дома, только за окном краны.

Ася первые месяцы работала, как раньше: агентство присылало тексты, она правила. В августе начальница написала ей, что тексты теперь сначала проверяет нейросеть, а людей зовут только на сложное.

— На сложное, — сказала Ася, закрывая ноутбук. — Нейросеть пишет «в течении недели». Через «и». Я проверяла.

Вечерами ей стало нечего делать. Я приходил в семь, и она встречала меня в прихожей с таким лицом, будто весь день ждала, когда кто-нибудь скажет хоть одно слово с ошибкой.

Слово с ошибкой принёс Шабанов.

Шабанов был бригадир монтажников, пятьдесят два года, лицо как кирпич. Его бригаду поймали с мангалом за складскими контейнерами, на территории, где даже зажигалку носить нельзя. К понедельнику бригада должна была сдать объяснительную, а начальство решало, штраф это или отправка домой.

— Илюх, — сказал он мне в курилке. Я не курю, но в курилке у нас решается всё, и я стоял там с кофе. — Ты мужик грамотный. Глянь.

Объяснительная была на одном листе, от руки. «Мы бригада такая-то находились за контейнером номер такой-то с целью проверки мангала на устойчивость, т. к. мангал был куплен для личных целей и проверка его в жилых условиях не представлялась возможной ввиду...»

Я дочитал до «ввиду» и понял, что это отправка домой.

Вечером я положил листок перед Асей. Она прочитала первую строчку и засмеялась. Прочитала вторую и засмеялась так, что ей пришлось лечь лбом на стол.

— «С целью проверки на устойчивость», — сказала она в столешницу. — Илюш. Я это в рамку повешу.

— Их домой отправят.

Она подняла голову и вытерла глаза.

— Не отправят.

Она взяла чистый лист и карандаш. Карандаш у неё за три года никуда не делся, только теперь она им не закалывала волосы, а клала за ухо. Писала она двадцать минут и прочитала мне вслух: признаём нарушение, мангал не разжигали, привезли для субботы, спрятали по глупости, просим учесть, что за всё время на площадке нарушений у бригады не было.

— Они его разжигали, — сказал я.

— Ты там был?

— Нет.

— Вот и они не были, — сказала Ася. — Пусть перепишут своей рукой. Моим почерком не носи, начальство не дураки.

Бригаду не отправили. Штраф выписали только Шабанову, и тот ходил с ним гордый, как с медалью. Через два дня он поставил мне на стол бутылку сексардского красного.

— Жене. Скажи, от бригады.

— Сексардского, — прочитал Паша через плечо, по буквам, и девочки из Твери захихикали.

— Это город, — сказал Шабанов. — Тут рядом. Не ржите.

К концу сентября в конторе знали: у Илюхи жена любую бумажку выправит. Мне несли тосты, резюме, поздравления начальнику участка. Я приносил домой, Ася правила карандашом на полях и возвращала: переписать своей рукой.

— Ты им не пишешь? — спросил я как-то.

— Я правлю. Писать за людей — это другая работа. Там враньё начинается.

Она сидела на кухне вечером, в моей рубашке, с ногами на табуретке, над чьим-то резюме, с карандашом за ухом, и морщила нос над каждой ошибкой.

— Вы все пишете одинаково, — сказала она, не поднимая головы. — Все мужики. Как будто вас потом будут судить по каждому слову и вы заранее оправдываетесь. «Находились с целью». «В связи с тем, что». Ни в одной бумажке, Илюш, за месяц ни разу не было «я хочу». В резюме человек пишет «имею опыт», как будто опыт у него в кармане, отдельно от него.

— А как надо?

— «Я умею». — Она подчеркнула что-то карандашом. — Как будто сам отвечаешь.

Я подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. Она откинула голову мне на живот и посмотрела на меня снизу вверх, вверх ногами.

— Мешаешь.

— Я знаю.

Рубашка на ней была застёгнута на две пуговицы. Я расстегнул обе. Она не убрала резюме со стола. Я наклонился и взял в ладони её грудь, небольшую, тёплую, и она сильнее прижалась затылком к моему животу.

— Резюме помнёшь, — сказала она.

— Он перепишет. Своей рукой.

Она засмеялась, встала с табуретки, повернулась и села на край стола, прямо на чьё-то «имею опыт», и развела колени. Под рубашкой на ней были только трусики, и я стянул их, и она приподнялась, чтобы мне было удобнее. Я вошёл в неё стоя, и стол заскрипел, и карандаш упал у неё из-за уха и укатился под холодильник.

За стеной у старухи-венгерки что-то упало тоже. Ася прикусила губу и прислушалась, не переставая двигаться мне навстречу, и её глаза смеялись.

— Йо напот, — сказала она шёпотом стене.

Я кончил в неё, держа её за поясницу, и она ещё двигалась мне навстречу, пока сама не кончила, тихо, уткнувшись лбом мне в ключицу. Резюме под ней было мокрое и мятое. Утром она распрямила его утюгом и отдала мне:

— Скажи, пролил кофе.

Карандаш из-под холодильника мы так и не достали. Она купила новый в «Лидле», пачку из десяти, жёлтые.

В среду, в курилке, ко мне подошёл Витя Клочков. Он дождался, пока уйдут все, и встал рядом, не глядя на меня, лицом к кранам.

— Илюх, — сказал он. — Можно не по работе?

Глава 18. Обниму

Витя Клочков был монтажник-электрик, сорок один год, из Нововоронежа. Коренастый, седой ёжиком, с руками, на которых не хватало половины ногтя на левом большом. В конторе его знали за то, что он никогда не матерился при девочках из Твери и в каждом перекуре звонил домой по видео, отходя за контейнер.

В последние две недели он за контейнер не отходил.

— Жена у меня, — сказал он кранам. — Света. Развод, говорит. С весны меня нет, говорит, а ты там, говорит, неизвестно с кем. Я ей пишу. Она не отвечает. Я пишу, а выходит хуже. Я уже не понимаю, что пишу.

Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо тетрадный лист и держал его, не отдавая.

— Пусть твоя глянет. Только... — Он наконец посмотрел на меня. — Не говори ей, чей. Ладно? Город маленький.

— Не скажу.

Он отдал лист не сразу: подержал ещё, прежде чем разжать пальцы.

Я прочитал его в автобусе до города. Не удержался. Письмо было на полстраницы, крупным наклонным почерком, с нажимом, так что буквы проступали на обороте. «Света я знаю что ты мне не веришь. Я тут не с кем. Я работаю. Приеду в декабре и обниму тебя и пацанов. Ты не думай. Я обниму и всё пройдёт. У нас тут дожди и кран стоял неделю. Деньги переведу в пятницу. Обниму и всё».

«Обниму» было три раза. Больше ничего в нём не было.

Дома я отдал письмо Асе и сказал, что имя обещал не называть.

— Не называй, — сказала она. — Сам-то прочитал?

— В автобусе.

— Тогда молчи. Я сама.

Она прочитала его на диване. Один раз, быстро. Потом второй, медленно. Я ждал, что она засмеётся, как над мангалом. Она не засмеялась.

— Он её любит, — сказала она наконец.

— С чего ты взяла?

— Три раза «обниму». Больше он ничего не умеет сказать, и он это знает. — Она положила письмо себе на колени. — Он пишет, как ты сметы пишешь. Всё посчитал и ничего не сказал.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Она взяла карандаш. — Ты тоже так писал, пока я тебя не правила.

Она не стала править ни одного слова. На полях, своим мелким круглым почерком, она написала вопросы. Я читал через её плечо: «Где вы познакомились? Что она делает, когда злится? Что вы знаете о ней такого, что никто больше не знает? Одну вещь». И внизу, под «обниму и всё»: «Всё не пройдёт. Напишите, что вы сделаете, когда пройдёт не всё».

— Он переписывать будет?

— Он. Своей рукой.

Витя переписывал четыре дня. Приносил мне в курилку и уносил обратно, и я носил к Асе, и Ася писала на полях, и каждый раз меньше. На третий раз она написала на полях одно слово: «Вот». Напротив строчки, где он писал, что Света спит, подложив кулак под щёку, и что он с весны не видел этого кулака, и что по видео не видно, потому что она выключает камеру, когда ложится.

— Вот это письмо, — сказала она. — Остальное можно выкинуть.

Через неделю Витя Клочков снова отходил в перекуры за контейнер. Мне он ничего не сказал, только в пятницу положил на стол в сметном отделе вторую бутылку сексардского, и Паша прочитал этикетку, и девочки из Твери снова захихикали.

Дома Ася повертела бутылку.

— Кто он?

— Не скажу.

— Я его видела?

— Может быть.

— Он какой?

— Ась.

— Ну хоть какой. Высокий? Толстый?

— Не скажу.

Она посмотрела на меня с интересом, как не смотрела давно. Так она смотрела на рукопись без последней страницы.

— Хорошо, — сказала она.

После Вити понесли. Не сразу, по одному, с интервалом в несколько дней, и все одинаково: дожидались, пока курилка опустеет, вставали рядом лицом к кранам, говорили «можно не по работе» и «только не говори, чей». Один писал жене в Удомлю, что ему дали премию и её не надо тратить на кредит. Другой писал бывшей, что сын может приехать на каникулы. Третий писал женщине с сайта знакомств, которую никогда не видел, что он не такой, как все, и Ася написала на полях: «Все так пишут. Напишите, какой вы». Я носил. Она правила. Никто из них не знал, что пишут другие. Знал я.

Самым трудным оказался тот, с сайта знакомств. Он писал ей уже третье письмо, и в каждом, во втором абзаце, стояло: «Вы мне снились». Ася вычеркнула это три раза подряд, и на четвёртый он принёс его снова.

— Не могу, — сказала она. — Он её ни разу не видел, кроме фотографии. Что ему снилось? Фотография?

— Может, правда снилась.

— Тогда пусть напишет, что она там делала. — Ася постучала карандашом по строчке. — Во сне. Если он честный, он напишет, и она либо закроет переписку, либо приедет. А «вы мне снились» — это ни то ни другое. Это как «с уважением».

На полях она так и написала: «Что она делала во сне?» Больше я того человека в курилке не видел. То ли написал, то ли испугался. Я ещё неделю проверял в курилке, не подойдёт ли он, и ждал его ответа сильнее, чем он сам.

По Пакшу пошло так, как идёт по маленькому городу, где все свои. Никто не говорил вслух, что именно Илюхина жена правит. Но в «Лидле» у кассы мужики, которых я видел в конторе, стали здороваться с Асей первыми, чуть наклоняя голову. Она здоровалась в ответ и потом, на улице, спрашивала меня: «Этот?» Я говорил: «Не скажу». Она говорила: «Значит, этот» — и никогда не угадывала. Или угадывала, а я врал. Я и сам уже иногда не знал.

Мне это нравилось. В автобусе я держал ладонь на внутреннем кармане. Я вёз домой чужие письма, сложенные вчетверо, и у меня во внутреннем кармане лежало то, чего мужики не говорили ни своим жёнам, ни друг другу. А Ася, читая, не знала, чьи это руки держали лист до меня. Каждый раз, когда она брала письмо, я знал то, чего не знала она: чьи слова она сейчас держит в руках.

В начале октября к венгерке на одну ночь приехал внук. Мы знали о нём раньше, чем увидели: старуха два дня ловила Асю на лестнице, показывала в телефоне фотографию и повторяла «Бенце, Бенце» и ещё одно слово. Ася нашла его потом в словаре: «орос», русский. Внук учил русский в Будапеште. На станцию брали переводчиков и платили им больше, чем инженерам.

Мы столкнулись с ним в субботу, на лестнице. Мы поднимались из «Лидла», он спускался к машине за сумкой: высокий, в очках, лет двадцати, в куртке с подвёрнутым внутрь воротником. Он прижался к перилам, пропуская нас, и сказал старательно, как на экзамене:

— Добрый вечер. Я есть внук.

Ася остановилась на ступеньку выше него. Так их лица оказались почти вровень.

— Я внук, — сказала она. — «Есть» не надо. По-русски «есть» — это кушать.

Он покраснел сразу, от шеи вверх. Повторил: «Я внук», — и смотрел при этом не в глаза ей, а на губы, как смотрят на учительницу, когда повторяют за ней.

— Хорошо. Теперь вы меня. Одно слово. — Ася подумала и показала руками: держит пустую тарелку и протягивает её вперёд. — Когда вкусно, а уже кончилось. И хочется, чтобы положили.

— Még, — сказал он.

— Мэг?

— Még. — Он поправил очки. — Ещё.

— Még, — повторила Ася. Потом ещё раз, медленнее, пробуя на губах, пока не вышло чисто, и каждый раз смотрела ему в лицо, проверяя. Он кивал и сглатывал.

Я стоял двумя ступеньками ниже с пакетами и видел её лицо и его шею. Зачем ей это слово, я не понял.

Вечером за стеной со скрипом разложили диван. Телевизор у венгерки в ту ночь не бормотал: там кто-то ворочался и один раз засмеялся в телефон молодым голосом.

Ночью Ася спросила меня в темноте:

— А ты бы что написал? Одну вещь, которую знаешь только ты.

Я долго думал. За стеной скрипнул диван: там тоже не спали.

— Что ты ставишь пятку мне на щиколотку, когда засыпаешь, — сказал я. — Каждую ночь, сколько я с тобой сплю. Даже когда злишься.

— Это не считается, — сказала Ася. — Это узнает любой, кто со мной переспит. За одну ночь.

— Любой, — повторил я.

— Любой. — Она нашла в темноте мою щиколотку пяткой.

Я не ответил. Она перевернулась, села на меня верхом, прямо так, через одеяло, потом откинула одеяло и стянула с меня трусы. Член уже стоял. Она опустилась на него медленно, до конца, и замерла, упираясь руками мне в грудь.

С сентября она каждую ночь говорила в этот момент «тихо, соседка». Я ждал. Она не сказала. Она наклонилась вперёд, упёрлась ладонями в изголовье над моей головой и поднялась на мне, почти до конца, и опустилась. Изголовье стукнуло в стену. Она его не придержала.

— Még, — сказала она.

Не шёпотом. Чисто, без акцента, как выучила на лестнице. И не мне.

Я понял, зачем ей было слово.

Первым делом я хотел закрыть ей рот ладонью. Вместо этого взял её за бёдра и стал насаживать на себя, снизу, сильно, так, чтобы изголовье било в стену. Она смотрела на меня сверху, в темноте, и глаза у неё блестели. Когда я сбился и замедлился, она сказала это снова, громче, в стену. Потом ещё. Потом слово кончилось, и остался один звук, долгий, на выдохе, и она села на меня до упора и кончила, сжимаясь частыми короткими, и не зажала себе рот.

Я кончил в неё следом, держа её за бёдра, и тоже не молчал.

За стеной было тихо. Диван не скрипел. Там лежали и слушали, как у нас стихает.

Потом она легла рядом и нашла пяткой мою щиколотку.

Утром Бенце уезжал. Мы вышли к машине и встретили его на площадке: сумка через плечо, куртка, воротник снова подвёрнут внутрь. Он увидел Асю и покраснел весь, до очков, и прижался к перилам, как вчера, хотя места было достаточно.

Ася остановилась. Вытащила ему воротник наружу, расправила двумя пальцами.

— Viszlát, Бенце, — сказала она. Тоже чисто. Вчера вечером нашла в словаре.

— До свидания, — сказал он по-русски, без единой ошибки, и побежал вниз через ступеньку.

Ася посмотрела ему вслед.

— Хорошее слово, — сказала она. — Короткое.

Через неделю ко мне в курилке подошёл Лёша.

Лёше было двадцать восемь, он был геодезист, худой и длинный, с ушами, которые краснели, когда с ним заговаривала любая женщина, включая уборщицу. Женат он был год. Жена, Катя, осталась в Сосновом Бору. Фотографию он показал один раз, Паше, и сразу убрал телефон, как будто показал лишнее.

Уши у него горели уже на подходе.

— Илюх. Это... — Он протянул мне лист, сложенный не вчетверо, а раз в восемь, в маленький тугой квадрат. — Жена попросила. Ну, такое. Написать. А я не умею. Чтоб красиво. Я вообще... Только ты не читай. То есть, ну. Пусть она.

Я развернул квадрат в автобусе. Первая строчка была:

«Катя ты просила написать что я с тобой сделаю когда приеду. Во-первых».

Глава 19. Во-первых

Ася читала вслух.

Она сидела за кухонным столом у окна, в моей рубашке, поджав одну ногу, и держала письмо Лёши обеими руками. Я сидел напротив. В автобусе я прочитал его один раз и не понял, что тут править.

Когда она поджала ногу, рубашка сползла с колена, и я увидел, что под рубашкой у неё ничего нет. В сентябре, над резюме, трусики на ней были. Сегодня не было. Сказать про это я не успел: она уже читала, и я не понял, к чему это — ко мне, к письму или просто так.

— «Во-первых я тебя поцелую», — прочитала Ася. — «Во-вторых обниму крепко и долго не буду отпускать. В-третьих отнесу на кровать».

Она засмеялась. Смеялась она так, что письмо дрожало у неё в руках.

— У него пункты, Илюш. Он жене пишет, что с ней сделает, как план производства работ.

— Ты читай, читай.

— «В-пятых будем лежать и разговаривать до утра. В-шестых утром сделаю тебе блинов». — Ася положила лист на стол. — Блинов. Полгода её не видел, и в-шестых — блинов.

— Четвёртый пропустила.

— Не пропустила.

Она больше не смеялась. Она постучала карандашом по строчке, и я посмотрел. «В-четвёртых» там было, а за ним густая сетка из зачёркиваний, в два слоя, и после неё, чисто, как будто он выдохнул: «и всё остальное».

— Всё остальное, — сказала Ася. — Смотри. Поцеловал, обнял, отнёс. Потом полежали, потом блины. Всё до кровати и всё после. А середины нет. Она его полгода ждёт, она это письмо будет читать ночью, одна, в Сосновом Бору, под одеялом. И на самом нужном месте у неё — «и всё остальное». — Она подняла на меня глаза. — И её тут нет. Ни в одном пункте. Поцелую, обниму, отнесу — это всё он. А она где?

— Правишь?

— Подожди.

Она взяла лист и подняла его к лампе над столом. Лёша писал с нажимом, как Витя, и под сеткой на просвет проступили продавленные буквы. Ася повернула лист чуть боком, ловя свет, и прочитала медленно, по слову:

— «Сделаю тебе... как ты любишь...» — Она прищурилась. — «Сзади».

И опустила лист.

Я видел, как у неё медленно розовеет шея над воротом рубашки.

— Он написал, — сказала она. — Он знает, как она любит. И побоялся ей же про это написать. Своей жене.

— Он и мне-то отдавал, не глядя.

— Тут нечего править, Илюш. — Ася перевернула лист. Оборот был чистый. — Тут писать.

Она написала наверху «Катя» и остановилась. Потом, ниже: «Ты откроешь мне дверь в ___». Прочерк она оставила, а на полях, мелко, приписала: «Впишите сами. Вы знаете, в чём она будет».

— Ты же за людей не пишешь. Там враньё начинается.

— Враньё — это «и всё остальное». — Она не подняла головы. — Он просил, чтоб красиво. Красиво тут не получится. Получится, чтоб она не уснула.

Следующую строчку она писала долго. Я смотрел, как движется карандаш. «Я не буду тебя целовать. Я встану на колени прямо у двери».

— Это первое? — спросил я.

— Это первое. Её — первой. — Ася отложила карандаш. — Проверим.

Она встала из-за стола и пошла в прихожую. Я пошёл за ней. Она открыла входную дверь, выглянула на лестницу, где горела лампочка и пахло чужим обедом, и закрыла снова.

— Ты приехал, — сказала она. — Полгода. Я открыла.

— Ась.

— Ты приехал, — повторила она ровно, без улыбки. — Пункт первый.

На ней была моя рубашка и больше ничего. Теперь я понял, к чему это: она стояла, как стоит женщина, которая открыла дверь мужу, и ждала.

Я опустился на колени прямо у двери, как тогда, три года назад, в другой прихожей, у другой двери. Коврик тут был венгерский, жёсткий, и колени сразу это почувствовали. Ася прислонилась спиной к стене рядом с вешалкой и отвела колено в сторону, и я взял её под бедро и закинул её ногу себе на плечо.

Она была мокрая. Уже. От зачёркнутого «сзади», от чужого парня, которого она в глаза не видела и который написал это и испугался. Я провёл языком снизу вверх, раздвигая губы, и она выдохнула сквозь зубы и положила руку мне на затылок.

— Пока не попрошу, — сказала она. — Я так напишу.

Я лизал её долго. Губы у неё набухли и раскрылись под языком сами, и я вёл кончиком по кругу вокруг клитора, не касаясь его, и чувствовал, как у неё дёргается бедро у меня на плече. Потом прижал клитор языком и держал. Она всхлипнула и вцепилась мне в волосы. Я сосал его, втягивая губами, и отпускал, и снова, и она двигала бёдрами мне навстречу, прижимая мою голову к себе, и на плече у меня дрожала её нога.

— Илюш.

Я не остановился.

— Илюш, я прошу. Слышишь. Прошу.

Я не остановился и тогда. Она сказала «пока не попрошу», и она попросила, но я держал клитор губами и двигал языком быстро, коротко, и она кончила у меня во рту, сжав мою голову бедром так, что у меня зазвенело в ухе. Кончала она долго и громко, забыв про лестницу, и стена за ней глухо отвечала, когда она билась о неё затылком.

Я отпустил её, только когда она оттолкнула мою голову ладонью.

Она постояла у стены, опустив ногу, с закрытыми глазами. Рубашка сползла у неё с одного плеча.

— Он бы на этом закончил письмо, — сказала она, не открывая глаз. — И пошёл печь блины.

— А ты?

— А мне надо записать.

На кухню она шла медленно, тяжело, держась рукой за стену. Села было на свой стул, взяла карандаш и написала: «Я не остановлюсь, когда ты попросишь». Посмотрела на строчку. Потом на меня.

— Сядь сюда, — сказала она и отодвинула от стола второй стул, мой, и поставила его вплотную к столешнице.

Я сел. Ася наклонилась и сама расстегнула мне джинсы. Член стоял ещё с прихожей, каменный. Она перешагнула через мои колени спиной ко мне, лицом к столу, взялась одной рукой за край столешницы и опустилась на меня, медленно, наполовину, и так и осталась. После прихожей она была горячая и мягкая внутри и не сжалась сразу, как обычно, а впустила меня легко, без усилия. Потом взяла карандаш.

— Не двигайся, — сказала она.

Я не двигался. Я держал её за бёдра и смотрел через её плечо на лист. Она писала: «Потом я поставлю тебя на кровать раком». Слово «раком» она вывела тем же почерком, что и остальное, круглым, ровным, не дрогнув. «И выебу, как ты любишь. Сзади. Я знаю, как ты любишь, я просто боялся тебе это написать».

— Он не боялся, — сказал я ей в шею. — Он написал и зачеркнул.

— Это одно и то же.

Она перевела дыхание и опустилась на меня всем весом, до конца. Карандаш дёрнулся. На «кровати» у неё появился хвост вниз.

— Теперь двигайся.

Я двигался медленно, снизу, держа её за бёдра, и она писала. Строчка у неё шла ровно, пока я был неглубоко, и уходила вниз, когда я входил до конца. Она не исправляла. «Ты будешь держаться за спинку. Ты будешь просить не так сильно и подаваться назад. Я не поверю, что не так сильно».

— Ты это видишь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Что?

— Её. Катю. Как он ей это сделает.

— Нет.

— А кого?

Я не ответил. Я видел её. Только её, со спины, с карандашом, у которого сточился грифель. А когда закрывал глаза — длинного мальчишку с горящими ушами, который сложил лист в восемь раз и отдал мне, не глядя. Она это знала. Она не знала, как его зовут.

Она начала сама двигаться на мне и писать перестала. Держала карандаш над листом и опускалась на меня, всё быстрее, опершись второй рукой о стол. Потом положила карандаш.

— Как написано, — сказала она. — Сзади.

Она встала с меня и легла грудью на стол, прямо на письмо, на локти, и расставила ноги. Рубашка задралась ей на спину. Я встал позади и вошёл сразу, до упора, и она охнула в столешницу.

— Жёстче. Там «выебу». Не «займусь любовью».

Я стал драть её сильнее, держа за бёдра и натягивая на себя, и шлепок моего живота о её ягодицы звучал на всю кухню. Она подавалась назад на каждый толчок, сама, со стоном, и стол ехал по полу короткими рывками, и лист под её локтями сминался. Она не убрала его. Она прижимала его ладонью к столешнице, чтобы не уехал, и я видел между её пальцами её же «раком».

— Последний пункт, — сказала она. — Я его ещё не написала.

Она выскользнула из-под меня, развернулась и опустилась на колени у стола, лицом ко мне. Взяла член в руку, мокрый от неё самой, и облизала головку, глядя на меня снизу, и взяла в рот. Глубоко, до горла, так, что у неё выступили слёзы, и тут же обратно, и снова. Одной рукой она держала меня у основания, а другую опустила вниз, к клитору.

Я держал её за волосы на затылке и не направлял. Она делала сама. Темп был её, глубина её, и она то брала до горла, то держала одну головку губами и работала языком, и мычала вокруг члена, и её пальцы между ног двигались всё быстрее.

— Я сейчас, — сказал я.

Она не выпустила. Наоборот, взяла глубже и прижала меня к себе рукой за бедро, и я кончил ей в рот, толчками, долго, а она держала и глотала, и я чувствовал, как сжимается её горло, когда она глотает, и её собственная рука внизу сбилась с ритма, и она кончила второй раз, со спермой во рту, замычав и зажмурившись.

Потом она выпустила член, облизала губы и вытерла подбородок тыльной стороной ладони.

И, не вставая с колен, дотянулась до стола, до мятого листа, и написала в самом низу, не глядя на строчку, так что та пошла через весь лист наискось:

«Последним я кончу тебе в рот. Ты не выпустишь, пока не проглотишь. Я пойму, что всё, когда ты вытрешь подбородок рукой».

Потом села на пол, спиной к ножке стола, и засмеялась в потолок.

— Работает, — сказала она. — Порядок работает.

Переписывать начисто она не стала. Утром письмо лежало на кухонном столе у моей чашки, разглаженное, сложенное вчетверо, не в восемь. Ася стояла у плиты спиной ко мне и ничего про него не сказала.

— Отнесёшь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Отнесу.

В автобусе я прочитал его, как читал все. Раньше я возил домой чужие слова, и она правила их, не зная, чьи. Теперь в кармане лежали её слова, и я вёз их чужому мужику. «Я» у неё было мужское. Это «я» ставило раком, не останавливалось и знало, как надо. А «ты» было женское, и что с этим «ты» делают, Ася знала лучше, чем кто-либо в этом автобусе. Строчки съезжали вниз там, где я входил до конца. В одном месте грифель прорвал бумагу.

Я отнёс его Лёше в курилку. Он взял, развернул, увидел оборот, исписанный целиком, и сначала не понял. Потом понял. Читал он долго. У него загорелись не только уши, но и шея, и лоб, и на середине он поднял глаза на меня, как будто хотел что-то спросить, и не спросил. На последней строчке, той, что шла наискось, он задержал палец. Отчего она так уходит, знали двое, и он был не из них.

— Она... Это она сама всё?

— Сама.

— Мне ж это переписать надо. — Лёша сглотнул. — Своей рукой. Катя ж почерк знает.

— Перепиши.

Он сложил лист и убрал в нагрудный карман, и застегнул карман на пуговицу. Я стоял рядом с кофе и смотрел на краны. Он будет выводить её слова своей рукой, букву за буквой, вечером в общаге, закрывшись от соседа. «Раком» он перепишет тоже.

— Она, это, — сказал Лёша. — Хорошо в этом понимает.

— Корректор, — сказал я.

Он кивнул, как будто это всё объясняло.

В пятницу в общем чате Шабанов написал: «В субботу на косе у старой пристани шашлык. День рождения у меня. Всех жду. Илюх, жену бери, пусть мужики посмотрят, кто нас всех грамоте учит».

Ася прочитала это у меня через плечо.

— Грамоте, — сказала она. — Он ещё не знает, чему я учу.

Потом помолчала и спросила, глядя в телефон, а не на меня:

— Он там будет? Этот, «во-первых»?

— Не скажу.

— Значит, будет, — сказала Ася.

Глава 20. Сексардское

На косе ниже старой пристани собралось человек тридцать.

Была середина октября, но днём здесь ещё держалось под двадцать, и Дунай лежал широкий, мутно-зелёный, с медленными водоворотами у коряг. Вода уже была холодная. На песке стояли три мангала, складные столы, сумки-холодильники. Дети с визгом забегали в неё по щиколотку и выскакивали обратно. Жён было пять или шесть, и они держались вместе, у дальнего стола, в тени. Мужики были везде.

Ася надела джинсовые шорты и белую футболку, завязанную узлом на животе. Волосы собрала резинкой. Лифчик она взяла со стула, подержала и бросила обратно. Я стоял в прихожей с ключами от машины и ничего не сказал. На косе она шла от машины по песку босиком, с босоножками в руке, и я шёл следом и видел, как на неё оборачиваются.

Не все сразу. Сначала один, у ближнего мангала. Потом тот, с кем он говорил. Потом за столом. Это было не то, как оборачиваются на красивую женщину. Это было, как оборачиваются на человека, про которого говорили.

Каждый из них мог быть письмом.

Ася это знала. Я видел, как она идёт: не быстро, не медленно, с полуулыбкой, и на каждом лице задерживается, как на слове, в котором сомневается. Она искала. Она читала их, как читает текст, на ошибки.

Шабанов встал нам навстречу, огромный, красный от солнца и от вина, и расцеловал Асю в обе щёки.

— Вот она! — объявил он на всю косу. — Кто нас от высылки спас! Мангал за контейнером, помните?

Все помнили. Засмеялись. Она засмеялась тоже и сказала:

— С целью проверки на устойчивость.

Засмеялись громче. Шабанов налил ей в пластиковый стакан сексардского.

— За нашего корректора!

— Сексардского, — сказал кто-то сзади, и заржали уже все.

— Это город! — рявкнул Шабанов. — Сколько раз говорить!

Она пила вино маленькими глотками и смотрела поверх стакана.

Витя Клочков принёс ей тарелку шашлыка. Поставил перед ней на стол, вытер руки о штаны и сказал «кушайте» таким голосом, каким говорят на поминках. Отошёл. Ася проводила его глазами, потом посмотрела на меня. Я смотрел на Дунай.

— Этот? — сказала она одними губами.

Я пожал плечами. Она засмеялась в стакан.

Лёша стоял у второго мангала с пивом и старался не смотреть в нашу сторону. Получалось у него плохо: он смотрел, отворачивался, смотрел снова. Когда Ася, проходя мимо к воде, сказала ему «привет», он уронил пиво в песок и пошёл за другим, и уши у него горели так, что было видно от стола.

Ася вернулась и села рядом со мной.

— Этот, — сказала она.

— Не скажу.

— Не надо. Уши сказали.

Я сделал лицо, как будто не понимаю, о чём она. Угадала она или нет — было уже неважно. Она смотрела на мальчишку с горящими ушами так, будто видела не его, а декабрь: он приедет в Сосновый Бор, жена откроет ему дверь в том, что он сам впишет в оставленный Асей прочерк, и он не станет раздевать её с порога, а опустится на колени прямо в прихожей. Потому что так велела Ася. Она смотрела на чужого мужа и видела, как он по её слову сделает это с чужой женой. У меня пересохло во рту.

У третьего мангала, самого дальнего, стоял Гордеев.

Гордеев был крановщик, лет сорока, большой, сутулый, с тяжёлыми руками. В конторе он появлялся раз в месяц, расписаться за что-нибудь, и говорил так мало, что Паша однажды поспорил с девочками из Твери, что Гордеев немой. Проиграл. Гордеев сказал ему «отвали».

Он жарил молча. Переворачивал шампуры, обмахивал угли картонкой от коробки, отгонял детей от мангала одним движением руки. На Асю он не посмотрел ни разу. Ни когда она шла по песку, ни когда Шабанов поднимал за неё тост. Он стоял к нам спиной, и широкая спина в выгоревшей футболке была единственное на косе, что не оборачивалось.

Я это заметил. Не знаю, почему. Может, потому что за ним одним не надо было следить.

Потом Шабанову понадобился тост. Сын звонил по видео из Воронежа, и Шабанов хотел сказать что-то, и не знал что, и подошёл к Асе с бумажной салфеткой, на которой было написано три строчки.

— Глянь, а? Быстро. Пока он на связи.

Ася взяла салфетку и оглянулась в поисках карандаша. У меня в кармане рубашки был карандаш, жёлтый, из той пачки: я теперь тоже их таскал. Я отдал. Она поправила две строчки прямо на салфетке, на коленке, быстро, и вернула. Шабанов унёс её к телефону и прочитал сыну с таким чувством, что у самого задрожал подбородок.

А Ася, не думая, сняла с волос резинку, скрутила волосы в узел и воткнула в него карандаш.

Так она закалывала волосы раньше, до Пакша. Она этого не заметила: смотрела, как Шабанов плачет в телефон.

К вечеру включили музыку с чьей-то колонки. Шабанов потащил Асю танцевать на песке, и она пошла, смеясь, и он держал её за талию большой красной ладонью, и ладонь сползала ниже, на ремень её шорт, и он возвращал её обратно, и снова она сползала. Я сидел на складном стуле со стаканом минералки, обратно машину вести было мне, и смотрел.

Я мог встать. Шабанов был пьяный и тяжёлый, и я бы разнял их одним словом. Я не встал. Я смотрел, как Ася танцует с пятидесятидвухлетним бригадиром и как она смеётся ему в плечо, и как его ладонь в третий раз сползает на шорты. Это было не с ней. Это делал я: сидел и не вставал.

Потом Ася ушла от него к воде, по колено, и стояла лицом к закату. После танца ей было жарко. Она зачерпнула Дунай ладонями и плеснула себе в лицо, на шею, на грудь, раз и другой. Вода была холодная. Она охнула и засмеялась.

Белая футболка промокла сразу, от ворота до узла на животе. То, что дома, в прихожей, видел я один, теперь видели все. Соски встали от холода, тёмные, и проступили сквозь мокрую ткань, а за ними и вся грудь, небольшая, высокая, и вода стекала по ней под узел.

Ася опустила глаза на себя. Я видел, как она это увидела. И не прикрылась. Постояла ещё лицом к закату, потом повернулась и пошла к берегу, медленно, по воде, опустив руки.

Жён с детьми к тому времени уже развезли по домам, на косе остались одни мужики. И на косе стало тише. Никто не замолчал, просто кто-то не договорил. Витя Клочков отвернулся к мангалу так резко, что задел шампур. Двое монтажников у стола толкнули друг друга локтями и тут же перестали. Шабанов крякнул и налил себе. Лёша смотрел, открыв рот, и первый раз за день не отворачивался.

Я встал. Первый раз за вечер. Снял рубашку и протянул ей. Ася взяла, но не надела: повесила на локоть. И села не ко мне.

— Замёрзла, — сказала она через плечо и пошла ко второму мангалу, к Лёше.

Встала у углей рядом с ним, почти плечом к плечу, и протянула к жару ладони. Мокрая футболка на ней парила. Лёша держал шампур над углями и смотрел на мясо так, будто ему велели не моргать. Шампур у него в руке ходил.

— Готово? — спросила она.

Он сказал «да» и не сразу понял, что дальше. Потом протянул ей шампур. Ася не взяла. Наклонилась и сняла верхний кусок губами, прямо с шампура у него в руке, обожглась и засмеялась, прикрывая рот ладонью. Лёша так и стоял, держа шампур на весу.

Я смотрел со складного стула. Она ни разу не обернулась. Я и так знал, как она стоит: чуть подавшись к углям, с моей рубашкой на локте. Так она стояла в прихожей, в одной рубашке, когда ждала первого пункта. На неё смотрели от всех трёх мангалов, а она грела руки и не уходила.

Гордеев у третьего мангала чистил решётку.

Уезжали затемно. «Сузуки» стоял наверху, на площадке над косой, среди чужих машин. Я сел за руль и взялся за ключ, и Ася положила ладонь поверх моей руки.

— Не заводи.

Внизу ещё горел мангал и играла чья-то колонка. Люди поднимались к машинам по одному, по двое, с сумками, светили телефонами под ноги. Через две машины от нас хлопнула дверь.

Она сидела в мокрой футболке, моя рубашка лежала у неё на коленях. Не глядя, она расстегнула мне джинсы.

— Ась. Люди.

— Я знаю, — сказала она и наклонилась.

Лица её я не видел. Видел затылок и мокрую спину. Она взяла член в рот медленно, до половины, и держала так, не двигаясь, будто прислушивалась. Мимо прошли двое. Я узнал голос Шабанова: он уговаривал кого-то ехать к нему допивать. Ася не подняла головы. Когда голоса ушли, она опустилась до конца и медленно вернулась.

Потом по салону прошёл свет: кто-то выезжал задом. Фары легли на лобовое, на мои руки на руле, на её спину. Я дёрнулся. Она нет. Она замерла с членом во рту, до основания, и так и держала, пока свет не сполз с её спины. Только тогда снова начала.

Когда фары пошли по салону второй раз, она не остановилась. Она стала быстрее.

Одна её рука лежала у меня на бедре. Другая была у неё между ног, на шортах, и в свете чужих фар я видел, как пальцы давят на шов и сбиваются, когда она берёт глубже.

Я кончил ей в рот, когда мимо не спеша проехала последняя машина с косы. Ася глотала, не поднимая головы, и держала меня губами, пока я не перестал вздрагивать. Потом выпрямилась и вытерла губы о мою рубашку у себя на коленях. Щёки у неё горели. Руку от шортов она убрала сама, так и не кончив.

— Поехали, — сказала она. — Дома.

Дома Ася сразу ушла в душ смывать песок. Я пошёл следом, сел на стиральную машину и смотрел, как она стоит под водой, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Волосы висели у неё мокрыми прядями по спине.

— Кто смотрел дольше всех? — спросила она, не открывая глаз.

— Все смотрели.

— Дольше всех.

Я подумал. Шабанов не смотрел, Шабанов хватал: за талию, за руку, на танец. Витя смотрел, будто извинялся. Лёша смотрел и отворачивался, а когда она вышла из воды, отвернуться забыл.

Я перечислил. Она открыла глаза и посмотрела на меня через воду.

— Врёшь, — сказала она. — Не всех посчитал. Иди сюда.

Я встал и разделся. В нашей ванне вдвоём было тесно, шторка липла к плечу. Ася повернулась ко мне спиной и упёрлась ладонями в кафель, и прогнулась, и вода стекала у неё по позвоночнику в ложбинку между ягодиц. Я вошёл в неё сзади, стоя, придерживая одной рукой за бедро, а другой упираясь в стену рядом с её ладонью. Она была горячая внутри и прохладная снаружи, от воды.

Спешить мне было некуда: своё я получил на стоянке. А она всё ещё была там, на стоянке над косой. Сжалась на мне с первого толчка, будто ждала его с самой косы, и сама подалась назад, до конца.

— Когда я шла из воды, — сказала она кафелю. — Ты чего хотел?

Я подумал. Встать и накрыть её рубашкой. Досидеть и посмотреть, дойдёт ли она до берега так.

— Чтобы ты не прикрылась.

— Я не прикрылась.

— А у углей?

— Что — у углей?

— Чтобы ты не оборачивалась.

— Я не оборачивалась, — сказала она. — Я знала, где ты сидишь.

Я положил ладонь ей между лопаток и нажал, и она прогнулась ниже, почти до крана. Темп она задала сама: подавалась назад коротко и часто, а я держал её за бёдра и не мешал. Вода плескала через край на пол. Когда я придержал её, чтобы растянуть, она сказала в кафель:

— Még.

Сегодня за стеной некому было это слышать. Она сказала это мне.

Кончила она быстро, быстрее, чем я ждал: опустила руку себе между ног, в три движения, упёрлась лбом в кафель, стукнула по нему ладонью и сжалась на мне так, что я кончил следом, второй раз за вечер.

Потом она стояла под водой, не оборачиваясь, и из неё стекала моя сперма, и вода уносила её в слив.

— Шабанов нас не заметил, — сказала она. — Там, наверху.

— Не знаю.

— Я тоже, — сказала она и выключила воду.

Уснула она сразу, в моей футболке, с мокрыми волосами на подушке. Я лежал рядом, слушал, как она дышит, и чувствовал её пятку на своей щиколотке. Карандаш так и остался в ванной, на полке, у зубных щёток.

В понедельник, в обед, я стоял в курилке с кофе, и курилка была пустая. Гордеев подошёл неслышно для такого большого человека. Встал рядом. Лицом к кранам.

— Слышь, — сказал он. — Это. Твоя правит?

— Правит.

Он достал из кармана куртки конверт. Не тетрадный лист, сложенный вчетверо, а белый почтовый конверт, заклеенный. На конверте было написано одно слово, крупно, с нажимом: «Жене».

— Пусть поправит, — сказал Гордеев. — Только чтоб никто.

И ушёл, не дождавшись, что я скажу.

Я вскрыл конверт в автобусе. Заклеен он был на один уголок и отошёл от ногтя сам. Никто не просил не читать. Гордеев знал, через чьи руки пойдёт письмо, и отдал его мне.

Почерк был ровный, почти чертёжный, с запятыми в самых неожиданных местах, будто их рассыпали горстью. Я прочитал первую строчку, и автобус проехал мимо моей остановки, и я вышел на следующей и шёл обратно пешком по пустой улице.

«Ты стояла в воде по колено, и у тебя в волосах был карандаш, жёлтый, ты его не замечала, а я его видел, от мангала, спиной...»

Дальше было на две страницы.

Я стоял у мусорного бака во дворе нашего дома с этим письмом в руке, минуту, другую. Выкинуть его было проще всего. Сказать Гордееву: не взялась, занята. Он бы не спросил второй раз. Гордеев ничего не спрашивает второй раз.

Я поднялся по лестнице и отдал конверт Асе.

— Сказал, жене, — сказал я. — Имени не скажу.

Она читала на кухне, у окна, под лампой. Читала долго. Я стоял в дверях. Она дочитала до конца второй страницы и не взяла карандаш. Карандаш лежал рядом, на столе.

Потом она положила письмо на стол, разгладила его ладонью и сказала, не поднимая глаз:

— Это не жене.

«Это не жене», — сказала она и не взяла карандаш. Кому — читай пятую часть в телеграм-канале «Тайная комната Leo» — t.me/leo22_leo Там и новые рассказы, которых на сайте не будет.