Глава 1. Пельмени

Телефон Лера утопила в пельменях. Швырнула через всю кухню, не целясь, и попала, и кастрюля плюнула кипятком на плиту и мне на запястье. — Достань и покажи мне её ещё раз, — сказала она.

Я стоял с шумовкой и тёр запястье о штаны. Пельмени мы лепим по воскресеньям вдвоём, это у нас с первой съёмной квартиры: она раскатывает, я кладу фарш и защипываю. И спорим, чьи ровнее, а кто проиграл, тот моет посуду. Мы на всё спорим: кому выносить мусор, кто первый заснёт в кино, будет ли снег к Новому году. Это у меня с армии, где на спор ели, не спали и лезли на турник. Лера почти всегда проигрывает и моет посуду с таким грохотом, что соседи стучат по батарее. Один спор я с самой свадьбы никак не выиграю: что когда-нибудь она пустит меня в попку. «Никогда, — говорит Лера. — Даже не начинай». Это единственное её «никогда», которое держится. Сегодняшний спор не успел начаться. Мой телефон лежал на дне среди сотни наших пельменей и ещё светился сквозь кипяток.

— Лер...

— Достань!

Шея у неё пошла пятнами. Кожа у Леры белая, к рыжим волосам такая и прилагается, и всё, что внутри, сразу выходит наружу красным, от ключиц вверх, неровными островами. Пятнами она идёт, когда злится. И в постели, перед самым концом, тоже пятнами, теми же самыми, на тех же местах.

Я выловил телефон шумовкой. Он был горячий, в руку не взять, и экран погас у меня на глазах, пока с него стекала вода. Показать было нечего. Да и незачем: Лера всё прочла сама, пока я стоял к ней спиной у плиты, а он лежал на столе возле её доски и вспыхивал. Сначала то, что всплыло на запертом экране:

«Олег спрашивает, когда вы решитесь. А я просто хочу тебя накормить. Не замёрз сегодня на объекте?»

А потом и остальное. Пин-код у меня — дата нашей свадьбы, Лера его знает, я никогда от неё ничего не прятал, потому что прятать было нечего. Пельмени варятся семь минут. Ей хватило, чтобы отмотать три недели переписки. И фотографию. Женщина в мужской рубашке на подоконнике, лицо закрыто волосами, тёмными и прямыми, одна нога согнута, на щиколотке тонкая золотая цепочка. Подпись к анкете: «Лида и Олег, 33 и 41. Мы спокойные. Ищем пару, с которой захочется завтракать».

— Это что? — спросила Лера. — Нет, ты скажи. Ты вообще слышишь, что я спрашиваю? Это что?

— Это сайт. Там пары...

— Я вижу, что пары! — Она сорвала фартук и кинула его туда же, на плиту, мимо кастрюли. — «Пары ищут пару». А я в этой паре кто? Спина с Анапы? С которой ты лифчик стёр? Пропуск? Ты хочешь другую бабу, Митя, а меня берёшь с собой, потому что одного тебя не пустят!

Вот это было точно. Так я тогда думал. Я потом много раз возвращался к этой фразе. Она ударила в самое место с первой попытки, пока я ещё стоял с мёртвым телефоном в шумовке и прикидывал, как бы соврать покрасивее.

Зарегистрировался я в декабре, из любопытства. Сказал себе: посмотрю неделю и удалю. За первые два дня понял, что без фотографий там никто никому не пишет, и анкету заполнил как положено, на двоих: «Дмитрий и Валерия, 31 и 30». Себя поставил без лица. Леру — с моря, из Анапы, со спины: она лежит на животе на полотенце, мокрые рыжие волосы до лопаток, загорелая спина и поперёк неё белая полоска лифчика от купальника. Выбирал я её весь вечер, из трёхсот снимков за два отпуска. Лица не видно, узнать нельзя, так я себе сказал.

А потом посмотрел на эту полоску и скачал пробный фотошоп. Полночи стирал её штампом, по кусочку, подбирая загар с соседней кожи, чтобы не осталось шва. Получилось чисто. Со спины теперь выходило, что она загорает без лифчика. Зачем я это сделал, я не понял ни тогда, ни потом. Узнать её всё равно нельзя, значит, и вреда никакого, это я себе тоже сказал. Сохранил и загрузил, пока не передумал.

Сайт показывал гостей анкеты: кто заходил, когда и сколько раз. К концу первой недели их набралось за двести. Пары, но больше одиночек, мужчин, которым по правилам сайта тут делать было нечего. Я заглядывал в этот список с объектов, между замерами, в куртке посреди чужих холодных коридоров, и говорил себе, что проверяю, не ответил ли кто. Иногда открывал их анкеты. Андрей, 46, Тверь, без фото. Заходил девять раз. Я убрал телефон и пошёл мерить котельную, а цифру помнил до вечера.

Писали тоже. Одиночки, и не мне, а про неё. «Она у вас топлес загорает?» «Анапа? А на каком пляже, если не секрет». «А спереди фото есть?» Других людей на снимке не было, только полотенце, песок и её спина, и возразить им было нечем: голой по пояс её сделал я сам. Я не отвечал никому. Злят меня эти вопросы или нет, я понять не мог. Читал каждый, и однажды в обед заметил, что открываю сообщения раньше, чем список гостей.

На шестой день мне написала Лида.

Писала она так, как мне давно никто не писал. Спрашивала, как прошёл день, что я ел, не холодно ли на объекте, я ведь продаю котлы и полдня торчу в недостроенных коттеджах. Рассказывала, как варит щи из квашеной капусты, а Олег ругается, что кисло. Называла меня Митенькой. Лерино лицо Лида пару раз просила, я так и не показал. У плиты мне хотелось сказать это вслух, в своё оправдание, и я промолчал: её спина и без лица три недели висела там, где на неё смотрел кто угодно. Я знал, сколько раз.

Олег за всё это время написал один раз: «Привет. Лида рассказывает». Всё. На их общих фото он был только спиной. Широкая спина в серой футболке, стриженый затылок, рука на Лидином колене. Рука крупная, с белым шрамом через костяшки. Я как-то растянул эту фотографию пальцами на весь экран, чтобы рассмотреть шрам.

— Я ничего не делал, — сказал я. — Лер. Это переписка.

— Три недели?

— Ну...

— «Не замёрз ли ты на объекте». — Голос у неё дрогнул и сорвался вверх. — А ты ей что? «Дома про это не спрашивают». Это я не спрашиваю, да? Это я виновата?

— Я не про тебя...

— Про меня! Ей! Про меня!

И заплакала. Стояла посреди кухни, руки в муке, и ревела в голос, растирая щёки кулаками, и мука ложилась ей на мокрое лицо белыми полосами. Я сделал шаг. Она выставила локоть.

— Не трогай. Не трогай меня, я тебя сейчас ударю.

Ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что на холодильнике съехал магнит с Анапой. Пельмени разварились в кашу. Я выключил газ и съел полтарелки этой каши стоя, потому что выбросить было жалко, и думал не о Лере, а о том, что надо удалить анкету. Удалять было не с чего. Телефон после кипятка так и не включился, я сунул его в пакет с рисом, для очистки совести, а ноутбук остался в спальне, за её дверью. Лёг на диване.

Три дня она со мной не разговаривала. Утром проходила мимо, как мимо шкафа. Вечером в девять ей звонила мама, и Лера разговаривала с ней громко, весело, специально для меня: «Нет, мам, всё отлично. Нет, ничего не случилось. Митя? Митя работает». Спала, отвернувшись к стене, с краю, так, что между нами помещался ещё один человек. Я лежал и разглядывал её затылок, рыжие волосы на подушке, голое плечо.

Без телефона я ходил как без руки. Лиде я три дня не мог ответить и вспоминал о ней, честно говоря, редко. Чаще о списке. Сколько их там теперь, под Лериной спиной, о чём ещё спросили и заходил ли опять тот, из Твери.

На вторую ночь я сделал глупость, которую до сих пор никому не рассказывал.

Про Олега я, как сам себе говорил, не думал. Он в моей картинке был условием, вроде платы за вход: чтобы было с Лидой, надо, чтобы с Лерой был он. Пункт мелким шрифтом, который подписываешь не читая.

Спать я не мог. Встал попить, в прихожей задел плечом куртку, и в кармане у неё стукнул тюбик белого санитарного силикона: монтажники бросили его на объекте, а я сунул в карман. С ним я и сел на край ванны. Выдавил себе на правую руку тонкий валик через три костяшки. Где он идёт, смотреть мне было не нужно. Первый лёг кривым, я снял его и выдавил заново, ровнее, и пригладил пальцем. Силикон вонял уксусом. Я сидел в трусах в четвёртом часу ночи и дул на руку, чтобы схватилось. Подсохший валик был упругий и выпуклый, на ощупь рубец рубцом. Зачем, я тогда себя не спрашивал. Сейчас спросил бы, а ответить всё равно нечего.

Потом вернулся и положил эту руку ей на плечо. Не как я кладу, а тяжело, сверху, не спрашивая. Два дня она отдёргивалась от меня даже во сне. Тут плечо под ладонью не дрогнуло. Лера вздохнула, не просыпаясь, и чуть подалась назад, под руку. Шрама видно не было. Я знал, что он там.

Три недели я хотел Лиду. А эту ночь пролежал без сна, держа на собственной жене руку, которую сам себе сделал. Утром силикон отдирался от кожи плохо, с волосками, и белые ошмётки держались по краям, сколько я ни тёр мочалкой. До обеда я ходил по объекту в перчатках, а когда снял их у щитка, прораб спросил, что у меня с рукой. Я сказал: шов промазывал, задумался.

На третью ночь Лера пришла сама.

Я не спал. Слышал, как она ворочается, вздыхает, как сбивает ногой одеяло. Потом матрас качнулся, и она перелезла через пустое место между нами, тяжело, с сопением, и улеглась сверху, прямо на меня, всем телом, лицом мне в шею. Лицо мокрое от слёз.

— Всё. Проехали.

Так она мирится. Всегда этим словом, всегда первая, и всегда с таким видом, словно это я виноват, что она так долго злилась. Я обнял её, и она тут же укусила меня за ключицу, не больно, зло.

— Я тебя всё равно ненавижу, — сказала она. — Понял?

— Понял.

— Ничего ты не понял.

Она стянула с себя футболку через голову и бросила на пол. Грудь у Леры налитая, ровно мне в руку, и тёплая со сна; она легла ею мне на грудь и поцеловала меня так, как целует после ссор: жёстко, с зубами. Нашла рукой член через трусы, сжала, хмыкнула сквозь слёзы:

— Ага. А говоришь, ничего не делал.

Сама стащила с меня трусы, сама села сверху, ещё сухая, и опустилась на член медленно, морщась, с коротким злым вдохом через зубы. Я взял её за бёдра. Бёдра у Леры круглые, широкие, «мамины», как она говорит с досадой, и руки ложатся на них сами.

Она не двигалась. Сидела на мне, насаженная на член до конца, и смотрела сверху. В темноте я видел только блеск глаз и рыжий ореол волос против окна.

— Какая она? — спросила Лера.

— Лер...

— Какая? Ты же её видел. Ты же все эти недели её разглядывал.

— Лица я не видел.

— А что видел?

И начала двигаться. Вверх, до самой головки, и вниз, до упора, мучительно медленно, так что я чувствовал, как она внутри становится мокрой, с каждым разом мокрее, и это было нечестно: она требовала ответа, а сама делала со мной то, от чего отвечать невозможно.

— Волосы тёмные, — сказал я. — Прямые. До лопаток.

Она опустилась резче.

— Дальше.

— Худая. Ноги длинные. На щиколотке цепочка.

— Сиськи?

— Не видно было. Рубашка.

— Врёшь! — Она хохотнула, коротко, сквозь мокрый нос, и сжала мой член внутри так, что я выгнулся. — Всё ты видел. Ты такие вещи сквозь рубашку видишь, я тебя знаю. Больше моих?

— Меньше.

— Врёшь.

— Меньше, Лер.

Она наклонилась ко мне, упёрлась руками в подушку и задвигалась на члене уже по-настоящему, быстро, шлёпая бёдрами о мои; грудь у неё вздрагивала над самым моим лицом, я поймал губами сосок, и она охнула и не отняла.

— Ты хотел её трахнуть, — сказала она мне в волосы, зло, на выдохе, в такт. — Да? Скажи. Хотел. Её. Вот так.

— Хотел.

Она застонала — не от слова, я думал тогда, а оттого, что я наконец сказал правду. Теперь я не уверен. Пятна у неё на шее проступили, я чувствовал их губами даже в темноте, кожа там была горячее. От злости или к концу, я не знал.

— А он? — спросила она. — Олег. Он какой?

— Не знаю. На фотках только спина.

— Спина какая?

— Большая.

— А руки?

Я замолчал, а она двигалась на мне и ждала, и я понял, что она спрашивает не из любопытства, а назло, чтобы мне было так же больно, как ей у плиты. Била в ответ тем же местом. Только била она по руке, на которой я вчера выводил себе шрам из тюбика, и об этом не знала.

— Большие. Шрам на костяшках. Белый.

Лера сбилась с ритма. На полсекунды, не больше. Потом пошла дальше, быстрее, жёстче, ничего не говоря, и я кончил в неё долго и виновато. Утром на бёдрах у неё остались синие следы моих пальцев.

Лиду я в ту ночь не вспомнил ни разу. Заметил это через день, когда купил новый телефон и первым делом открыл не её сообщения, а список гостей.

Она не кончила. Слезла, легла рядом, на своё место у стены, только теперь повернувшись ко мне, и долго лежала молча. Я думал, что она уснула.

— Напиши им, — сказала она в темноту. — Что мы придём. В кафе. Только посмотреть.

Я приподнялся на локте.

— Ты серьёзно?

— Я на него смотреть не собираюсь, — сказала Лера. — Я на неё посмотрю.

Глава 2. Сырники

Платье я надела зелёное, то самое, в котором Митя на корпоративе два года назад не дал мне ни с кем потанцевать. Я в нём шла не на смотрины, я шла воевать. Посмотреть, значит, посмотреть: пусть он сидит рядом с ней и видит нас обеих за одним столом, и пусть ему будет стыдно, и пусть она тоже увидит, кого он собрался менять.

— Спорим, она тебе понравится, — сказал Митя в лифте.

— Спорим, ты сейчас заткнёшься.

— Спорим, через четверть часа ты захочешь уйти.

— Митя!

Он поднял руки. Он всегда поднимает руки, когда проигрывает, и улыбается при этом, словно проиграл нарочно. Я его за эту улыбку когда-то и полюбила, а в тот день готова была стереть её кулаком.

Кофейня была на первом этаже торгового центра, у входа с парковки, с диванчиками и запахом корицы. Митя выбрал её, потому что «людно, никто ни на кого не смотрит, если что, встали и ушли». Если что. Я всю дорогу думала, что «если что» — это когда она придёт, а она окажется такая, что Митя забудет, что я рядом. Я придумала её себе за три дня целиком: высокая, тонкая, с этими тёмными прямыми волосами, в чём-нибудь кожаном, и с голосом, которым пишут «не замёрз ли ты на объекте». Я её ненавидела уже по-родственному.

Лида пришла первой и оказалась ниже меня на полголовы.

Обычная. Вот что меня сбило. Обычная женщина в пуховике, с румяными от мороза щеками, с круглым лицом, почти без косметики, и глаза большие, карие, тёплые. Волосы она закалывала простым крабом, и половина из них уже выбилась. Она подошла к нашему столику, увидела меня и всплеснула руками.

— Ой, какая ты рыжая! Он мне не сказал. Митенька, ты почему не сказал, что она рыжая? — И обняла меня. Прямо так, в пуховике, пахнущая морозом и ванилью, словно мы с ней сто лет знакомы и это я к ней приехала из другого города. — Ты голодная? Тут сырники хорошие, я тебе закажу, не спорь.

Я не спорила. Я вообще не успела ничего сказать. Я сидела с открытым ртом, а она уже снимала пуховик, звала официантку, спрашивала у Мити, почему он без шапки в такой мороз, и поправляла ему воротник рубашки, который у него с утра загнулся внутрь и который я с утра нарочно не поправила. Она поправила, мимоходом, не прерывая фразы. Лучше бы она пришла в коже.

Олег пришёл позже, искал, где встать на парковке. Большой. Я сразу поняла, что Митя не врал про спину, только спина оказалась меньшей частью дела. Он был весь как эта спина — тяжёлый, неторопливый, в сером свитере под горло, с короткой седеющей стрижкой. Пожал Мите руку, сел, мне кивнул.

— Олег.

— Лера.

— Валерия? — спросил он.

Меня так никто не называет. Только в поликлинике, по карточке, и паспортистка однажды. Я кивнула, и он кивнул в ответ, словно мы с ним что-то выяснили и договорились, и больше ко мне весь час не обращался. Я на него не смотрела, я же решила. Я смотрела на его руки на столе. На правой, через три костяшки, шёл белый шрам, ровный, как от стекла. Я разглядывала этот шрам, а себе говорила, что разглядываю солонку. Один раз подняла глаза и увидела, что Митя смотрит туда же, на его руку, а не на Лиду. Меряется, решила я. Они всегда друг друга меряют.

Говорила в основном Лида. Она рассказывала, как у них всё устроено, буднично, между сырниками и кофе. Что они вместе давно и так живут почти столько же. Что редко. Бывает, раз в два месяца, бывает, полгода никого, потому что «не с каждыми хочется». Что главное у них — завтрак.

— Если утром не хочется всем вместе позавтракать, значит, не наши люди. Я тогда вежливо так, тихонечко... И всё. А если хочется — я сырники жарю.

— А если хочется, но не всем? — спросил Митя.

— Так не бывает. — Лида прыснула. — Бывает, но не у нас.

И ещё она сказала, что новеньких они сначала зовут в одну комнату. Чтобы все видели друг друга и никто не боялся. А потом, если захочется, по разным комнатам.

— По разным, — повторил Митя.

— По разным. Это когда уже доверяешь.

Митя хохотал. Над её шуткой про Олеговы щи, потом над шуткой про соседку, потом просто так, когда она коснулась его руки, рассказывая что-то. Хохотал, как с друзьями, громко, откинувшись. Со мной он так не смеётся уже года два. Со мной он улыбается, как в лифте, и спорит на что-нибудь.

У меня по шее пошли красные пятна. Я знала, как это выглядит, и их становилось только больше. Я встала из-за стола.

— Я в туалет.

В туалете я сунула руки под холодную воду, бабушка так учила, когда я злилась. Не помогало. В зеркале на шее у меня цвели острова, от ключицы до самого уха. Я сказала себе: всё, хватит, сейчас выйду, скажу Мите «поехали», и поедем, и пусть он сам потом разбирается со своей Лидой и её сырниками.

Дверь открылась, и вошла Лида, встала рядом у соседней раковины, посмотрела на меня в зеркало.

— У тебя прядь, — сказала она.

И, не спрашивая, убрала мне за ухо выбившуюся прядь. Тёплыми сухими пальцами. Руку она сразу не убрала, и та легла мне на шею, сбоку, прямо на пятна, и палец медленно прошёл вдоль одного из них.

— Ой, — сказала она тихо. — Пятнышки. Злишься?

— Да!

— На меня?

— На него! — Я почти крикнула и тут же разозлилась ещё сильнее, потому что голос у меня дрогнул. — Он с тобой смеётся. Со мной он так не смеётся. Ты понимаешь? Ты пришла, полчаса, и он смеётся, а я...

У меня потекли слёзы. Ненавижу, что они у меня так легко текут, я из-за этого всю жизнь выхожу из комнат посреди разговора. Лида не испугалась и не стала утешать. Рука её так и лежала у меня на шее, и Лида смотрела на меня в зеркало, спокойно, тепло.

— А на меня не надо. Я его не съем. Я вообще больше кормлю, чем ем.

Я засмеялась сквозь слёзы. Не хотела, а засмеялась.

— Хочешь — уходите. Правда. Я Олегу скажу, он поймёт, он у меня понятливый. Вы же посмотреть пришли. Посмотрели.

Я молчала, а её палец снова прошёл по пятну, медленнее. Под ним билась у меня жилка. И ни с того ни с сего я почувствовала, что соски у меня под зелёным платьем сжались и трутся о кружево. От женской руки на шее. В туалете торгового центра, где пахнет хлоркой и кто-то за стенкой спускает воду. Такое со мной было один раз, на втором курсе. Мы с Катькой из общаги поцеловались на чьём-то дне рождения на спор, при всех, смеясь, а я потом неделю ходила мимо её двери медленнее, чем надо, и никому об этом не сказала. Я думала, что давно про это забыла.

— Олег на тебя смотрит. Ты не видишь, а он смотрит. Он не на всех смотрит, ты не думай.

— Мне всё равно.

— Ага. — Она чуть надавила пальцем на шею, туда, где горело сильнее всего. — Вот тут как раз видно, что всё равно.

Уже у двери она протянула мне свой телефон.

— Вбей себя. Мало ли.

Я вбила. Она вышла первая.

Мы не ушли. Досидели ещё сорок минут. Я съела сырники, которые она заказала, и они правда были хорошие, и это меня тоже злило. Когда собирались, Олег встал раньше всех, снял с вешалки моё пальто, развернул за плечики и встал у меня за спиной. Я завела руки назад, долго не могла попасть в рукав, промахнулась, а он не помогал и не торопил, ждал с пальто, пока я не попаду. Его пальцы не коснулись меня ни разу. Я знаю это точно, потому что всё моё тело ждало, что коснутся, и боялось этого.

— Валерия. Шарф.

Шарф остался на диванчике. Я забрала его, не поднимая на Олега глаз, и мы ушли.

Дома Митя ходил за мной из комнаты в комнату и говорил.

— Нет, Лида простая, скажи? Я думал, будет какая-нибудь. И Олег нормальный мужик, молчит только. Ты молодец, Лер. Спорим, тебе понравилось?

— Отстань, — сказала я. — Митя, я тебя прошу, отстань от меня хоть на час.

Я заперлась в ванной. Набрала воду погорячее, такую, что ступить было больно, и лежала, пока не покраснела уже вся, а не только шея.

Думала я не про Лиду. Я хотела про Лиду, про её руку на шее, про сырники, про то, как она поправила ему воротник. А в голову лезло другое: пальто. Как я стою к нему спиной, руки назад, и не попадаю в рукава, а он ждёт. И если бы он не стал ждать. Если бы просто свёл пальто у меня за спиной, и руки мои так и остались бы в нём, назад, перепутанные в подкладке, как связанные. Я бы и не поняла сразу. Я бы дёрнулась, а он притянул бы меня за эти полы к себе, к серому свитеру, тихо, при всей кофейне. И правая рука, та, со шрамом, сверху вниз по зелёному платью, по животу, ниже. Медленно, как Лидин палец по шее. И сказал бы мне в ухо своё «Валерия», ровно, без вопроса.

Рука у меня уже была под водой между ног. Я не заметила, когда она туда пошла. Я была там скользкая, не от воды, вода так не скользит, и пальцы ходили по клитору быстро, мелко, как никогда не ходят при Мите. Я закусила губу. Связанные руки, свитер у лопаток, шрам. Ничего больше в этом не было, ни члена, ни его лица, я его лица даже не помнила толком, только руку, пальто и голос. Мне хватило этого. Я кончила, сведя бёдра, расплескав воду на пол, с таким звуком, что тут же зажала рот мокрой рукой и замерла, слушая, не услышал ли Митя за дверью.

Тишина. Только телевизор у него в комнате.

Я лежала в остывающей воде и стучала зубами, хотя вода была ещё тёплая.

Я Мите не изменяла. Ни разу и ни с кем. Даже в мыслях. В Анапе на пляже спасатель весь отпуск смотрел, а я Мите его показывала и смеялась. А сейчас я ласкала себя, думая о мужике, которого видела час и который со мной двух слов не сказал. И мне понравилось. Понравилось, я перепугалась, а от испуга у меня там опять стало тепло.

— Ну и что сейчас было? — Шёпотом, вслух, в ванной, как ненормальная. — Нет, ты мне скажи, Валерия, что это было?

Сама себе не ответила.

Митя уже лежал, когда я пришла, но не спал, смотрел в телефон. Я легла, отвернувшись, и он обнял меня поверх одеяла, осторожно, не уверенный, что можно.

— Спорим, — сказал он мне в затылок, — в следующий раз ты скажешь «да».

Я долго молчала.

— Спорим.

И он не спросил, на что.

Глава 3. Одна комната

Перегородку Лида показала мне первой, раньше кухни, раньше вешалки, я ещё стоял в ботинках.

— Мы из зала две комнаты сделали, — сказала она и постучала костяшкой в стену коридора. Стена ответила пустым картонным звуком. — Гипсокартон в один лист. Стенка — одно название, всё слышно. Так что вы не стесняйтесь, у нас тут никто не стесняется.

Квартира в сталинке, с потолками, до которых не допрыгнешь, с широким коридором и дубовым паркетом, который скрипел на каждом шагу. Из зала они действительно выкроили две спальни — свою, побольше, с огромной кроватью и креслом у окна, и вторую, узкую, гостевую. Во вторую дверь стояла открытой, и я увидел полуторную кровать, тумбочку и стул у самого порога. Лида перехватила мой взгляд.

— Это на потом. Это когда по разным. А сегодня все вместе. Пойдёмте есть, у меня пироги стынут.

Пироги были с капустой и с яйцом и луком, и ещё один, сладкий, с брусникой. Вино красное, хорошее, Олег открыл его молча и не спеша. Кухня у них большая, как наша комната, со старым буфетом, с геранью на подоконнике. Я сидел и думал, что так ходят в гости к родне, а не туда, куда шли мы.

Лера надела мою рубашку. Синюю, в мелкую клетку, с закатанными рукавами, на голое тело, и джинсы. Я понял, зачем, ещё дома, когда она вышла из спальни и встала передо мной в этой рубашке. На анкетной фотографии Лида была в мужской рубашке. Лера ничего не сказала, и я ничего не сказал. Только посмотрел, а она вскинула подбородок и пошла обуваться.

Три недели после кафе она была тихая. Не злая, а тихая, что у неё хуже. Не спорила со мной ни на что. Дважды я ловил её у окна с телефоном, без всякого дела. Однажды ночью она проснулась, долго лежала, а потом ушла в ванную на полчаса и пустила воду. Я ни о чём не спрашивал, по правде говоря, боялся спугнуть.

У меня эти три недели были свои. Из кафе я унёс не Лиду, а пальто. Как Олег держал его у Леры за спиной, а она заводила руки назад и не попадала в рукав. Я стоял в двух шагах со своей курткой в руках и видел это целиком. Ночами оно прокручивалось само, и каждый раз я досматривал то, чего не было: он не ждёт, а сводит полы у неё на груди, вместе с её руками внутри. На этом я обрывал и лежал злой. А минут через десять прокручивал снова и досматривал на секунду дальше.

Однажды я набрал в поиске первые три слова того, о чём думал, и поисковик дописал остальное сам, четырьмя вариантами, моими же словами. Значит, до меня это набирали столько раз, что он запомнил. Ни одной ссылки я не открыл. Мне хватило подсказок.

Потом положил телефон и долго смотрел на Леру. Она спала на животе, рука под подушкой, рыжая прядь прилипла к щеке. Я проверял по пунктам, что на месте. Храп, которого она не признаёт. Пятка, которую она под утро суёт мне под колено. Как она злится, когда проигрывает спор. Всё было на месте. Ничего не ушло. А то, другое, лежало рядом и тоже никуда не девалось. Что с этим делать, я не знал.

Позавчера Лера сказала, глядя в тарелку:

— Только в одной комнате. И если я скажу «стоп», то стоп. Сразу. Ты понял?

— Понял.

— Не мне. Ему скажи.

Я сказал. В коридоре, пока женщины смеялись на кухне над чем-то своим, я встал рядом с Олегом и тихо, глядя на вешалку, а не на него, сказал:

— Если она скажет «стоп»...

— Значит, стоп.

И всё. Больше мы с ним в тот вечер не перекинулись ни словом.

За столом Олег говорил Лере «вы». «Валерия, вам налить?» «Валерия, вам пирога с брусникой или вы сладкое не едите?» Она отвечала ему коротко, в тарелку, и каждый раз, когда он говорил «вы», у неё на шее проступало пятно. Я видел через стол, как они проступают, одно за другим. Лида болтала со мной про котлы.

— А на дачу можно маленький? У нас печка, Олег её два раза перекладывал, а всё равно дымит.

— Дымит, — согласился Олег.

— Можно настенный, если газ есть, — сказал я.

— Газа нет. — Лида положила мне на тарелку третий кусок. — Ешь. Худой.

Я ел, кивал, а под столом её колено лежало у моего и ни разу не отодвинулось.

В спальню позвала Лида.

— Пойдёмте туда, там удобнее. — Тем же голосом, каким звала к пирогам.

Она щёлкнула торшером у кровати, а большой свет включать не стала. Села на край кровати и похлопала рядом с собой, я сел. Лера прошла к креслу у окна и забралась в него с ногами, обхватив колени, словно мёрзла. Олег остался у двери, прислонился плечом к косяку. Никто никого не рассаживал. Просто каждый сел туда, где ему было спокойнее.

Лида поцеловала меня первой.

Я столько раз это представлял, что ждал чего-то другого, ярче, громче. А она поцеловала меня, как давно знакомого, по которому соскучилась. Мягко, не спеша, взяв за щёку. Пахло от неё брусникой и вином. Губы мягче, чем у Леры, и она не кусалась. Я закрыл глаза и на секунду, честно, на одну, забыл, где я и кто сидит в кресле в трёх метрах.

Открыл глаза и посмотрел.

Лера сидела в кресле и смотрела на нас. Шея у неё горела вся, сплошным пятном, до самого уха. Лида расстёгивала на мне рубашку, пуговица за пуговицей, не отрываясь от моих губ, а я смотрел мимо её виска на свою жену, и жена смотрела, как с меня снимают рубашку. Такого лица я у Леры не видел никогда.

Лера встала и вышла из спальни. Быстро, мимо Олега, задев его плечом.

Я дёрнулся встать. Лида положила мне руку на грудь.

— Подожди. Олег сходит.

— Она моя жена.

— Твоя. Поэтому ты и подожди. Ты сейчас к ней пойдёшь, и вы поругаетесь. А Олег не поругается.

Он уже вышел из комнаты. Я слышал его шаги по паркету, потом скрип балконной двери на кухне, потом тишину. Я сидел на чужой кровати в расстёгнутой рубашке и мог встать, пойти, забрать её и уехать домой, и тогда всё кончилось бы, не начавшись. Я не встал. Лида меня не держала, рука просто лежала у меня на груди, и снять её можно было одним движением. Я не снял. Олег пошёл к ней вместо меня, а я его пустил, и теперь идти следом значило идти за ним. И Лида была права: пойду сейчас — мы поругаемся. Я сидел и ждал, вернётся ли она.

— Она вернётся. — Лида провела ладонью по моей груди. — Злые всегда возвращаются. Тихие уходят, а злые возвращаются. Ты не бойся.

Их не было минут пять. Может, семь. Что там было, Лера мне так и не рассказала.

Лера вошла первая. Умытая, мокрые прядки у висков, глаза красные. Олег шёл за ней. Она прошла на середину комнаты, остановилась, посмотрела на меня, на Лиду, на мою расстёгнутую рубашку. И повернулась к Олегу. Привстала на цыпочки, вцепилась ему в свитер на груди, потянула вниз и поцеловала. В губы. При мне. Глядя на меня из-за его плеча, пока могла, а потом зажмурившись.

Он первую секунду не двигался. Стоял, как стоял, руки вдоль тела. Потом поднял правую и положил ей на шею, сбоку, туда, где горело. Большая рука накрыла почти всю шею, от уха до ключицы, и Лера под ней выдохнула и подалась к нему всем телом.

Я на секунду перестал видеть, от ревности. А за ревностью, под ней, плотнее неё, было то самое, ночное, с холодного края нашей кровати: белый шрам у неё на коже. Не из тюбика. Вот он.

Лида встала и подошла к ним, тихо, и спросила Леру, не Олега:

— Можно?

Лера не открыла глаз. Кивнула или мне показалось. Лида начала расстёгивать на ней рубашку. Мою рубашку. Снизу вверх, по одной пуговице, а Олег не отпускал Лериной шеи и целовал её, и я смотрел, как с моей жены снимают мою рубашку, и сам не знал, хочу я это остановить или чтобы скорее.

Рубашка упала на пол. Под ней ничего не было. Лида подхватила Лерину грудь снизу, бережно, на вес, и сказала негромко:

— Ой, какая. Тёплая. — И тронула губами сосок, а потом поцеловала её в шею, в пятно, прямо в середину.

Лера застонала Олегу в рот. Этот стон я знал и не знал одновременно. Так она стонет, когда я долго и правильно, но тут не было ни долго, ни меня.

Олег повернул её спиной к себе, и теперь она стояла лицом ко мне. Глаза у неё были закрыты. Обнял её за живот. Лида, присев, расстегнула на ней джинсы и стянула до колен, трусики следом, и Лера сама переступила, вышла из них, голая, рыжая, вся в пятнах, в руках у чужого мужчины, и открыла глаза.

Лида поднялась с корточек и обернулась ко мне.

— А ты что там один сидишь?

Она вернулась, опустилась передо мной на колени и взялась за мой ремень. Член давно упирался в ширинку, и она достала его, подержала в руке, посмотрела на него, на меня, улыбнулась и взяла его в рот.

Медленно, глубоко, до самого горла, тёплым мокрым ртом, языком по головке снизу, без спешки. Я положил ей руку на затылок и тут же убрал, не зная, можно ли. Она сама взяла мою руку и вернула обратно.

А смотрел я не на неё. Я смотрел мимо неё, на Леру.

Лера смотрела на нас. На Лиду у меня между колен, на мой член у неё во рту. Олег стоял у неё за спиной, и правая его рука медленно поехала вниз, по животу, к рыжей аккуратной полоске, и Лера не остановила её. Даже вниз не взглянула. Она смотрела на меня. Мы смотрели друг на друга через всю комнату, через двух чужих людей, и я видел, как его пальцы раздвинули ей губы и вошли, как у неё подогнулись колени и как он удержал её, усадил в кресло, а сам опустился рядом на одно колено, не вынимая руки.

Она откинула голову на спинку кресла и закинула ногу на подлокотник. Сама. Я видел, как ходит его кисть, два пальца во влагалище, большой на клиторе, и слышал звук, мокрый, частый, который доходил даже сквозь Лидины губы на мне. Лера вцепилась ему в плечо. И смотрела на меня.

Я кончил, глядя ей в глаза. Не смог удержать. Лида почувствовала, взяла глубже и не отпустила, и я кончал ей в рот долго, с хрипом, вцепившись в покрывало, а Лера смотрела, как я кончаю в рот другой женщине, выгнулась в кресле, всхлипнула сквозь зубы — и тут же, на самом краю, схватила Олега за руку.

— Всё. Стоп. Не сегодня.

Он вынул руку сразу, без звука, без секунды задержки. Встал, вытер пальцы о джинсы и отошёл к окну.

Лида сглотнула мою сперму, облизнула губы, поцеловала меня в колено и сказала:

— Вкусный.

Я сидел оглушённый, сердце колотилось в горле, и видел, как Лера в кресле тянется к полу за моей рубашкой, натягивает её на голое тело, путаясь в рукавах, и плачет, не вытирая слёз. Она не кончила. Она остановила себя сама, на самом краю.

Домой мы ехали молча. В такси Лера сидела у своего окна, я у своего. Дома она, не включая в коридоре свет, ушла в душ.

Я постоял под дверью ванной, послушал воду. Потом разделся прямо там, в коридоре, бросил всё на пол и вошёл.

Она стояла под душем, упёршись руками в кафель, и тёрла себя мочалкой между ног, сильно, зло. Обернулась.

— Выйди.

Я не вышел. Шагнул к ней под воду, забрал мочалку и бросил в ванну. Она толкнула меня в грудь. Я поймал её руки, развернул обратно к кафелю и прижал собой, и она дёрнулась раз, другой и затихла.

— Ты его поцеловала, — сказал я ей в мокрое ухо.

— Назло.

— Мне?

— Тебе! А ты кончил ей в рот! Я видела! Я всё видела, Митя!

Член у меня опять стоял. Я нагнул её чуть ниже и вошёл членом сразу до упора, под водой. Внутри она была горячее воды и мокрая насквозь, и не от меня, я это знал. Она охнула и упёрлась лбом в кафель. Я взял её рукой за шею, туда, где было пятно, где недавно лежала его рука, и трахал быстро, тяжело, так что она стукалась лбом о плитку и подставила под лоб руку.

— Ну! Давай! Как он бы!

Я не знал, как он бы. Я никогда в жизни так с ней не делал. Я сжимал ей шею и загонял в неё член, вода брызгала нам в лица, она кричала в кафель, держась за кран, и кончила раньше меня, с долгим криком в кафель; колени у неё поехали, я поймал её за бедро, чтобы не упала, и кончил в неё, глубоко, вжавшись.

Потом она сидела на дне ванны, обхватив колени, вода лилась ей на голову, а она плакала и смеялась сразу.

— Дурак. — Она шмыгнула. — Какой же ты дурак, Митя. И я дура.

Я сел на дно ванны рядом с ней.

Ночью я проснулся от света. Экран её телефона на тумбочке светился. Лера спала, отвернувшись, дышала ровно. Я приподнялся и прочёл, не трогая.

«Ты как, Лерочка? Если что — пиши. Только мне».

Номер был подписан: «Лида».

Когда они обменялись номерами, я не знал. Я лежал, пока экран не погас. Потом протянул руку и перевернул телефон.

Глава 4. Минус второй этаж

Утром мой телефон лежал экраном вниз. Я его так никогда не кладу. Я кладу его так, чтобы видеть, кто звонит, мама меня за это ругает: «Лера, облучишься». Я лежала, разглядывала чёрный чехол и понимала, что Митя ночью прочёл, что мне написали, перевернул и ничего мне не скажет.

И он ничего не сказал. Ни за завтраком, ни вечером, ни через три дня. Ходил, спорил со мной, кто будет чистить картошку, шутил, целовал в щёку. Словно и не было ничего.

Вот это меня и взорвало, а не Лида. Если бы он спросил. Если бы он хоть раз, хоть за ужином, хоть в постели сказал: «Лер, а что тебе Лида пишет?» Я бы всё рассказала, я не умею не рассказывать, у меня всё на шее написано. А он молчал. Он решил за меня, что у меня может быть своё, и великодушно не полез. А я не хотела, чтобы у меня было своё. Я хотела, чтобы он полез.

На четвёртый день я написала Лиде.

«Нормально. Можно я тебе позвоню?»

Мы проговорили час, пока Митя был на объекте. Про ерунду. Про её дачу, про мою маму, про то, как она печёт с брусникой. Про тот вечер почти ничего. Только в самом конце она спросила, что мне сказал Олег на балконе, и я ответила, что ничего особенного.

Это неправда. Он сказал мне одну вещь, и из-за неё я вернулась в ту комнату.

На балконе было минус восемь. Я стояла в Митиной рубашке и ревела, а Олег вышел, встал рядом у перил и долго молчал. Я думала, он будет уговаривать. Он не уговаривал. Посмотрел на меня и сказал:

— Он на вас смотрел, Валерия. Всё время. Она его целует, а он смотрит на вас.

И ушёл обратно в тепло, оставив дверь открытой.

Я постояла ещё минуту. И поняла, что раз Митя смотрит, я могу сделать с ним что угодно. Не с Олегом. С ним. И вернулась, и сделала.

Мы встретились с Лидой четырнадцатого марта, в той же кофейне. Мите я сказала, что иду в кино с Наташкой с работы. Это была первая моя ложь, придуманная заранее. Я её неделю носила в себе, а когда сказала вслух, обуваясь, у меня даже голос не дрогнул.

Лида опять пришла первая. Опять заказала мне сырники.

— Ты похудела. Ты ешь?

— Ем.

— Врёшь.

Я спросила её всё, что не могла спросить при мужчинах. Ревнует ли она Олега. Нравится ли ей самой или это всё ради него. Больно ли бывает. Что она чувствует, когда он трахает другую за стенкой.

Она отвечала без запинки, как про пироги.

— Ревную. Конечно. Я же живая. — Она помешала ложечкой кофе. — Только знаешь, что я больше всего люблю? Даже не сам секс. Слушать. Когда мы по разным комнатам, я с чужим мужем, а за стенкой Олег с его женой. И я слышу, как она там у него. Как он её доводит. Вот это лучше всего. Стенка у нас тонкая, ты видела.

Я видела. Я помнила, как она постучала в неё костяшкой.

— А Митя? Ты бы с Митей...

— Митя хороший. Он на тебя смотрел. Тебе Олег, наверное, сказал?

Я покраснела, а Лида погладила меня по руке.

И тогда я сказала то, ради чего пришла. Я сама не знала, что ради этого, пока не сказала.

— Когда он смотрит, я всё делаю для него. Понимаешь? Назло, не назло, неважно. Для него. Я Олега тогда целовала, а сама на Митю смотрела, как он смотрит. Я там была не я. Я была ответ ему. — У меня опять поехал голос, и я разозлилась на него и договорила громче, чем надо, так что женщина за соседним столиком обернулась. — Я хочу один раз без него. Чтобы он не видел. Чтобы я не знала, смотрит он или нет. По разным комнатам.

Лида помолчала.

— Ему будет больно, Лерочка.

— Я знаю.

— Сама ему скажешь?

— Нет. — Я замотала головой. — Ты скажи. Что у вас так принято. Что второй раз всегда по разным.

— Врать я ему не буду. — Сказала она это мягко, но так, что я поняла: не будет. — Напишу, что по разным. И что это не я придумала. А дальше пусть сам думает.

Я кивнула. От стыда меня бросило в жар, шея горела до самых ушей.

— Пойдём. Я тебя до метро подброшу.

Машина у неё стояла на парковке под торговым центром, на минус втором этаже, в дальнем углу, у бетонной колонны с номером. Старая серебристая «Тойота», внутри пахло той же ванилью, что и от неё самой, и в подстаканнике торчал пустой бумажный стаканчик из-под кофе. Лида села, я села рядом. Она не завела мотор. Сидела, положив руки на руль, и смотрела на колонну.

— Можно?

Как тогда, в спальне. Только теперь меня.

Она повернулась ко мне, не дождавшись ответа, взяла меня за подбородок и поцеловала.

С женщиной я целовалась один раз, с Катькой, на спор. Тогда не считалось. А это считалось. У неё оказались мягкие губы и тёплый язык, и целовала она меня, как Митю тогда, будто соскучилась и надо только вспомнить, как. Я сидела деревянная, руки на коленях. А потом её рука полезла мне под свитер, по голому животу, вверх, под лифчик, и взяла грудь, и я задышала ей в рот.

— Тихонечко. Никого нет. Вечер, все наверху, в кино да на фудкорте.

Мимо, за два ряда, медленно проехала машина, светя по колоннам. Мы обе замерли. Проехала. Лида хихикнула мне в губы.

Её рука ушла вниз, к джинсам, и стала возиться с пуговицей. Пуговица на этих джинсах тугая, я сама расстёгиваю её с усилием. Лида не справлялась. И я расстегнула сама. Сама. Пуговицу и молнию, и приподнялась на сиденье, и спустила джинсы с трусиками до середины бёдер, и сидела так в машине на минус втором этаже, голой задницей на холодной обивке, и ждала её руку.

Рука пришла, тёплая, легла на лобок целиком и потянула кожу вверх, и я дёрнулась, хотя она ещё ничего не сделала.

— Ты мокрая. — Лида удивилась ласково, словно я сделала что-то хорошее. — Ты с кофейни уже мокрая, да?

— Не знаю.

— Знаешь.

Пальцы тоньше Митиных и умнее. Она не лезла внутрь, не спешила, кружила по клитору и по мокрым губкам вокруг, медленно, то сильнее, то почти не касаясь, и каждый раз, когда почти не касалась, я сама подавалась ей навстречу. Колени упёрлись в бардачок. Шире раздвинуть ноги в спущенных джинсах я не могла, и тесно было так, что всё собралось в одну точку под её пальцами.

— Он медленный, — сказала Лида мне в ухо, тихо, тепло, нараспев. — Олег. Ты не думай, что он тебя быстро трахнет. Он тебя сначала долго держать будет. За шею, вот так. — Свободной рукой она взяла меня за шею, сбоку, поверх пятна. — Ему нравятся твои пятнышки. Он мало говорит, а про твои пятнышки сказал, когда вы ушли. Он тебя будет держать и смотреть, как у тебя киска течёт, пока ты сама не попросишь. А ты попросишь. Ты рыжая, ты долго не продержишься.

Я застонала. Громко, на всю машину, и рот зажимать не стала.

— А потом он тебя развернёт, — шептала она, и пальцы пошли быстрее. — И ты ему всё отдашь. Всё, Лерочка. Что Мите не даёшь, всё ему отдашь. Он у тебя возьмёт. Он у всех берёт.

— Замолчи. Лида, замолчи, пожалуйста.

Она не замолчала. Она шептала мне в ухо про своего мужа, что он со мной сделает, а её пальцы делали со мной то, о чём она шептала, и я одной рукой вцепилась в ручку над дверью, а другой в её рукав, выгнулась на сиденье, ударила коленом в бардачок, он открылся, и на пол посыпались какие-то бумажки и солнечные очки. Я кончила, уставившись на бетонную колонну с надписью «Б-7», и надпись поплыла у меня перед глазами, и я долго не могла её прочесть.

Лида не сразу убрала руку. Подождала, пока меня перестанет дёргать. Потом убрала и, глядя мне в глаза, облизала пальцы, сначала один, потом другой.

— Ну вот. — Она натянула мне свитер обратно на живот, поправила волосы, убрала прядь за ухо. — Ну вот. Теперь иди к своему. Он тебя ждёт.

До метро она меня не повезла. Я сама попросила выпустить меня наверху, у входа, и шла домой пешком, сорок минут, по слякоти, потому что не могла сидеть в вагоне среди людей.

Дома Митя смотрел футбол.

— Как кино?

— Нормально.

— Спорим, ты на середине уснула?

— Спорим.

Я ушла в душ и стояла там, пока не сварилась, только голову мочить не стала, чтобы потом не сидеть с феном.

Он пришёл в спальню, когда я уже лежала с закрытыми глазами. Лёг, придвинулся, положил руку мне на бедро. Подышал в затылок, сонно, тепло.

— Волосы у тебя ванилью пахнут, — сказал он.

Глава 5. Перегородка

Сообщение от Лиды пришло мне через четыре дня после Лериного кино.

«Одиннадцатого ждём. В этот раз по разным комнатам. Это не я придумала».

Я прочёл его в машине, на парковке у объекта, и решил, что придумал Олег. Кто же ещё. Лида при мне в кафе сказала, что по разным — это когда доверяешь. Олег, значит, доверял. Или хотел Леру без моих глаз, и это было понятно, я бы на его месте тоже хотел. Я ещё немного погрелся у печки и пошёл в холодный коттедж.

Вечером я показал сообщение Лере.

— Лида пишет. По разным. Ты как?

Она помешивала что-то на плите. Шея над воротом футболки пошла пятнами, сразу, я видел это сзади.

— Пусть. Раз у них так принято.

И не обернулась.

Я поспорил сам с собой: в последний момент, у них в коридоре, она скажет «в одной». Испугается и скажет. Я был в этом уверен.

После того вечера у нас дома стало по-другому. В душе я взял её за шею первый раз в жизни, и с тех пор это осталось. У плиты, будто в шутку, отодвинуть от кастрюли, — она замирала под ладонью, и шея шла пятнами. Скоро шутки не стало. Она не отводила моей руки, подставляла шею, и пятна под пальцами выступали каждый раз. Однажды мы так и не долепили пельмени. Я взял её за шею у стола, в муке, и мы оказались на полу кухни, и мука потом была везде, в волосах, на полу, у неё на заднице белая мучная пятерня. Она смеялась и говорила, что я стал как бешеный. Чью руку я каждый раз кладу ей на шею, мы не говорили. Оба знали.

Одиннадцатого апреля Лера сняла у них в коридоре пальто, повесила на крючок, посмотрела на меня и ничего не сказала. Этот спор я проиграл.

Ужин в этот раз был короткий. Пироги, по одному куску, вино, по одному бокалу. Олег говорил мало, как всегда, Лида меньше обычного. Все знали, зачем мы тут, и никто не делал вид, что не знает. Потом Олег встал, отодвинул стул и сказал:

— Валерия.

Не «пойдёмте», не «можно». Только имя. Лера встала и пошла за ним, по коридору, к узкой комнате с полуторной кроватью и стулом у двери. На пороге она обернулась. Посмотрела на меня секунду, не больше. И вошла. Дверь за ними закрылась не до конца.

— Пойдём, Митенька, — сказала Лида и взяла меня за руку.

В их спальне она опять включила только торшер. Кресло у окна стояло пустое, я на него посмотрел, и Лида это заметила и ничего не сказала. Она раздела меня сама, неторопливо, как усталого, и сама разделась. Тело у неё оказалось мягче и белее, чем я придумывал по фотографии, с маленькой грудью и круглым животом, на котором остались розовые следы от резинки трусов. Она достала из тумбочки пакетик, надорвала его зубами и раскатала на мне резинку, ловко, одной рукой, не сводя с меня глаз.

— Ну иди. Иди ко мне.

Она легла на спину, я на неё, и вошёл. Внутри было мокро и горячо, она обняла меня ногами и сказала мне в ухо: «Ой, хорошо». И я задвигался в ней, в женщине, которую хотел с зимы, о которой думал на объектах и в машине, ради которой всё это затеял. Было хорошо, честно, по-настоящему, а я слушал стенку.

Сначала из-за стенки не было ничего. Тишина и наш с Лидой скрип. Потом голос Олега, низкий, неразборчивый, через гипсокартон. Два слова. Потом короткий скрип пружин, будто кто-то сел. Потом тишина, длинная. Я замедлился, сам не заметив.

Лида перевернула меня на спину и села сверху. Опустилась на член до упора и застыла. Положила руки мне на грудь. И повернула голову к стене.

— Слышишь? — шепнула она. И улыбнулась.

За стенкой Лера сказала: «Подожди». Тихо, просительно. Потом ещё раз: «Подожди...» И потом звук, который я знал, долгий, низкий, сквозь сомкнутые губы, звук, с которым она принимает в себя член, медленно, до конца. Я слышал его сотни раз. Только всегда у самого уха. А теперь он был за стеной.

Лида сидела на мне не двигаясь и слушала, приоткрыв рот. Я понял, что вот это и есть её. Не я. Это. Она мне сама показала эту стенку в первый же вечер, постучала костяшкой, а я не понял, что мне показывают.

— Это Олег придумал? — спросил я. — По разным?

Лида взглянула на меня ласково и с жалостью.

— Нет.

— А кто?

Она помолчала. За стенкой ритмично заскрипела кровать, медленно, тяжело.

— Она ко мне приезжала, Митенька. Четырнадцатого. Одна. Я тебе врать не буду.

Четырнадцатого. Кино с Наташкой. Ваниль в волосах. Телефон, который она утром нашла перевёрнутым и ни о чём меня не спросила.

— Она хотела без тебя, — сказала Лида тихо. — Чтобы ты не видел. Она говорит, когда ты смотришь, она всё для тебя делает. А один раз хотела для себя. — Лида погладила меня по груди. — Ты не обижайся на неё. Она хорошая. Она так переживала.

Я лежал под ней и не мог пошевелиться. Внутри неё. С её руками на груди. Три месяца я был уверен, что это я всё начал. Я нашёл сайт, я нашёл их, я уговорил, я поставил и выиграл. А вела всё это, оказывается, Лера. Моя Лера, у которой всё на шее написано. И я ничего не прочёл.

Лида начала двигаться на моём члене. Медленно, плавно, укачивая. Не для себя, я видел. Для меня.

За стенкой Лера застонала, громко и коротко, Олег сказал что-то, и она ответила: «Так». Одно слово. Хриплым голосом, которого я у неё не знал.

— Хочешь — иди. Олег никогда не запирает. Там дверь не закрыта, ты видел.

Я видел. Она была прикрыта не до конца.

— Только она тебя не звала. Ты это помни, если пойдёшь.

Я мог пойти и вытащить её оттуда. Это было бы просто. Пройти по коридору, распахнуть дверь, сказать «одевайся», и она бы оделась, я её знаю, кричала бы потом всю дорогу и всю ночь, но оделась бы. Мы бы уехали, и больше никогда, и я бы остался прав, и это был бы конец. Я не хотел быть правым.

Я хотел увидеть, какая она без меня. А для этого мне надо было там быть.

Я снял с себя Лиду, осторожно, за бёдра. Она слезла, легла на бок, подтянула колени и сказала мне вслед:

— Иди-иди.

И отвернулась к стенке, и прижалась к ней ухом.

Я стянул резинку и бросил её на пол у кровати. Вышел в коридор голый. Паркет у них скрипит на каждом шагу, я помнил это с первого раза, и я пошёл вдоль стены, где доски крепче, по самому краю. Скрипнуло всё равно, один раз, громко, на весь коридор. Я замер у стены. За дверью ничего не изменилось. Кровать скрипела так же, медленно, тяжело, и Лера выдыхала в такт, коротко.

Я подошёл к щели.

Комната была маленькая, и лампа на тумбочке освещала только постель. Лера стояла на четвереньках поперёк постели, головой к двери. Лицом прямо ко мне. Только щекой она была вжата в покрывало, глаза закрыты, рот открыт, шея вся красная, от плеч до уха, а на шее, поверх пятен, лежала его правая рука. Он прижимал её щекой к покрывалу, не сильно, но так, что головы ей было не поднять. Олег стоял за ней на коленях, большой, широкий, весь в тени, свет падал только на его руки и на её задницу. Он трахал её медленно. Длинно. Выходил почти целиком, я видел член в резинке, блестящий, и входил обратно до упора, тяжело, так что её тело уезжало вперёд, и он левой рукой подтаскивал её за бедро на место. И опять.

Я никогда не видел её так. Со стороны. Я видел её снизу, сверху, сзади, но всегда так, что и я был в кадре, своим телом, своим ритмом. А сейчас меня там не было. Была рыжая женщина с прижатым к постели лицом, с задницей, поднятой к чужому мужику, с поджатыми пальцами на ногах, и она стонала в ткань не моим стоном.

Член у меня стоял колом, и я взял его в кулак, просто чтобы держаться хоть за что-то.

Олег остановился и вышел из неё. Лера застонала протестующе, коротко, и подалась назад, за ним. Он не дал. Положил большой палец ей между ягодиц, выше, туда, и надавил. Мягко. И не убрал.

— Так? — спросил он.

Лера открыла глаза.

Она смотрела на дверь. На щель. На меня. Не знаю, что она там видела, полоску лица, плечо, глаз, но смотрела прямо, и глаза были мокрые и совершенно ясные. Палец его лежал на ней там, куда она ни разу не пускала меня, ни на спор, ни пьяную. Он ждал ответа. На дверь он не смотрел, смотрел вниз, на неё, на свой палец, и ждал.

Лера смотрела на меня.

— Так, — сказала она.

Он смазал её из тюбика, который лежал тут же, у его колена, и палец ушёл в неё, медленно, и она зажмурилась и снова открыла глаза, не отрывая их от щели. Потом он приставил к её заднице головку и надавил, так же медленно, как делал всё, и я видел, как её растягивает вокруг члена, как она сжимает в кулаке покрывало, как открывается её рот без звука, а она всё смотрела на меня, и я стоял в тёмном коридоре с членом в руке и не мог ни уйти, ни войти.

Головка вошла. Лера застонала, сорванно, с дрожью.

— Митя, — сказала она. Громко. В щель. — Не уходи.

Глава 6. Завтрак

Скрип в коридоре я услышала сквозь всё. Сквозь его руку на шее, сквозь кровать, сквозь собственное дыхание. Один раз, громко, сухой веткой под ногой. И сразу поняла, кто, и ещё поняла, что весь вечер ждала этого скрипа. С той минуты, как вошла в эту комнату и дверь за мной не закрылась до конца.

Я ведь сама это устроила. Сама, в кофейне, своим голосом попросила, чтобы без него. Чтобы хоть раз не знать, смотрит он или нет. И первые минут десять так и было. Олег раздевал меня медленно, как всё делает, и я стояла посреди этой узкой комнаты и думала не о том, как выгляжу для Мити, а только о том, где сейчас руки Олега. Пока я стягивала колготки, он положил на покрывало тюбик; я видела и сделала вид, что не вижу. Он ничего не говорил. Только «Валерия» и «так?», и ждал ответа, и не двигался, пока не отвечу.

А через стенку Лида сказала: «Ой, хорошо». Своим голосом, тёплым. И мой муж там, за гипсокартоном, ничего ей не ответил, только скрипнуло. Я сказала Олегу «подожди», потому что у меня пересохло во рту, а он подождал, а потом всё равно вошёл в меня, и я перестала слушать.

Потом за стенкой стало тихо. Совсем. Надолго. И я поняла, что Лида ему рассказывает. Я её уже знаю, врать она не станет. И тогда я начала ждать скрипа в коридоре.

Я знала, что он там, с того самого скрипа, и всё равно не открывала глаз. Открыла, только когда Олег положил мне палец туда. Митя стоял в щели. Полоска. Глаз, плечо, щёку. Он стоял в тёмном коридоре голый и держал рукой член.

Я не знаю, почему сказала «так». Нет. Знаю. Мите я это «никогда» говорила не про попку. Про его лицо. Я знала, что будет больно, и знала, что он увидит, что мне больно, испугается, остановится, и придётся его утешать, гладить, говорить «ничего, ничего, давай потом». Я всё время боялась не боли, а того, что придётся заботиться о нём, когда больно мне. А Олегу было всё равно, больно мне или нет. Не со зла. Он спросил и ждал ответа, а не лица.

И я сказала ему «так», глядя на Митю. Чтобы Митя видел, что я могу. И чтобы видел, кому.

Было больно. Головка вошла, и боль прошила меня от копчика до горла; я сжала покрывало в кулаках и не могла вдохнуть. Он замер — рука на шее, член во мне на одну головку, и ни с места. И сказал мне первый раз за все наши встречи «ты»:

— Дыши.

Я задышала и сказала Мите: «Не уходи». Сама не знала, что скажу, пока не сказала.

Олег замер второй раз. Поднял голову, посмотрел на дверь, впервые за весь вечер, и спросил негромко, сбившись:

— Мне выйти?

Я впервые услышала, что он тоже не знает, что дальше.

— Нет! — Вышло громче, чем я хотела. — Никто не уходит.

Дверь открылась, Митя вошёл и сел на стул у двери. Голый, на тот самый стул, который я видела в первый раз, когда Лида показывала квартиру. Сел, положив руки на колени. Член у него стоял. Мы смотрели друг на друга, полтора метра через маленькую комнату, и Олег начал двигаться.

Медленно. Его член входил в мою попку понемногу, выходил чуть-чуть и снова глубже, и с каждым разом боль становилась другой, не меньше, а другой — тупой, тяжёлой, распирающей, и под ней, глубоко, в животе, начиналось что-то, чему я не знала названия. Он заполнял меня всю, больше ни на что места не оставалось. В голове было только то, что он во мне там, где никого не было, и что муж сидит и смотрит, как его в меня загоняют.

— Ещё, — сказала я Олегу, глядя на Митю.

Олег пошёл быстрее. Рука на шее сжалась, вдавливая меня щекой в покрывало, и я уже не могла ни поднять головы, ни отвести глаз от Мити, даже если бы хотела. Он ебал меня в попку длинными толчками, и каждый выбивал из меня стон, низкий, утробный, которого я за собой не знала, «ох, ох», и я сама насаживалась на него, навстречу, коротко и жадно.

Митя взял член в кулак и стал дрочить, медленно, в ритм. Глядя на меня.

Дверь скрипнула ещё раз. Вошла Лида, в халате, босая, тихая. Не к Мите, ко мне. Села на край кровати у моей головы, отвела мне волосы с мокрого лица и погладила по щеке.

— Ну вот. Я же говорила, попросишь. — Тепло, ласково. — Смотри, Митенька, какая она у тебя.

И поцеловала меня в открытый рот, в стон, мягко, как в машине. Я застонала ей в губы. Олег драл меня в попку всё быстрее, Лида целовала спереди, взяв моё лицо в руки, Митя сидел на стуле в полутора метрах, и я была между ними всеми. Стыд стоял во мне до краёв, я дрожала вся, от зубов до пяток, и всё равно насаживалась сильнее.

Я не кончила. Была уже у самого края, и не хватило чуть-чуть, потому что Олег не дотерпел. Выдохнул сквозь зубы, вышел из меня весь сразу, и я вскрикнула от пустоты. Он сдёрнул резинку. Перевернул меня за плечо, и я легла на спину, головой с края, Лиде на колени, а он перекинул ногу и встал на колени у меня над грудью.

— Рот открой.

Я открыла. Сама. Он взял член в руку и стал дрочить у моего лица, быстро, коротко, и кончил мне в рот, на язык, тяжёлыми толчками, горячей горькой спермой, и сколько-то пролилось на губы и подбородок. Я сглотнула, потом ещё раз. Лида наклонилась, поцеловала меня в губы, туда, где было мокро, и облизнулась.

Олег слез с кровати. Надел джинсы, не застёгивая. Посмотрел на Митю. Митя смотрел на него снизу, со стула, с членом в кулаке, и ничего не сказал. Олег коротко кивнул ему. Без улыбки, как равному.

— Пойдём, Лида.

И они ушли и закрыли за собой дверь. Плотно. До щелчка.

Я лежала на спине, раскинув ноги, вся мокрая, со спермой на подбородке, в попке ныло и горело. Не дошедшая. И злая на это. Митя смотрел на меня со стула. Я протянула к нему руку.

— Теперь ты.

Он встал и подошёл. Сдёрнул край покрывала и вытер мне им подбородок и губы, молча, сильно, два раза. Лёг на меня, и впервые за вечер я видела над собой лицо, а не покрывало и не чужую руку. Вошёл в меня, туда, где я была своя, его, без всякой резинки, и я сцепила ноги у него на пояснице и впилась ему в спину ногтями.

— Ты дура. — Он сказал это мне прямо в лицо. — Лер. Какая же ты дура.

— Знаю. Давай.

Он ебал меня зло и быстро, так даже в душе не было, вдавливая в кровать, с рукой у меня на шее. Не сзади, как Олег, а спереди, лицом к лицу. Я не отводила от него глаз и не закрывала их. У него дрожал подбородок, и было непонятно, заплачет он сейчас или убьёт меня, и мне было всё равно. Я кончила почти сразу. Всё, что недодал Олег, всё, что копилось с минус второго этажа, вырвалось разом: я сжималась вокруг его члена и не могла перестать, ноги у него на пояснице свело, и я кричала ему в рот, и на кухне, наверное, было слышно. Пусть. Меня било под ним, а он всё двигался, и второй раз накрыл, не дав отпустить первому, и после я уже не кричала, а только смеялась и плакала ему в шею. Он кончил в меня следом, глубоко, долго, и упал на меня всем весом, и лежал, и дышал мне в шею.

— Ты меня обыграла, — сказал он.

Я гладила его по мокрой спине.

Домой мы не поехали. Так и уснули в узкой комнате, на полуторной кровати, впритык. Под утро я проснулась: Митя опять был во мне, сзади, сонный, и мы сделали это тихо, почти не двигаясь, чтобы не скрипеть. За стенкой у Лиды с Олегом тоже скрипело, долго и ровно. Я лежала и слушала, и мне не было стыдно.

Утром Лида жарила сырники. Мы сидели вчетвером на кухне у буфета, с геранью, и ели их со сметаной и брусничным вареньем. Олег читал что-то в телефоне. Лида подкладывала Мите.

— Ешь, Митенька. Ты ночью силы тратил.

— Лида, — сказал Олег, не поднимая глаз.

— А что Лида? Пусть ест.

Митя ел, и все ели. Значит, наши люди, как она говорила в кофейне. Я взяла второй сырник. Он опять был хороший, и это меня опять злило, только уже не так.

Митя пошёл прогревать машину. Я обувалась в коридоре, на том самом скрипучем паркете. Олег вышел из кухни, снял с крючка моё пальто и развернул. Я завела руки назад и попала в рукава с первого раза.

— Валерия. — Тихо, мне в затылок, чтобы на кухне не услышали. — В четверг. Одна. Если захотите.

И отпустил пальто.

Я вышла, не обернувшись.

Во дворе Митя стоял у открытой водительской двери и смотрел на подъезд. На меня. Я села, он сел за руль, и мы выехали со двора и встали на первом светофоре.

— Что он тебе сказал? — спросил Митя, глядя на красный.

Я подумала, что могу соврать. Что я теперь это умею. Что у меня даже голос не дрогнет.

— В четверг звал. Одну.

Красный горел долго. Митя молчал. Я разглядывала его руку на рычаге передач, на костяшки, без всякого шрама, на обручальное кольцо.

— Спорим?

— На что?

— Сам знаешь.

Загорелся жёлтый, потом зелёный. Митя снял руку с рычага, положил мне на шею, сбоку, тронулся и повёл одной рукой.

— Ставлю, что поедешь, — сказал он, не глядя на меня.

Рука лежала тяжело и не двигалась. Держит он меня или отпускает, я не знала, по ней не было видно.

В споры я ему почти всегда проигрываю.

«Ставлю, что поедешь», — сказал муж, не глядя. А в споры Лера ему почти всегда проигрывает. Заходи в Тайную комнату Leo — там новые рассказы, которых на сайте не будет t.me/leo22_leo