Глава 1. Квитанция

Планшет Лены лежал на кухонном столе между недопитым кофе и счетом за электричество.

— Не забудь оплатить, - кинула Лена из прихожей и уехала в офис.

Виктору тридцать один, разработчик из дома; ей двадцать семь, маркетолог. Третий год брака, последний год - угасание: "устала", "голова болит", раз в месяц что-то теплое и осторожное. Он влюбился в нее на четвертом курсе - в насмешливый рот, узкую талию, тяжелую грудь, длинные ноги. Убеждал себя, что так у всех.

Вечером Лена уснула - дедлайн, подъем в семь. Виктор вспомнил про счет, взял ее планшет и наткнулся на уведомление: "Новая папка синхронизирована". Открыл из любопытства.

Лена. Его Лена - в незнакомой студии, на кровати, в белье, которого он не видел. Рядом мужчина с татуировкой на предплечье. Съемка на таймер, постановка кадра - это было сделано не случайно.

Палец завис над корзиной. Он не нажал.

Второй снимок. Пятый. Потом - без белья. На двенадцатом Лена улыбалась прямо в камеру, и Виктор поймал безумную мысль: она улыбается ему. Нет, конечно. Но от правильной мысли свело низ живота еще сильнее.

Он сел на пол - колени отказали - и понял три вещи. Не хочет удалять. Хочет смотреть снова. И самое постыдное: между ревностью разливалось горячее - часто в висках, тесно в штанах. Тело отреагировало на измену жены, как в шестнадцать - на первую порнографию. Он трогал себя через ткань, не зная, с кем он на этих снимках - с Леной или с тем, другим, - и кончил быстро, сгорев от стыда.

Ты извращенец, - сказал он себе. - Тебе изменяет жена, а ты...

Да, - согласилось что-то внутри. - Именно так.

В три двадцать он тихо вернулся в кровать. Лена спала откинувшись от него, в задравшейся футболке. Виктор смотрел на знакомый изгиб спины и понимал: перед ним женщина со снимков - чужая-своя. Раньше он думал, что знает ее всю. Теперь в ней было одиннадцать кадров тайны.

Утром она поцеловала его в щеку по расписанию.

— Все нормально? Какой-то ты... смотрел на меня странно.

Она не знала.

— Все нормально, - ответил он чуть теплее обычного. - Кофе допьешь?

— Спасибо. - И на пороге: - Квитанцию оплатил?

— Оплатил. Все оплатил.

Так началась его вторая жизнь.

Глава 2. Ритуал

На следующий вечер Виктор дождался, пока Лена уснет, и открыл папку снова.

Он сказал себе: просто проверю, удалила ли она что-нибудь. Он открыл, посмотрел все одиннадцать снимков по порядку, потом еще раз те, где ее лицо. Закрыл. Открыл снова.

Через неделю появилась двенадцатая фотография.

Виктор понял, что у него теперь есть расписание. Днем - стендап, ревью, митинги, вечером - сериал с Леной, ужин, разговоры ни о чем. В одиннадцать, когда ее дыхание за стеной выравнивалось, - папка. Он проверял ее с замиранием, с холодком по спине, как подросток проверяет почту после первого свидания. Обновление было событием. Отсутствие обновления - пыткой ожидания в пустой день.

Он поймал себя на том, что стал изучать снимки не как муж, а как следователь. Татуировка на предплечье любовника - сплошная черная работа, дорогая, не одна сессия. Часы на руке - швейцарские, не из дешевых. Плакат на стене студии - какой-то зарубежный фестиваль. И на одном снимке, на краю, полукадром - стеклянная кофейная кружка. Белый логотип на бортике. Виктор увеличил, пока пиксели не поплыли, и узнал этот логотип: он был на кружках в агентстве Лены. Он видел его на их корпоративном мерче, который она приносила домой.

Любовник был с ее работы.

Эта мысль должна была добить его. Вместо этого она поселилась внутри, как заноза, которую страшно и трогать, и которую невозможно не трогать. Каждый вечер, когда Лена рассказывала про офис - про дурацкие правки клиента, про новую девочку-стажерку, про Артема с отдела контента, который опять срывал дедлайны, - Виктор слушал с обычным лицом. Артем. Дизайнер Кирилл. Подрядчик Слава. Он больше не знал, какие имена безопасны. Он больше не знал, кем звучит ее "мы сегодня засиделись с ребятами".

Про себя он называл его Фотографом. Не любовник, не этот ублюдок, не его имя - Фотограф. Нейтральное, техническое. Так было не так больно.

Хуже всего было не то, что она спит с другим. Хуже всего был вечер среды - Лена задержалась "на встречу с клиентом", вернулась к девяти, свежая, отдохнувшая, пахнущая своим шампунем и немного вином, и Виктор подал ей ужин, который приготовил, и спросил, как прошла встреча, и она рассказала про клиента. Все было ложью, кроме ужина. И он кивал, и подкладывал ей салата, и внутри этого кивка было что-то вывернутое наизнанку - унижение и нежность в одном флаконе, которые не удавалось разлить по разным.

Скажи ей. Сейчас. Просто спроси: кто он.

Каждый вечер он задавал себе этот вопрос, лежа рядом. Каждое утро находил ответ: если скажу - все закончится. Она заплачет, или рассердится, или уйдет - но закончится. А он не хотел, чтобы заканчивалось. Вот в чем было признание, которому он не смел дать полную форму: папка была лучше реальности. В реальности у него была жена, которая устала. В папке - женщина, которая хотела. И это была одна и та же женщина, и это сводило его с ума лучше любой порнографии, которую он честно пытался смотреть в эти недели - и бросил: пресно, чужие люди, никакого сравнения.

Он стал лучше спать. С этим и засыпал - с таблеткой того, что теперь у него есть.

Глава 3. Лучший муж

Вина догнала его в конце второй недели.

Пришла буднично - без грома, как приходит счет за электричество. Виктор сидел на вечернем созвоне, кивал в камеру, а сам думал о том, что Лена сегодня снова задерживается, и что он этому рад. Радуется измене жены. Подкладывает под себя чужое удовольствие, как подушку. С этого созвона он вышел другим человеком - человеком с долгом.

И он начал выплачивать его.

Сырники по воскресеньям - сначала случайно, из того, что тесто осталось, потом нарочно, с покупкой творога заранее. Кофе ей в постель по утрам, пока она собирается. Ее любимые эклеры - по дороге из ниоткуда, "просто проходил мимо кондитерской". Он слушал ее рассказы про офис - даже про стажерку, даже про клиентские правки - с лицом человека, которому действительно интересно. И с ужасом замечал: лицемерить все труднее, потому что это переставало быть лицемерием. Он действительно хотел ее слушать. Он действительно ее любил - может быть, сильнее, чем в прошлые годы, когда все было по расписанию и никто никому ничего не выказывал.

Лена это заметила сразу - так, как она замечала все в людях, на этом была построена ее профессия.

— Ты чего это разбушевался? - спросила она в воскресенье, ложкой круша сырник. - Кто ты и куда дел Витю?

— Просто настроение хорошее, - сказал он.

— Просто настроение, - повторила она, прищурившись, но сытая и довольная, и не стала копать.

А папка - папка менялась вместе с ними.

В том-то и была штука, которую Виктор понял не сразу, а поняв, не смог развидеть: снимки становились смелее. Не откровеннее - откровенней уже некуда. Смелее. Раньше Лена получалась на таймере застенчиво, вскользь, как случайная гостья в кадре. Теперь она позировала. Осознанно: находила свет, ставила бедро, изгибала спину, смотрела в объектив - не в телефон, в объектив - так, как смотрят на конкретного зрителя. На одном снимке она придерживала грудь ладонью и улыбалась в камеру с той самой усмешкой, которую Виктор считал своей - семейной, кухонной, прикроватной.

Для кого ты позируешь?

Он задавал себе этот вопрос каждый вечер, и каждый вечер ответ уродливо раздваивался. Для Фотографа - разумеется. Она любит его, она красуется перед ним, камера - просто продолжение его глаз. Так было правильно и логично. Но между правильно и логично зудело второе - запретное, невозможное, от которого он краснел в темноте, как школьник: а вдруг - для меня? Вдруг она чувствует. Вдруг часть ее знает, что папка синхронизируется, что смотрящий существует, - и позирует поверхности, невидимому зрителю, то есть ему. Он гнал эту мысль, как гнал возбуждение в первую ночь: бесполезно. Она возвращалась.

Дома тем временем наладилось все, что год не налаживалось. Виктор запланировал ремонт балкона, впервые за брак по-настоящему выслушал ее маму про рассаду - по телефону, сорок минут, и не соврал про наслаждение. Лена расцвела: от внимания, от сырников, от какого-то нового внутреннего равновесия. В среду она пришла со встречи "с клиентом", и на пороге, разуваясь, сказала:

— Слушай, а поехали в выходные куда-нибудь? Просто мы. Ты, я, никого.

— Поехали, - сказал Виктор.

И это была правда - он хотел. И одновременно в этот же вечер папка обновилась: новый снимок, Лена в душе, за запотевшим стеклом, рука Фотографа на ее мокрой груди. Виктор посмотрел на это после того, как они обсудили маршрут поездки, - посмотрел и долго лежал, глядя в потолок, с двумя правдами внутри: они с женой были ближе, чем за весь последний год, - и каждая минута этой близости была оплачена чужим членом в его жене.

Глава 4. Тишина

Фото прекратились. Виктор заметил это на пятый день.

Он проверял папку по расписанию - одиннадцать вечера, ровное дыхание Лены за спиной, пароль, вход, спуск к последнему снимку. Пять дней, семь. Две недели.

Сначала он решил: техническая проблема. Облако отвалилось, синхронизация сломалась - с системами бывает. Он полез в настройки с замиранием инженера, проверил статус, пересчитал снимки. Все работало. Папка молчала.

Потом объяснений стало два. Первое - плохое: они поссорились. Она и Фотограф. Что-то кончилось, оборвалось, и где-то сейчас его жена грустит по другому мужчине, а он, Виктор, даже не может ее утешить вслух, потому что утешать надо о том, о чем молчишь. Эта версия держала его отвратительно: он ловил себя на том, что ищет на лице Лены следы чужой драмы, за завтраком изучал ее глаза - нет, не грустит. Или грустит? Нельзя понять, когда ты знаешь о человеке больше, чем положено.

Второе объяснение - оно пришло позже и было хуже первого: они просто перешли на другой уровень. Им больше не нужны фотографии. Кому нужны снимки, когда есть сами встречи - без камеры, без таймера, без протокола. Папка пуста, потому что треугольник стал треугольником без третьего угла: свидетеля сократили.

Виктор отмахнулся от этой мысли обеими руками - и она осталась сидеть в углу, как нищий у церкви.

Недель через три Лена однажды за ужином сказала - буднично, посыпая пасту сыром:

— А Темку-то нашего уволили. Из контента.

— Мм, - сказал Виктор. - За что?

— Ну как за что. Рукожопость статусная, дедлайны. - Она пожала плечами. - Начальство его терпело, терпело, потом клиент на созвоне...

Виктор кивал. Темку он не знал - или знал: имя входило в ее офисные рассказы уже год. Темка, который срывает дедлайны. Темка, который смешной. Темка с татуировкой? Он не спросил. Он никогда не спрашивал про Темку - из инстинкта самосохранения, как не трогают провод, который может оказаться под напряжением.

Теперь, в тишине пустой папки, имя начало громко тикать. Кого-то уволили. Фотограф был с ее работы. Уволенный больше не с ее работы. Он не мог узнать - спросить значило бы показать, что ему есть дело до идиотов из отдела контента, а дела не было. Никогда не было. До недавнего.

А самая смешная - самая горькая - штука случилась ближе к четвертой неделе, ближе к выходным. Виктор вдруг понял, что в эти дни они с Леной почти ничего не делают. Не по-прежнему. Он не варил кофе в постель, потому что Лена вставала раньше сама и целовала его в темнеющую щетину - сама. Не заворачивал сырники - не успевал, да и не хотелось, правильно, зачем усилия? Хватило наладившегося. И это было опасно и подло: в какой-то момент между третьей и четвертой неделей тишины он понял, что все стало ровно так, как было год назад - до квитанции, до папки. Быт. Сериал. Плечо к плечу на диване. Секс два раза в месяц? Не в этом месяце.

Какая-то часть его - маленькая, дрожащая, стыдная - молилась, чтобы папка проснулась.

Он не признался себе в этом сразу. Сначала он честно попытался пожить прежним: настоящим, здоровым, правильным. Виктором до папки. Ходил с Леной в кино, планировал ремонт балкона весной, занимался с ней любовью. После - лежал рядом и слушал ее ровное дыхание и понимал, что думает не о ней - о папке. Что вспоминает не жену, а снимки жены: двенадцатый кадр, темную полоску чулка на ее бедре на снимке девятом, ее усмешку в объектив на двадцать третьем.

Он чувствовал себя человеком, который бросил курить - и мечтает во сне о дыме.

Я выздоровел, - говорил он себе, засыпая. - Я почти здоров. Осталось чуть-чуть, и я забуду дорогу к папке, и будем жить.

Правда, никто не мог ответить ему на простой вопрос: если он выздоровел - почему с каждым днем тихого, ровного, настоящего счастья ему все скучнее жить?

Ответ он получил в одиннадцать вечера во вторник, когда планшет тихо звякнул уведомлением на кухне - там, где все началось.

В папке появился новый файл. Не фотография.

Восемнадцать минут сорок секунд. Видео.

Глава 5. Видео

Виктор сидел на кухне в темноте, и пиксельная миниатюра смотрела на него с экрана. Тело среагировало раньше рассудка: холодок по спине, тяжесть в штанах. Он надел наушники - слушать ее голос в открытую он не имел права - и нажал play.

Студия, все та же. Теплый ночник, штатив сбоку от кровати. И Лена - в черном белье, которого он никогда не видел: полупрозрачный лифчик с читающимися сосками, стринги, чулки. Не хлопковые семейные комплекты - это было куплено для другого. За восемь лет брака он ни разу не видел ее в таком. За два месяца папки - второй раз.

Она не позировала. Она тянула лямки с плеч для мужика в кресле за кадром - Виктор видел его колено, темную руку на подлокотнике. Бюстгальтер скинулся, грудь вышла из него тяжело, качнувшись, - знакомая до последней родинки и чужая, потому что так она никогда не оголялась для мужа. Она опустилась перед креслом на колени, и из наушников пошло: длинный выдох через нос, тихое "м-м", и мокрое, размеренное чавканье ее рта на чужом хуе. Виктор осознал, что расстегивает штаны уже на автопилоте, и что его собственные трусы мокрые с первого же мокрого звука.

— Хватит, - сказал обыкновенный голос из-за кадра. - На кровать. К камере.

И Виктор понял, зачем снят этот ракурс. Штатив поставили для того, что началось сейчас.

Фотограф вошел в кадр голый, и взгляд Виктора упал на его член сам, как падает с высоты: тяжелый, длинный, толще его собственного на ладонь, с крупной головкой. Лена смотрела на него снизу вверх, как на солнце. Фотограф развел ей колени - без нежности, двумя движениями, как открывают створки, - повернул к камере, чтобы было видно все, и Виктор уперся лицом в экран: его жена, киска выбрита наголо - "мне лень, чешется потом", - темные набухшие губы, слипшиеся от влаги, раскрытые внутренние, розовые и мокрые. Чужой палец провел по ним снизу вверх, и Лена вскинула бедра навстречу с гортанным "ах".

— Смотри, какая мокрая, - сказал Фотограф в пространство.

Кому? - ударило в Виктора. - Кому ты это говоришь?

Палец нырнул внутрь до основания - легко, по самую ладонь, - и Лена застонала в голос, дешево и без капли застенчивости. Не его тихая Лена с "тише, соседи" - женщина с папки, существовавшая параллельно все эти месяцы.

Потом вошел и сам. Крупно, с фокусом, от которого у Виктора затряслись колени: чужой член - толщиной с ее запястье - раздвигает его жене губы и погружается до яиц, до шлепка о ее промежность, а Лена под ним закатывает глаза и делает глотательное движение горлом, будто ее заполнили всю целиком.

— Блять, Лена, - сказал Виктор вслух в темной кухне.

Дальше - девятнадцать минут мокрых звуков и смены поз, которые Виктор потом пересматривал по отдельности, как разбирают аварию по кадрам.

Фотограф вытащил член до самой головки - Виктор видел, как ее губы тянутся за ним, не хотят отпускать, - и вошел обратно одним длинным движением, так что Лена охнула и вцепилась в простыню. Потом ее перевернули на живот, без церемоний, как мешок, - ладонь легла ей на затылок, прижала лицом в подушку, другая сгребла волосы в кулак и потянула вверх, выгнув ей спину. И пошли те самые звуки. Виктор слышал этот ритмический шлепок - яиц о ее мокрую киску - сквозь наушники так отчетливо, будто сидел в той комнате на полу. Лена хрипела в подушку - коротко, на каждом толчке, всхлипывала и снова хрипела, - и ни один из этих звуков не был похож на ту женщину, что спала сейчас за стеной. "Да... да... вот так... еще..." - слова из его жены, которых он никогда не слышал. Ее задница в кадре прыгала от ударов, тяжелая и белая в теплом свете, чужая ладонь оставляла на ней красные отпечатки, а Лена подмахивала - сама, жадно, насаживаясь назад навстречу, - и было видно по этой жадности то, что Виктору не хотелось формулировать: она не терпела. Она хотела. Ей было мало.

— Туда... ой, туда, - простонала она, когда Фотограф закинул ей ногу себе на плечо и поменял угол, - и от этого ее "туда", от этой конкретной подсказки, Виктор чуть не кончил, не притрагиваясь.

Ее посадили сверху - лицом к камере. Она сама взяла его член в ладонь, свела над ним брови, как делают женщины, примеряясь, и опустилась на него - медленно, по самые яйца, с открытым ртом, - и повисла на секунду, привыкая, с закрытыми глазами. Потом обхватила ладонями его татуированную грудь и поехала. Сама. Не для него - для камеры: Виктор видел, как она изредка поглядывает в объектив, поправляет волосы, ставит грудь так, чтобы ее было видно, - она позировала во время секса, позировала в момент, когда принимает в себя чужой хуй на всю длину. Темп рос. Стало слышно, как они хлюпают, ее груди тяжело колотились по ее собственным ребрам в такт, лобок шлепал о чужой лобок, а номер наполнился запахом, который доходил даже сквозь экран. Лена задышала чаще, начала мелко, дробно охать на пике - и Фотограф перехватил ее за талию, прижал вниз, к себе, не давая ей двигаться, и стал долбить в нее снизу сам, разверстой крупным планом, быстро, жестко, - и на четвертом десятке толчков Лену выгнуло, она выкрикнула что-то невнятное и тряслась, заливая ему яйца, и Виктор смотрел на ее оргазм - настоящий, судорожный, с подрагивающими коленями, - тот оргазм, которого не было у них в расписании последние годы никогда.

Финал был снят для кого-то - теперь Виктор не сомневался, для кого. Фотограф рывком снял ее с себя - как снимают с крючка, - толкнул в спину, подвел на коленях к самому объективу, почти вплотную, и раздвинул ей бедра ладонями, выставив ее промежность прямо в камеру: распахнутую, темную от крови и работы, с набухшимиླྀ губами, с блестящей дыркой, которая еще сжималась и раскрывалась, подрагивая после оргазма. Он довел себя рукой - тремя короткими движениями, не отрывая глаз от нее, - и кончил на раскрытую промежность: густыми, тяжелыми белыми толчками. Первая же струя легла ей прямо в раскрытую киску, на темные губы, дальше - на выбритый лобок, на внутреннюю сторону бедра, у них на теле в лужицу в простынях. Спермы было много - Виктор с тошнотворной точностью отметил и это, - и она сползала медленно, вниз, к самому входу в его жену, чуть не внутрь.

Лена не отстранилась. Не сморщилась. Она стояла на коленях, с расставленными бедрами, с чужой спермой на собственной киске, смотрела вниз - на себя, на это, - и Виктор видел ее лицо в профиль, вблизи, крупно: опущенные ресницы, припухшие губы, спокойную, ленивую, насытившуюся ухмылку. Потом она медленно, очень медленно перевела взгляд в камеру - прямо в объектив, в зрительный зал из одного зрителя, - и улыбнулась.

Его улыбкой. Кухонной. Домашней.

Виктор кончил, почти не притрагиваясь, - по-подростковому, неостановимо, стискивая зубы, на ту же кухонную плитку, что и четыре месяца назад.

Удали, - сказал привычный голос. - Это уже не фотографии.

— Уже поздно, - прошептал Виктор и стал пересматривать.

К первомy разу - с начала и до ее улыбки. Второй - по кускам, отматывая: вот ее колени, вот его член входит, вот финальный план на ее мокрые губы. Планшет он положил экраном вниз, как вкладывают под подушку признание, и уже засыпая подумал:

Четырнадцать минут. Она приехала домой через четырнадцать минут после конца съемки. Поцеловала меня в щеку со вкусом чужого члена во рту.

И я поцеловал. Хороший у нее день.

Глава 6. Соучастник

Утром Виктор проснулся от запаха кофе.

Это было неправильно: кофе варил обычно он. Он вышел на кухню - Лена стояла у плиты в его футболке, босиком, с растрепанным пучком, - и Виктор на секунду забыл, как дышать, потому что под футболкой на ней явно ничего не было, и потому что он теперь знал про нее все, что можно знать про человека, и главное - она не знала, что он знает.

— Я заявление на отпуск написала, - сказала Лена, не оборачиваясь. - На следующей неделе. Думала: поедем куда-нибудь? Ты же сможешь?

— Смогу, - сказал Виктор. И это была правда.

Из-за этого кофе все и пошло по-новому - так Виктор потом определял для себя черту. Не само видео - кофе. Видео он, в сущности, простил себе быстро: посмотрел, перебесился, черт с ним, живой человек. Кофе - вот что было непростительно. Лена варила его, насвистывая. Она вчера, около часа ночи, кончила под чужим мужчиной с чужой спермой на ее киске - а в девять утра насвистывала, варила кофе мужу и предлагала отпуск. В этой легкости было что-то настолько раздвоенное, что Виктор понял: это не эпизод и не роман. Это - образ жизни. У нее две жизни, и она живет в обеих сразу, и ни в одной не жертвует ничем.

А он? Он жил в одной. В другой - только смотрел.

В тот день он впервые честно сформулировал себе разницу. Фотографии можно было считать случайностью: нашел, не удержался, посмотрел - с кем не бывает. Один раз посмотришь на жену с другим - это шок. Дважды в неделю - это уже выбор. Видео двадцать минут подряд, с паузами, с отмотанными фрагментами, пересмотренное за ночь трижды - это уже не "не удержался". Свидетель, который покупает билет на каждое представление, перестает быть свидетелем. Он - зритель. Он - участник. Он сидел там, в этом зале из одного стула, и они играли для него - играли ли? - и выхода из зала у него больше не было, потому что обратно, к незнанию, хода не существует. Узнав, нельзя разузнать. Посмотрев, нельзя отцепить.

Скажи ей. Один раз - и все кончится.

Мысль приходила каждый вечер, как приходил будильник. И каждый вечер Виктор отводил ее - уже не аргументами, потому что аргументы кончились в первую неделю, а чем-то телесным: под ложечкой ныло при одной только мысли, что папка опустеет навсегда.

Через четыре дня появилось второе видео.

Виктор открыл его с замиранием - и с первым же кадром понял: эскалация. Штатив поставлен по-новому, ближе, ниже. Свет - не ночник, а две лампы, продуманные. Никакой случайной съемки: это делали на камеру так же осознанно, как снимают свадьбу. Лена разделась не для любовника - для объектива, глядя в него с первой секунды. Фотограф работал в кадре молча, методично, и один раз - единственный - наклонился к ее уху и сказал что-то, от чего она рассмеялась, и Виктор отмотал этот момент шесть раз подряд и не разобрал слов. Достаточно было интимности жеста: он говорил ей что-то ТАМ. Из той доли секунды смеха Виктор понял, что между ними есть теперь свой язык, маленький, закрытый, с вратами только на двоих, - и это было почему-то больнее, больнее, чем все двадцать минут ее хрипов из первого видео.

А в конце - то, ради чего он пересматривал потом это видео чаще всех остальных. Финальный план, крупно: Фотограф держал ее за подбородок, лицом к камере, и говорил - не в ухо, не ей, вслух, глядя объективу прямо в линзу:

— Показывай. Покажи, как ты меня любишь.

И Лена - на коленях, с ее лицом в чужой ладони, разбухшими губами и абсолютно счастливыми глазами - повернула взгляд в камеру и произнесла, глядя Виктору прямо в душу:

— Люблю.

Видел ли ее Фотограф? Эти двое знали ли вообще, что делают видео для кого-то третьего? Или это было их приватное "нравится смотреть себя потом"? Виктор не знал ответа, и не знал никогда после, и смирился с тем, что не узнает.

Поездку они все-таки оформили - на море, на пять дней, вдвоем. Лена выбирала отель при нем, сверкая коленкой из-под халата, и Виктор сидел рядом со своим открывшимся, родным, самым близким человеком на свете, кивал: да, бери с завтраком, да, вид на море лучше, - и думал о том, что уже в следующую среду, если повезет, появится следующее видео. Он молился на следующее видео, сидя подле жены. Он уже почти не стыдился этого. Почти.

Вечером перед отъездом они занимались любовью. Лена была ласковой, теплой, настоящей, кончила - правда кончила, Виктор умел различал теперь, научился на чужих файлах. Лежали в темноте, плечо к плечу, и она вдруг спросила:

— Вить... а тебе не кажется, что у нас все... снова хорошо?

— Кажется, - честно сказал он.

— С чего бы это, а? - спросила она сонно, явно не ожидая ответа.

И Виктор, глядя в темноту потолка, ответил ей полную правду - кроме одной детали, в которой, собственно, и была вся правда:

— Не знаю. Есть, наверное, у каждого... свои причины.