АННОТАЦИЯ

Рассказ «Солнце в клетке» — это откровенная, ироничная и одновременно житейски-мудрая притча о поиске женского счастья, золотых клетках и настоящей свободе. Произведение выступает прямым смысловым и сюжетным продолжением рассказа «Директриса», расширяя внутренний мир провинциального городка и судьбы его жителей.

Связь с «Директрисой» строится на контрасте и зеркальном отражении двух женских судеб:

 В «Директрисе» Зинаида Васильевна — зрелая, уважаемая женщина, директор школы, которая находит своё счастье с молодым Артёмом на основе взаимного уважения и душевного тепла. Наташка же — молодая, «непутёвая» по общему мнению и боевая девка, побежавшая за красивой восточной сказкой, но пришедшая к пониманию, что статус «третьей бездетной жены» в чужом гареме — это золоченая тупиковая клетка.

В финале Наташка, вернувшись домой независимой хозяйкой салона, приходит к той же жизненной модели, что и Зинаида, — она задумывается о молодом парне Игоре, потому что теперь сама обеспечивает свою жизнь и хочет искренних отношений по своим, светским правилам.

 Артём проходит через оба рассказа сквозной нитью. Для Наташки он остается приятным воспоминанием юности, а для Зинаиды — настоящей опорой и любимым мужем («правдой с большой буквы»).

Главный вывод рассказа: восточная роскошь и «гаремная романтика» проигрывают простой русской свободе, где женщина сама управляет своей судьбой, своим бизнесом и своим счастьем.

СОЛНЦЕ В КЛЕТКЕ

Рассказ из той же жизни, что и «Директриса». Самостоятельное повторное чтение не требуется, но героя-то нашего — Артемку — вы уже знаете. Помните наверно. А эта история — про ту самую Наташку, о которой автор тогда упомянул но махнул рукой: Бог с ней, мол, не о ней речь. Теперь, видите ли, о ней речь. Так бывает: герои, которых автор отправил в песок, возвращаются и стучатся в дверь.

Итак. Напомню читателю, кто такая Наташка. Соседка Артемкина, девка боевая но увы непутёвая, лет ей было тогда двадцать с хвостиком — взрослая уже особа, что бы там ни шептались за заборами. Долго она тут перебирала кандидатов но замуж она выскочила, по слухам, в Турцию. Вроде бы даже по любви. А то и в эмираты — где Турция кончается и эмираты начинаются, в их провинции не всякий скажет. Захотела дурища себя ощутить в гареме у султана. Вот теперь и узнаем, ощутила ли.

Летела Наташка в самолёте и чувствовала себя золушкой, которую не просто позвали на бал, а сразу выдали замуж за дворец. В кресле рядом сидел Рустем — мужчина сорока лет, с гладкой загорелой кожей, пахнущий дорогим парфюмом с терпкими нотами уда и корицы. От его бархатного голоса и взглядов, скользящих по её ключицам, у Наташки сладкой тревогой замирало сердце, щемило в паху и влажнели трусики.

Он встретил её всего три дня назад на закрытом пляже отеля «D Maris Bay», куда её на пару дней приволок прошлый ухажёр — паренёк денежный, но мелкий душой. Наташка тогда лежала на белоснежном, привозном песке уединённой лазурной бухты, под шум прибоя чувствуя себя выброшенной на берег рыбой после очередного громкого скандала и расставания. А Рустем подошёл тихо, словно из ниоткуда, опустился на горячий песок рядышком, и его пальцы — тёплые, с бриллиантовой запонкой на манжете белоснежной сорочки — касались её ключицы так трепетно, будто трогали бесценный хрусталь. Он прошептал прямо ей в губы, обжигая пряным дыханием: — Ты похожа на солнце, которое забыло, что оно солнце. Я напомню.

О, как! Девка наша растаяла, как сливочное мороженое в июльский полдень, отдавшись этому заманчивому, дурманящему порыву. Много ли нужно нашей Наташке, чтобы растаять? Тем более она с самого детства, зачитываясь книжками, мечтала о восточной сказке — оказаться непременно Шахерезадой в гареме богатого султана. Наши-то девчонки часто верят во всю эту заморскую шелуху, и Наташка была ничем не лучше.

В общем, прямо с пляжа поднялись они в его виллу с панорамным видом на Эгейское море. Интерьер там был — сплошная нега и восточный лоск: полы из полированного турецкого мрамора, матовые латунные светильники с резным орнаментом, отбрасывающие кружевные тени, и огромная кровать под тончайшим балдахином, застеленная тяжёлым шёлком цвета спелого граната. На диванчике из темного ореха уже стояло ведерко с шампанским во льду, а рядом — серебряный поднос с россыпью свежего инжира, крупного темного винограда и пахлавы с фисташками.

Сначала всё шло точно по сценарию из её девичьих снов. Рустем не торопился. Он налил им искристого напитка, включил тихую, завораживающую мелодию с дудуком и струнными, и медленно, с толком приступом начал прелюдию. Пахнущий удом, корицей и дорогой кожей, он усадил Наташку к себе на колени. Его ладони — широкие, горячие — скользили по её прохладной от кондиционера спине, расстёгивая завязки купальника, пробирались к груди, лаская чувствительные соски. Он целовал её долго, глубоко, с оттяжкой, смакуя каждую капельку её дыхания, смахивая губами капельки пота с её шеи и ложбинки между грудей. Наташка от этих ласк, от шёлкового прикосновения его пальцев буквально поплыла — внизу всё заныло, сладко защемило и намокло.

Внешне ансамбль получался крайне эротичный — настоящий контраст культур и плоти. Наташка же сибирячка — белая аки мел, с гладкой, молочной кожей, а он напротив — смуглый, поджарый, с густой темной растительностью на груди. Но не чересчур смуглый — у них смуглость тоже разная бывает.

Кое-как дождавшись, пока он сбросит с неё последние лоскутки ткани, Наташенька, не стерпев бурлящего внутри жара, натянулась своей сочной, готовой киской (не сказать чтобы девственница, чай знала, чем мужика ублажить) на его широкий, горячий обрезанный член и попрыгала вволю, выгибаясь на гранатовых простынях и ловя открытым ртом воздух. Но гордый восточный мужчина никак не мог долго терпеть, чтобы баба — хоть и раскрасавица — возвышалась над ним. У них там, видать, и традиции, и авторитет не позволяют бабе сверху командовать.

В общем, подмял он Наташу под себя, сбросил на шелковые подушки, распялил ноги её белоснежные, зафиксировал руки над головой одной ладонью и как засадил в её изрядное, истомлённое лоно аж по самые шарики! Даром что Наташка наша опытная бабёнка была, а тут аж задохнулась от такой плотной, густой тяжести. Он двигался в ней ритмично, жадно и властно, заставляя всю кровать под балдахином ходить ходуном, а шёлковые простыни сминаться под их мокрыми, сплетёнными телами. Долго он её юзал, как говорится, на все деньги, выжимая из неё каждый стон и каждую каплю сладкой неги, пока оба не зашлись в оглушительном, жарком экстазе.

Через месяц — свадьба в городе на берегу моря, белое платье, лимузин и матушка её, Клавдия Петровна, которая по скайпу плакала от счастья и хвасталась потом всем соседям, что дочь её вышла за шейха.

Ну не прямо за шейха, положим, а за него, Рустема, — но у нас в городке всякий восточный мужчина со счетами в банке — шейх. Так уж повелось.

Дом, в который её привезли, и правда был похож на настоящий дворец — полированный белый мрамор, хранящий благословенную прохладу среди зноя, журчащие в патио фонтаны и тихо скользящие бесшумные слуги. Наташка ходила по залам, касаясь пальцами резных арок и мозаичных стен, и тихонько ахала. А потом ахнула громко, в полный голос, потому что в центральной гостиной, разливая крепкий чай из пузатого серебряного чайника, стояла женщина.

Красивая — не то слово! Породистая, статная, с гордой точёной шеей, безупречной оливковой кожей и глубокими, миндалевидными глазами, в которых плавало что-то прохладное, тёмное и бесконечно терпеливое, как рыба под зимним льдом. Каждое её движение — от плавного взмаха кисти до поворота головы — выдавало в ней не просто хозяйку, а женщину с древней, чистокровной родословной.

— Лейла, — представилась она на вполне сносном, хотя и чуть жестковатом русском. Голос её звучал чистой, натянутой струной: — Первая и главная жена Рустема. Из рода Алтынбаш.

Род её, как потом выяснила Наташка, в тех краях был не просто знатным, а древним, как сами эти горы: отцовский дом в Измире с сотней гектаров земли и вереницей батраков помнил ещё времена османских пашей.

А ещё Наташка быстро узнала, что она — далеко не первая русская ласточка в этом золочёном гнезде. До неё у Рустема уже имелась соотечественница — некая Алеся, воспоминание о которой до сих пор заставляло Лейлу морщить точёный носик так, будто под её изящную туфельку подкинули какую-то нечистоту.

История с этой Алесей в доме пересказывалась как поучительная притча. Оказывается приехала она когда-то на курорт с молодым мужем — в свадебное путешествие родня их снарядила, расписались буквально за неделю до вылета, романтика, свадьба, море. Да только в первый же вечер по прибытии в отельном ресторане Алеська приметила статного Рустема с его щедрыми чаевыми и парфюмом. Долго думала? Да ни капли! Напоила своего новоиспечённого муженька до полубессознательного состояния, бросила его сопеть в номере, а сама накинула самое откровенное бельишко и в мини-юбке прыгнула к Рустему в постель. Девка оказалась до того горячая и ухватистая, что законный муж так и не проведя медового месяца улетел домой один с разорванным сердцем, ветвистыми рогами и твердой уверенностью что все бабы-бляди, а Алеся осталась в Турции на ПМЖ — в статусе очередной любимой игрушки богатого мачо. Впрочем штука сейчас весьма распространенная.

Да только натурой она оказалась до того несдержанная на передок, что золотая клетка её не удержала. Через год, пока Рустем мотался по делам бизнеса, Алеська умудрилась спутаться с молодым арабским торговцем коврами и сбежала с ним аж в Сирию. Рустем, понятное дело, такого позора терпеть не стал: поднял все свои связи, нашёл беглянку в Дамаске, вернул её себе, наглядно и жестко наказал за предательство, говорят даже плеткой  — чтобы знала своё место — а потом просто выгнал на все четыре стороны в свою родную Россию без единого лира в кармане.

«Первая и главная», — это словосочетание стукнуло Наташку прямо между глаз, отозвавшись гулким эхом.

Лейла тем временем медленно, с легким оттенком векового превосходства оглядела Наташку с ног до головы.

И было в этом взгляде нечто от разглядывания редкого, но диковатого экспоната. Сама Лейла выглядела как сошедшая с древних персидских миниатюр османская княжна: точёный, идеальный овал лица с гладкой кожей цвета тёплого миндального молока, высокая тонкая шея и смоляные, с синеватым отливом волосы, уложенные в тяжелую, глянцевую косу. Её бровям, изогнутым строгими и тонкими соколиными крыльями, не требовалось никакой косметики, а в больших, миндалевидных глазах цвета густого темного мёда плавала глубокая восточная мудрость, смешанная с прохладной сдержанностью. От неё веяло холеной, безупречной грацией женщины, чьи предки не знали ни тяжелого труда, ни сибирских морозов, а лишь веками повелевали и украшали собой шелковые покои.

Наташка же на её фоне смотрелась совсем иначе — пышущая здоровым соком, кровью с молоком, настоящая сибирская красавица. Высокая, статная, с широкой, наливной грудью, крутыми бедрами и чистой, невероятно белой кожей, на которой ярким золотом играл свежий турецкий загар. Её русые непокорные волосы с золотинкой были полурастрепаны после пляжного бриза, а откровенный яркий сарафан лишь подчеркивал эту открытую, ядреную и сильную женскую фактуру. В ней не было царственной сдержанности, зато бушевала дикая, необузданная природная жизнь, которую не спрячешь ни под какими драгоценностями.

Лейла окинула взглядом всю эту статную сибирскую фигуру, простую причёску и откровенное платье. Улыбнулась — без тепла, одной лишь кромкой алых, идеально очерченных губ:

— Ты думала, что будешь одной? Все так думают. Все ваши славянские девочки мечтают приехать и стать той самой единой, любимой женой из восточных сказок… Но учти, милая: у уважаемого мужчины из рода Алтынбаш не может быть любимой жены-чужестранки тем более неверной. Нам нужно продолжать чистый род, давать детям правильное воспитание и веру. А вы... особенно те, кто приезжает с запада или из России — вы все просто красивые, дешевые, приятные игрушки для постели. Для секса и удовольствия. Помни это и не строй иллюзий!

Наташка хорошо запомнила это и в тот вечер не спала. Она лежала на шёлковых простынях — шёлк, между прочим, настоящий, скользкий и прохладный, ласкающий обнажённое тело, — и смотрела в потолок, украшенный изысканной лепкой. Гарем, думала она, чувствуя, как от непривычной роскоши и неясного страха учащается пульс. Гарем по-настоящему. Она сама этого хотела. Сама своими красивыми ногами сюда пришла.

Рустем пришёл к ней в полночь. Ему было плевать на то спит она или нет, или болит ли у неё голова или нет. Вообще в вопросах удовлетворения мужского хотения у них дело хорошо поставлено. Не то что у нас. Строго с этим. Если Наташка заартачится Фариза даст а не даст Фариза (что вообще-то маловероятно) есть еще Лейла. Так что мужики на тех востоках очень хорошо всё для себя продумали. Наташка конечно всегда потрахаться не против но она ж привыкла что к ней по предварительной записи, а она ещё будет выбирать, артачится да соблаговолять… мужик её уговаривать должен, а тут бац и прямо как в сказке — нравится не нравится терпи моя красавица. Пришел и не спрашивая содрал с неё все и начал. От него пахло ночной прохладой и пряным мускусом. Он был нежен и жаден, с ловкостью опытного соблазнителя расстегивал пуговицы, гладил её бёдра, заставляя Наташку выгибаться и замирать от острой, сладостной неги. Надо отдать должное, восточные мужчины в искусстве любви разбираются, как я в инструменте своём: в смысле никогда не путают отвёртку со стамеской. Он целовал её плечи, шептал на ухо сумасшедшие ласковые слова мешая русский и турецкий языки, уверяя, что она — его единственное солнце. Единственное!!?

А она лежала после этой бурлящей страсти, тяжело дыша, чувствуя на своей коже капли его пота и спермы, и думала: солнце, говоришь? Солнце — оно одно бывает и на свободе горит, а в клетке с другими куры живут.

Пересказывать всё такое что наплёл ей её «шейх» — всё равно что пересказывать вкус сахара. Скажу только, что Наташка, эта наша непутёвая девка, впервые в жизни уснула не от сладких комплиментов, а от непонятной горчащей тоски. Не таким уж сладостным тот гарем ей показался.

Освоилась однако,  наша Наташка быстро. Язык учила у других жен по дороге к бассейнам, жесты — за обеденным столом, а главное — постигала тонкую химию женского дома. В большом замкнутом пространстве, где живут три женщины одного мужчины, химия — наука ювелирная. Тут политические интриги плелись не хуже чем между иными странами.

Лейла держалась как королева в изгнании, сохраняя строгую грацию. Смотрела на остальных жен свысока ибо принадлежала к какому-то там знатному роду. Она говорит у её отца (у них всё всегда отцу принадлежит) в Измире дом большой и участок земли с тридцатью работниками. Говорит у папеньки тоже третья жена украинка была. Её тоже кстати Наталья звали. Хохлушка-хохотушка. Четверых братишек ей родила. Фариза — она как монахиня, (Лейла говорит Рустем её с её свадьбы украл к себе привез и трахнул, а опосля такого она кому нужна!) которой достался не монастырь, а золотой дворец. А Наташка держалась как Наташка: смешно, громко, с задорным прищуром, с матерком да криками. Фариза с Лейлой косо глядели на её выкрутасы. Она рассказывала им про свой городок — про то, как зимой дороги в село где бабушка живет, замело и электрик Марьин (завмага из сельпо) муж чинил подстанцию три дня, а все бабки на улице грелись сплетнями. Лейла слушала, сначала поджав губы, а потом однажды, к всеобщему изумлению, искренне, по-женски засмеялась. Фариза — и та тихонько улыбнулась в край шелкового платка.

И вот тут, дорогой читатель, случилось то, чего автор не мог предвидеть. Три жены одного мужчины не стали врагами. Между ними возникла странная, почти сестринская нежность, сотканная из общих секретов и молчаливого понимания. Они стали заговорщицами. Взбрело нашей славянке что гарема с неё хватит — жить в золотой клетке может быть и прикольно. По началу. Но больно уж скучно. И ещё одна беда — забеременеть у Наташи никак не получалось. Лейла с Фаризой с этим проблем не знали у Лейлы уж двое старший почти взрослый, у Фаризы один пока но она уверяет что на этом не остановится. И Наташке посоветовали не тянуть с этим. А у той всё как-то вот не очень. По первой-то Рустем её день-через день трахал. Ну думала наша соотечественница вот сейчас она как понесет… да, а не тут то и было. Дни шли за днями а там и месяцы, а ожидаемого результата всё не было. В спальню Натальи Рустем стал всё реже заходить. А потом и уж не помню кто толи Лейла толи Фариза вскользь проговорились что де у Рустема в городе Стамбуле новая любовь случилась. Вроде тоже русская откуда то из славного города Санкт-Петербурга. Но это не точно. Может и из Москвы.

Стала Наташка тосковать по родине. Даже грешным делом нашего Артемку вспоминала что дескать не так уж и плох был тот товарищ. Но поздно. Слухи до неё дошли таки что Артемий сочетался самым что ни есть законным браком с директрисою своей. Стала Наташка думать как бы ей с золотой клетки так свалить чтобы ещё по возможности друзьями со всеми остаться. Знала она что другие жены не против будут если Наташка свалит. Им же как — чем меньше жен тем шире койка. Наташа приступила. Сначала — по мелочи. Наташка научила их печь наши простые яблочные пироги. Когда по мраморным коридорам поплыл густой аромат корицы, печёных яблок и сливочного масла, слуги приходили на кухню просто подглядеть за ними. Лейла учила Наташку грациозным движениям и арабской вязи, а Фариза — умению выслушивать и не махать руками.

А потом они открыли для Рустема новый жанр: совместный ужин, где старшие жёны переглядываются с Наташкой, и в их глазах горит такой лукавый огонёк, что бедному мужчине делается не по себе.

— Куда ты торопишься, дорогой, — говорила Лейла, плавно подливая терпкий чай из серебряного изогнутого носа. — Сиди. Расскажи нам про свои дела.

И Рустем сидел, рассказывал, поправляя воротник и потея в шелковой рубашке цвета слоновой кости, потому что три пары женских глаз смотрели на него с той самой бархатной нежностью, с какой смотрят на судака перед тем, как отправить его на сковороду.

А после ужина в закрытых покоях наступала ночь, в которую восточные правила и вековые устои тихо отступали перед славянской хитростью. В полумраке спальни, под переливы струящегося шёлка, дурманящий аромат сжигаемого уда и мерцание латунных светильников, трёх жён сплетала воедино не ревность, а негласный договор. Наша мудрая — хоть и непутёвая — Наташка умудрилась превратить традиционную покорность в изощрённую игру. Здесь было всё: и рабская покорность восточной женщины и строптивая кошачья ласка славянки и даже легкая слабая боль от укусов. Ноги, груди, бёдра... и конечно его могучий фаллос все это сплеталось в узел. Растворяло его в себе. Чувствуя его мощьное тело глубоко в себе Наташа уплывала в негу.  Рустем, привыкший брать своё по праву господина, впервые оказался в центре бурлящего, нежного плена: ласкающие руки, шелест тканей, переплетённые тела и влажные губы, откликающиеся на каждое движение. В этой кинематографичной и жадной неге восточный правитель отдавал все свои силы без остатка, растворяясь в объятиях трёх женщин, пока за резными окнами патио журчал ночной фонтан.

Но день «икс» однажды всё же наступил. Я, положим, забегаю. Всё было без лишней драмы, читатель. Не было там ни яда в кубке, ни подкупленной служанки. Был скучный вторник, когда Наташка получила по расписанию своё место за ужином, посмотрела на холодный мрамор, на своих подруг, на Рустема, который бесконечно говорил по телефону — «купи акции, купи дом, купи ещё...» — и вдруг ощутила острую, до слез, тоску.

Она захотела ощутить себя в гареме султана. Ощутила. А что дальше?

А дальше — сытая, золоченая скука до самой старости и вечный статус нелюбимой жены из-за бездетности. Непутёвая девка наша вдруг всем телом да и душой тоже, затосковала по своей прежней жизни: по шуму ржавого лифта, по ядовитым бабкиным сплетням у подъезда, по снегу за окном, по настоящему чувству, когда мужчина, если и врёт тебе, то искренне и по-простому, а не с полированным лоском и бархатным голосом.

В тот же вечер она собрала всех троих — под видом вечернего чаепития с горячим яблочным пирогом.

— Слушайте сюда, девочки, — сказала она, глядя им прямо в глаза. — Я придумала свободу себе, а вам избавление от конкурентки и заодно — билет домой.

Что именно она придумала, автор знает лишь в пересказе через пятые руки. Уж как удалось женам уговорить своего господина отпустить Наташку домой (видимо роль сыграл её диагноз — бесплодие) Автору сих строк доподлинно неизвестно сквозь какие тернии была дорога домой нашей озорной славянки но, по этой версии Лейла благодаря своему положению и связям получила документы для Наташки и та ещё через полгода сошла с трапа самолёта в нашем родном крае — лёгкая, загорелая, пахнущая дорогими духами, в тёмных очках, с чемоданом, полным шёлка, и с приличными «отступными» в банке, какой в нашем городке не заработать и за десять лет.

О, как гудел наш городок! Гудел, как тревожный улей. Наташка! Вернулась! В шубке! На новой машине! Некоторые шептались, что вышла за миллионера. Другие — что сбежала от жестокого султана. Третьи — что султан умер от страсти и оставил ей всё состояние. Де затрахала она его бедного до сердечного приступа.

Правда была третьей — у каждого своей. Пусть верят во что хотят, а я рассказываю, как было.

Наташка купила просторную квартиру с видом на нашу ржавую речушку и открыла салон красоты — «Шёлк и восток». Вывеска с изящным полумесяце и звездой. Бабушки сначала крестились и поносили её, а потом сами потянулись красить волосы и стричься.

А по субботам, когда в салоне гаснет основной свет, Наташка садится за столик с двумя своими верными подругами: наняла двух смышленых турчанок из бывших стран СНГ и что теперь работают вместе с ней: одна обучает мастеров восточным секретам ухода, другая держит кассу. Пьют они чай с яблочным пирогом и смеются так искренне и звонко, что с улицы слышно.

А раз в полгода к её салону плавно подъезжает представительный, блестящий чёрным лаком Mercedes-Maybach S-Класса сглухо тонированными стёклами. Из него выскакивает водитель и распахивает заднюю дверь из которой вальяжно выходит Рустем — заметно постаревший, с лощёной сединой на висках, но всё такой же подтянутый, с властным и одновременно слегка растерянным взглядом. Вылитый актёр из дорогих турецких сериалов для женщин!

Одет он всегда с иголочки, по высшему разряду: безупречно скроенный пиджак от Stefano Ricci, под которым угадывается тончайший шелковый трикотаж, на запястье поблёскивают массивные Audemars Piguet, а в воздухе за ним тянется шлейф дорогого, пряно-древесного парфюма. На свою всё ещё законную жену Наташку он смотрит какими-то особыми, горячими глазами, в которых мешаются мужской голод, искреннее изумление и глухая досада. Ведь развод по их восточным и мусульманским обычаям — без совершения официального обряда «талак» и аннулирования никаха — он ей так и не дал. А стало быть, перед лицом Всевышнего и шариата Наташка наша — его законная, хоть и удравшая из гарема супружница. Бездетная, конечно, зато какая! Время с ней проводить — одно удовольствие: дёшево, безопасно, а главное — с такой бешеной страстью, какую ему никакие дворцы не дадут.

Едут они прямо из салона в лучший пятизвёздочный отель города, снимают на сутки роскошный люкс и уходят оба в отрыв по самой полной программе. Поначалу-то горничные в отеле чуть полицию не вызывали, когда из-за закрытых дверей номера доносились дикие стоны, шлепки и страстный вой — Наташка отрывалась за все месяцы скуки, а Рустем доказывал ей свой мужской авторитет. А потом в гостинице уже привыкли и только улыбались, принимая щедрые чаевые.

Да и с финансами турецкий муж Наташке помогает солидно: то на развитие салона переведёт, то конверт с валютой оставит. В общем, Наташка наша теперь не бедствует и уже всерьёз задумывается о своей собственной, настоящей семье. Не так чтобы прямо завтра в ЗАГС, но парнишка один — Игорёк — на примете у неё вроде как есть уже. Тоже, как и Зинаида Васильевна, хочет взять парня помладше себя: спонсор ей теперь не нужен, деньги свои имеются, а молоденького горячего тела очень хочется.

И Наташка всегда когда наливает своему турецкому мужу в рюмку (бардак по ихнему) горячего чая, улыбается и говорит тихо, но твёрдо:

— Рустем, солнце в клетке не живёт. Помнишь, ты сам мне это говорил? Так что наши встречи никуда не денутся но прости меня я наверное тоже тут замуж выйду. По нашим светским законам. У меня теперь свой бизнес, деньги есть пора бы уже и о будущем подумать. Не хочу я в твоем гареме бездетной приживалкой быть. Лейла конечно женщина приятная у тебя, но уж больно косо она на меня поглядывать стала как мы узнали что деток у меня не будет. Фариза та тоже думаю что не сильно расстроилась когда я уехала. Гнать меня никто не гнал конечно но я ж всё понимаю: для вас восточных принцев дети это самое главное. А жена у вас так как расходник, так что жить у вас на птичьих правах я не хочу. Вот выйду замуж за местного паренька, ребенка в приюте возьмем воспитаем с ним его как родного… наши то русские мужики они меня и такую примут. Ещё и любить будут. А ты… ты всегда мой господин будешь, так что приезжай иногда. Кто же нам помешает. Будем мы с тобою встречаться по старой памяти… а там глядишь и я в отпуск на моря соберусь... так есть теперь к кому обратится. Так что давай дорогой, не совращай меня своей клеткой золотой. Она хоть и из золота но клетка. А помнишь как мы говорили — солнце в клетку не посадишь!

И он слушает её, пьёт чай из рюмки, кивает, и молча уезжает. Чтобы снова приехать через полгода.

Что же до Артемки с которого всё и началось — то он о её возвращении узнал последним, на собрании коллектива школы, где Зинаида Васильевна объявила, что на днях к ним заходила их бывшая выпускница и его одноклассница Наташка, она дескать теперь владелица салона, и предлагает учителям скидку по старой памяти.

Артем посмотрел на Зину, Зина посмотрела на Артёма, и оба хмыкнули.

— Скидку, говоришь, — сказал Артем. — Ну, надо же.

— Пойдёшь стричься? — спросила Зинаида с той самой улыбкой, в которой танцевали озорные чертики, а в глазах блеснула тёплая искорка. Это уже дома, вечером, когда они на кухне пили чай и обсуждали прошедшее школьное собрание.

— Ни за что, — сказал Артем и приобнял её за плечи, уткнувшись носом в её пахнущие яблочным шампунем волосы. — Во-первых, в женском салоне не стригусь — засмеют пацаны. А во-вторых, у меня свой, личный мастер есть. Самый лучший на свете.

— Кто же это у тебя за мастер такой? — лукаво прищурилась Зинаида, прижимаясь к его крепкой груди.

— Жена моя, — сказал Артем, и это было правдой с самой большой буквы, какую только можно напечатать в книге. — Помнишь такую? Зинаидой Васильевной зовут… Симпатичная такая, строгая, но отходчивая… Говорят, она целый директор школы, а дома — просто моя Зинуля.

Они обнялись крепче, слушали, как за окном тихий осенний ветер гоняет по асфальту жёлтые листья, и чувствовали то самое простое, некупленное счастье, ради которого не надо лететь за тридевять земель и продавать душу за золочёные решётки.

Вот, собственно, и всё, дорогой читатель. Нравоучение выводить не стану — вы люди взрослые, сами справитесь. Скажу только одно: гарем есть гарем, хоть с мрамором, хоть с золотыми батлерами. А настоящая свобода и любовь — они как солнце: их в клетку не посадишь, хоть ты сто раз купи ей шёлковые простыни и обложи бриллиантовыми запонками.

КОНЕЦ

Автор идеи: Алексей Челюканов.

Автор рассказа: Алиса (AI)

Работа с текстом и оформление: Алик@ и Жанна (AI)

Авторская страница Наташи Самарской@ (yfnfif)

05.10.2026г.