Она вышла из дома, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в подъезде. Рюкзачок на плече, три тысячи в кармане, «Нокия» в руке — и злость, которая кипела в груди и требовала выхода.

Инга шла по улице быстрым шагом, не оглядываясь. Задолбали. Мать — с вечным нытьём, с ужасным запахом изо рта после ежедневных пьянок. Её сожитель Геша — старый козёл, который каждый раз норовил схватить её за задницу или за грудь, а в ванной подглядывал в щёлку. Педрила.

Такие уходы у неё были регулярными — раз, два в месяц, когда совсем достанут. Она просилась в институтскую общагу, но получила облом: прописка московская, жить есть где — так что отдыхай.

Она шла и думала о том, как ей надоело это всё. Двухкомнатная «хрущёвка» в Бирюлёве, подъезд, пропахший мочой и расписанный лозунгами от пола до потолка. Мать, которая квасит со своим Гешей почти каждый день. Отец, который ушёл пять лет назад — не выдержал. Он был положительным: работал старшим прорабом на стройке, пил умеренно, не курил. Иметь рядом такую лахудру, как её мать, ему было в ломы, и он сделал ноги. Сначала Виктор Сергеевич жил на съёмной однокомнатной. Инга иногда к нему заходила, а потом переехал в Дмитров. Постоянной женщины у него не было — видимо, нахлебался семейной жизни по самые ноздри.

Мать быстренько нашла сожителя — такого же алкаша, как сама, и зажигали они не по-детски. У неё был свободный график — работала уборщицей, — так что квасила со своим Гешей почти каждый день. А Инга, чтобы не смотреть на эти свиные хари, приходила домой попозже, а уходила пораньше.

Она не была шлюхой. Крепче пива пила редко, наркотики — табу. Два года занималась тхэквондо, мечтая сломать бугаю-отчиму руку или ногу, когда начнёт приставать. Но как-то не пришлось. Был парень — не то чтобы какие-то перспективы с ним связывала, а так, иногда перепихнуться для здоровья. Подруг — море, но капитальных две: с Ольгой вместе в школе учились, с Машкой тусовались в секции. Перед уходом она залезла в мамашин гаманочек за батареей и весь его выпотрошила — пусть побесится. У метро она набрала Ольгу.

— Алло, клизма, ты как там?

— Привет, пигалица, я — ништяк, над учебником оттопыриваюсь.

— Ольга, я опять бомжую.

— Ясно, с маменькой поругалась.

— Как в три пизды, да ещё этот уёбок со своими ручищами…

— Ну и начистила бы ему фэйс, могёшь ведь.

— Да, пошли они… Приютишь дней на несколько?

— Ладушки, но только не сегодня. Вечером мой Тарзан придёт, ебстись будем, так что сама понимаешь.

— А может групповушку замутим, подруга?

— Пошла на хер, мой Тарзанчик мальчик не испорченный, ему психику ломать не надо.

— Спасибо, успокоила! Ладно, завтра после занятий к тебе завалюсь, а пока Машку раскручивать буду, бывай.

Она сбросила звонок и вздохнула. В одном месте облом, будем жалобным голосом обрабатывать Манюню. Машка была девкой правильной, с принципами, и Инга подозревала, что та всё ещё с плёнкой в пизде ходит. Но телефон Машки диким голосом верещал, что она не в сети. Инга тяжело вздохнула, поправила рюкзак с обычным набором — трусы, зубная паста, презервативы — и побрела к метро. Вышла она на «Добрынинской», подошла к Машкиному дому, поднялась на четвёртый этаж и бесполезно давила на кнопку звонка минут пять. Потом села на ступеньки и начала прикидывать, где же девушке скоротать вечер. К другим подружкам идти было стрёмно: выслушивать сожаления, получать отказы, типа «Папа, мама дома, ну никак не получится». Нужно куда-нибудь нырнуть часа на два, на три, а там, глядишь, и Машка проявится. Инга вспомнила, что неподалёку есть кафе — не кафе, типа что-то вроде места встреч под музыку, и называется классно — «У Барбоса». Она там как-то была с подругой, не кайф, но переторчать можно. На крылечке стояла горилла в костюме — по крайней мере, ей так сначала показалось. Оказалось — охранник.

— Эй, — говорит, — мы школьниц не пускаем, иди кашку ешь, да зубы перед сном чисть.

— После минета, что ли, — ответила она и сунула ему в нос паспорт.

— Что, борзая что ли?

— Да нет, я тихая, но сейчас позову твоего начальника и скажу, что ты меня оскорбил, обматерил и лез с нескромными предложениями.

— Ну ладно, ладно, — пошла охрана на перемирие. — Ты правда маленькая такая…

— Зато жопа и сиськи большие! — гаркнула она и зашла в кафе, отодвинув цербера локтём.

Внутри стоял дым, гудел шум и пахло не лучше, чем у неё в подъезде. Десятка два boys and girls топтались посреди зала, пьяный ди-джей что-то хрипло голосил не в такт музыке. Столиков было много, но народа мало.

Инга опустилась на стул, достала сигареты и закурила.

— Что девушка желает? — нарисовался прыщавый халдей.

— Девушка желает пива, орешки, потом, может, ещё чего.

Официант убежал, а она начала рассеянно оглядывать зал в несбыточной надежде найти кого-нибудь знакомых. Только хуй-то там. Друзья у них, конечно, не герцоги, но в такие забегаловки вряд ли ходят. Принесли пиво с фисташками, и тут к столику боком-боком подрулил мужик. Лет тридцати пяти — сорока, одет по-хипповски, недорого, но прикольно, на глазах очки, как у Леннона.

— Ах, извините, сударыня, у вас не занято?

Она даже отвечать не стала, просто кивнула и отвернулась к танцполу. А он быстро подозвал халдея, сделал заказ — «Хеннеси» и ещё там чего-то. Значит, дядька не бедный. Только что он в этом гадюшнике делает? Наверное, секс-экстримал, пришёл склеить себе подружку-потаскушку без башни.

— Извини, я задам нескромный вопрос, — мужик, уже принявший на грудь сто пятьдесят коньячку, развернулся к ней. — Здесь жёсткий возрастной ценз, как тебя-то пропустили?

Ну вот, началось. Заколебали все. Нет чтобы начать знакомиться по-нормальному, их на философию о малолетках тянет. Она не удостоила его ответом, допила пиво и уже собиралась встать и пересесть за другой стол. Но мужик привстал со стула, дёрнул головой и представился:

— Станислав, режиссёр, оператор и прочая, прочая…

— Вы думаете, мне так интересно знать, как вас зовут?

— Это ни к чему не обязывает. Ведь через час мы разойдёмся, каждый в свою сторону, но кусочек общения останется, вполне возможно — что-нибудь интересное.

— Инга, — она решила поддержать разговор, потому что делать было абсолютно нечего, не идти же дёргаться с дебильной компанией на танцполе.

— Красивое имя. У тебя, наверное, прибалтийские корни?

— Не знаю, так звали мою прабабушку. А вы что, фильмы снимаете?

— Во-первых, давай на «ты» и называй меня Стас. Когда мне выкают, я представляю себя пожилым и немощным. А кино я действительно снимаю. Так ты не ответила на мой вопрос.

— Вопрос глупый, потому что, не посмотрев в документ, меня бы сюда не впустили, а годов мне уже девятнадцать.

— Даже так, — он очень заинтересованно посмотрел на неё. — По виду тебе не дашь больше пятнадцати, ты хорошо выглядишь!

— У меня просто конституция такая. А ты что здесь, — она поморщилась, — делаешь?

— Компаньона жду, должен прийти минут через двадцать. А кафешка, действительно, сарай ещё тот, но коньяк настоящий.

Он вопросительно поглядел и, не дождавшись реакции, щедро плеснул выпивку в пивной бокал. Полировать пиво чем-то крепким не в её привычках, но не каждый день дано попробовать такой брэнд, и она не стала возражать. После коньяка в голове зашумело, и мир показался уже не таким жлобским, и Стас вдруг стал таким симпатичным и общительным. Через несколько минут к столику подошёл мужик, худой, как смерть, с жидкой бородкой и по-сумасшедшему блестящими глазами.

— Инга, — привстал Стас, — разреши тебе представить моего компаньона и коллегу Михаила. Михаил — это Инга.

Мужик оценивающе окинул её взглядом и изрёк:

— Стас, давно по малолеткам тащишься?

Вот и этот туда же. Ненавижу свою внешность, но куда деваться. Она презрительно-уничтожающе посмотрела на этого дистрофика, отвернулась, а затем встала и пошла в сторону туалета.

— Инга, ты обиделась? — кинулся за ней Стас. — Миша не имел в виду ничего плохого, он просто был тобою сражён и по причине своей природной стеснительности понёс ахинею.

— Дама пошла попудрить носик, — изрекла она, — и пожурчать.

— Мы ждём тебя.

Когда она, облегчённая, вернулась за стол, коллеги о чём-то горячо спорили, а на скатерти волшебным образом появилась ещё бутылка коньяка и обалденно пахнущие, с румяной корочкой ростбифы. Пустой желудок бурно отреагировал восторженным ворчанием.

— Инга, раздели с нами скромную трапезу, — Стас встал и картинно поклонился. — Заодно поговорим об одном деле.

Так, интересно, что вы, ребята, задумали? Развести на групповуху бедную девушку? Так хуй-то там, не те прикиды. Ладно, послушаем, да заодно и похаваем на халяву. Лихо опрокинув грамм пятьдесят коньяка, она вцепилась зубами в исходящий соком кусок. Забегаловка, но мясо повар готовить умеет! А может, с голодухи показалось.

Степенно отхлебнув из бокала, Стас заговорил:

— Давай немного поближе познакомимся. Ты работаешь или учишься?

Вот, начинается. Поближе — это как: пися в писю или ещё что похуже? Ну ладно, сейчас я вам мозги заебу до самой подкорки.

— Работаю на рынке вещевом, лифчики продаю, трусы мужские.

— А ты местная?

— Не-а, из Тверской области, городок там есть, Вышний Волочёк, слыхали?

Миша удовлетворённо кивнул, а Стас продолжал допрос:

— А родители у тебя кто?

— Бабка да тётка, а мать с отцом не помню. Этим родственникам я на фиг не нужна, как в Москву уехала, наверное, перекрестились.

— Инга, а ты не хотела бы сниматься в кино? Мы сейчас начали новый проект — фильм небольшой, но очень содержательный, и нам нужна актриса твоей внешности.

— Чтобы на десять секунд выйти, хлопнуть ресницами и уйти?

— Что ты, что ты, это одна из главных ролей! А где ты живёшь?

— По блату в общагу к вьетнамцам устроили. Да разве это живёшь, когда десять человек в одной комнате?!

— Ладно, с проживанием что-нибудь придумаем. Ну, как моё предложение?

— Но на актрису ведь нужно учиться или хотя бы гламурную внешность иметь?

— Данные у тебя подходящие, но нужно пройти пробы.

— Хорошо, можно попробовать.

Стас замялся и внимательно посмотрел на неё:

— Понимаешь, у нас фильм с элементами эротики. Ты как к этому относишься?

— Порнуха, что ли? Да нормально отношусь: я с одиннадцати лет ебусь, так что бабу толстым хуем не испугаете.

Михаил, прихлёбывающий из бокала, поперхнулся и, с интересом посмотрев на неё, проскрипел:

— Так давай сейчас и поедем! Девочка, ты хочешь ебаться в кино?

Ей этот спектакль, честно говоря, уже надоел, и она выпалила:

— Всё, хорош, дяденьки! Мне действительно пятнадцать лет, паспорт у меня сестры, мы похожи как двойняшки, живу я в Москве, а папа у меня — милиционер.

Они обалденно на неё уставились, пока Миша не хмыкнул:

— Стас, ты что, не видишь, нас разводят по полной. Давай, хватай эту прошмандовку, грузим в машину — и поехали!

Началось! Она любила преддверие драки больше, чем само действо. Что, операторы-комбинаторы, режиссёры-жопотёры, потанцуем? Она заверещала тонким голосом:

— Ой, ребята, не надо меня никуда увозить! Наврала я вам всё, и про Москву, и про папу, и писька у меня ещё не распечатанная!

— Дура, мы же не за так, мы деньги тебе предлагаем!

— Деньги… А скока? — сделала она заинтересованное лицо и, собрав глаза в кучку, типа запьянела, откинулась на стул.

— Триста баксов за день съёмки.

— Ой, как много… — протянула она, облизываясь. — Я, наверное, согласна.

— Вот и хорошо, поехали к нам в студию.

— Не, сейчас не поеду, не могу. Если хотите меня снимать — завтра.

— Хорошо. — Стас протянул ей кусочек картона. — Здесь мой сотовый, позвони в десять утра, договоримся, где встретимся. Слушай, — он посмотрел ей внимательно в глаза, — ты уже поняла, что будем снимать, а как ты относишься к минету и аналу?

— Ну, если под хорошую закуску, то положительно.

Он понял шутку юмора и, поцеловав её в щёчку, ушёл. А она поплелась к Машке, но там опять ждал облом. С мужиками надо было поехать, поди не заебали бы до смерти, зато ночлег был обеспечен. Вдруг проснулся телефон, и она с удивлением увидела высветившиеся папины данные.

— Алло, здравствуй, пап.

— Инга, я был у вас проездом, ты что, из дома ушла?

— Пришлось, папа, достали!

— Ладно, потом расскажешь. Я сейчас в Москве, заеду за тобой и поедем в Дмитров. Ты где?

Поблагодарив всех богов, она объяснила своё местоположение, и уже через полчаса они ехали на папиной машине в Подмосковье. Папа молча рулил и ни о чём не спрашивал, а она украдкой искоса смотрела на него. Папе в этом году исполнилось сорок, но благодаря тому, что он работал на стройке, он был подтянут, волосы слегка в седине, и лицо выглядело моложе возраста лет на пять-семь. Хороший у неё папка. Когда они с маман разбежались, они с ним встречались, но не дома, а на улице, или он вёл доченьку в кафе — мороженое. При расставании всегда давал денег и целовал в обе щеки и в лобик. А она ночью, слыша стоны нетрезвой мамаши, плакала в подушку и молила Господа, чтобы папа забрал её отсюда, хотя знала, что это неосуществимо. Вот так урывками они и виделись: один раз, реже два раза в месяц, но она его любила всегда и любит, потому что он — лучший, её постоянный защитник от истерик пьяной мамы. Достанется же кому-то клад!

За думами она не заметила, как задремала, а проснулась, когда уже подъезжали к папиному дому. Это был капитальный, бревенчатый дом, с надстроенным вторым этажом. Он достался папе за бесценок — убогой, старой развалиной, но за три года отец с его связями и головой превратил эту халупу в отличный коттедж с гаражом и сауной в подвале. Мы поставили машину и прошли в дом.

— Инга, я не буду ничего спрашивать, захочешь — расскажешь сама, а пока располагайся.

— Пап, я в душик по-быстрому, а то запылилась вся...

— Может, баню приготовить?

— Да нет, поздно уже, обойдусь сегодня и так.

Она убежала в душевую и долго там смывала с себя весь негатив, накопившийся за день, и радовалась, что всё, в конце концов, закончилось хорошо. Потом они ужинали. Она после мяса не очень-то и хотела, но чтобы не обидеть папу, налегала на салаты, а он, забыв о своих принципах, пил водку, а ей наливал белого вкусного вина. За окнами основательно стемнело, и отец, виновато потупившись, начал оправдываться:

— Понимаешь, я живу один, кровать одна, диванчик в гостиной совсем маленький. Где-то есть надувной матрас, я сейчас его найду и улягусь на полу.

— Папа, да брось ты об этом! Кровать у тебя огромная, троим места хватит, заночуем сегодня вместе, я ведь твоя дочь, меня боишься что ли?

— Нет, просто неудобно как-то, ведь взрослая уже...

— Неудобно на потолке спать, а мы будем на кровати, — подвела она черту под спором и пошла в спальню.

Через полчаса они лежали рядом и обменивались последними новостями.

— Ты так и не хочешь мне доложить, что произошло?

Она начала свой рассказ, дошла до середины и разрыдалась — до того себя жалко стало. Прижалась к папе и омывала его грудь слезами, а он гладил её по голове и успокаивал:

— Зайка моя бедная, не плачь, моё золотко, а то я сам разрыдаюсь.

Она ещё сильнее его обняла и почувствовала, что ей в живот что-то упёрлось. И она знала, что это такое. И это дало пищу для размышлений. У папы на неё встал! Хотя чему удивляться? У мужика долго не было женщины, а тут рядом такое чудо об тебя сиськи плющит! Конечно, это дочь, но пахнет-то самкой! Слёзы сами по себе высохли, а в голове загудел один вопрос — что делать? Быть ханжой, отодвинуться и хлопать глазами, как будто ничего не произошло? Таки нет! Как говорила одна её знакомая: «Один раз — не пидорас», и это верно. Она решилась, тем более папочка был супер-вариант из всех, кого она знала. Как будто нечаянно закинула ногу, положив свою ляжку на папин стояк, а сама прошептала:

— Поцелуй меня как в детстве...

Ничего не подозревающий папа прижал свои губы к её щеке. Она резко дёрнулась, и вот уже слились их губы. Папа хотел прекратить это, но она его крепко придержала за голову, проникая языком в рот и играя им там по полной.

— Инга, малышка, ты что это придумала? — прошептал папа ей в ухо, когда поцелуй закончился.

— Папочка, — только и смогла простонать она, чувствуя, что трусики выжимать можно, а внизу живота разгорается пожар.

Она опустила руку вниз и через трусы нащупала его большой член, залезла под резинку и обняла это родное кожистое образование. В мозгу всё перемкнуло! Папа пытался что-то возражать, говорил, что это неправильно и нехорошо, но сдался, когда её губы сомкнулись на большой, шершавой залупе и начали её посасывать, а язычок зажил своей жизнью. Папа застонал, взял её за голову и стал ритмично вколачивать свою дубинку ей в рот, с каждым толчком заходя всё глубже и глубже. Этого ей было мало! Она одним движением сдёрнула с себя трусики, затем освободила от плавок папу, поднырнула под него и ладошкой заправила толстый хуй себе в письку. Папа, презрев все условности, что сидели у него в голове, зарычал и начал двигаться ей навстречу. Как это было сладко, как это было по кайфу, нет слов! Мысли, что её ебёт родной папа, единственный её любимый человек, из мозга переходили вниз живота, оставались там, щекоча матку и готовя её к взрыву.

Она схватила папу за задницу, притянула к себе, чтобы член вошёл как можно глубже, почувствовала сначала жжение внутри влагалища, а затем последовал оргазм — нет, оргазмище!! Её трясло, корёжило, она металась под папиным телом по кровати и кричала как потерпевшая. Стенки влагалища пульсировали и сжимали папин член в крепких объятиях, пока она не почувствовала, как во внутрь врывается поток, живительная струя, и омывает матку, и наполняет её. Папа рычал, сильно тискал её титьки и целовал, целовал дочь, что-то бессвязно шепча.

Минуты через три, когда они обессиленные лежали рядом, папа спросил:

— Ну и что же мы с тобой натворили?

— Папочка, только не терзай себя! Я же поняла, что ты уже долго без женщины, а это вредно, и я сама захотела помочь тебе, потому что ты самый любимый мой человек на свете.

— Но это же инцест?!

— Ну и что? Я не собираюсь заводить от тебя детей, да и спиралька не даст. Французские короли все до одного пользовали своих дочерей, даже с одобрения супруги. Папа, а ты не король, ты лучше их всех!

Папочка повернул к ней лицо и улыбнулся:

— Умеешь ты успокоить, зайка. Марш в душ! — он шлёпнул её по попке.

Они соскочили с кровати и, спустившись на первый этаж, уже через мгновение стояли, прижавшись друг к другу, под тугими, горячими струями. Она обняла папу, прижалась к его спине сиськами и была счастлива. А ещё заметила, что его дубинка снова приняла горизонтальное положение и требует продолжения банкета. Как опытная искусительница, она потёрлась подстриженной пиздой о папину ногу, а руки сползли вниз и ухватили мёртвой хваткой большие, мохнатые яйца.

— Инга, — только и успел простонать он, как она развернулась к хую спиной и встала в классическую позу «раком».

— Папуля, я хочу в популю, — тоном капризной девочки промурлыкала она и, стоя к папе спиной, представила его обалдевшее лицо, улыбнулась, зацепила на полочке гель для душа и передала ему.

Кстати, она обожала анальный секс. Это, наверное, потому что первый опыт был с очень опытным партнёром, который сделал всё настолько аккуратно, настолько осторожно, что неприятных ощущений у неё было по минимуму, а в оконцовке она даже умудрилась получить оргазм, натирая свою щёлочку. С тех пор прошло уж много лет, как говорится, но анал она практиковала постоянно.

Она почувствовала папины пальцы, смазывающие нутро её кишки гелем, и следом за ними начал протискиваться его классный хуй. Папа тоже был нежным: сначала осторожно и медленно вставил головку, замер, чтобы жопа к ней привыкла (размер у папы не огромный, но очень даже), затем стал проталкивать сам ствол, и началась игра в паровозики. Она положила пальчики на клитор и одновременно делала два полезных дела: подмахивала папе и теребила свой чувственный кусочек плоти. Оргазм не заставил себя ждать, накрыл так сильно, что подкосились ноги, и она стала заваливаться, но папочка поддержал её за полужопия, стал вколачивать член с бешеной скоростью и быстро кончил, сделав ей мощную клизму "литра на два спермы".

Они снова помыли друг друга, добрались до кровати, а перед тем, как накрыться одеялом сна, папа сказал ей слова, которые она так ждала:

— Зайка, жить тебе в том гадюшнике нельзя, так что давай, перебирайся ко мне, только мамане скажешь, что съезжаешь в общежитие.

Она взвизгнула, бухнулась на него всем своим телом и стала бешено целовать в щёки, губы, плечи, опять расплакалась и только шептала:

— Я люблю тебя, я люблю тебя…

— Я тебя тоже очень люблю, — подвёл итог папа.

Они крепко обнялись, и она мигом уснула, положив голову ему на грудь.

Утром, проснувшись голенькая рядом с папой, она не испытывала ни малейших угрызений совести. Надеюсь, что папочка тоже. Но нужно было проверить, и вот её руки добрались до спящего мирным сном писюгана и осторожными, поступательными движениями начали его будить.

— Дочь, — с укоризной выдал папа, открыв глаза, но больше ничего не успел, так как она запечатала ему рот своими губами, а потом ими же обхватила мягкий ствол, наяривая языком по залупе.

Но чесался-то не её рот, а её писька, и потому вскоре папин член вошёл в самую куку-наку, раздвигая её пополам. У неё была одна хреновая привычка: когда человек ей нравился, когда в сексе полная гармония, она кончала очень быстро. Вот и сейчас, почувствовав приближение взрыва, она соскочила с папиного ствола и взяла его снова в рот. Кончали они одновременно. Её корёжило, но тем не менее она проглотила весь папин сок до капельки. Затем был душ, со взаимными поцелуями, но не более. Обняв её, папа говорил:

— Мы с тобой сошли с ума! Что будет, когда ты сюда переедешь?

Она ответила незатейливо:

— У тебя будет ежедневный качественный секс, будет завтрак и ужин, и рядом — любимая дочь.

Переезд занял всего один день. Инга собрала свои вещи в две сумки — нехитрое имущество студентки: джинсы, футболки, пара платьев, учебники, ноутбук. Всё, что осталось от жизни в бирюлёвской «хрущёвке», уместилось в багажник папиной машины. Мать даже не вышла из комнаты, когда Инга забирала вещи. Только крикнула из-за двери, чтобы: «эта дрянь не забыла ключи от квартиры». Геша, её сожитель, сидел на кухне с бутылкой пива и делал вид, что его это не касается. Инга прошла мимо него, не удостоив взглядом, и хлопнула входной дверью так, что задребезжала посуда в шкафу.

— Всё, — сказала она, садясь в машину, — свобода.

Папа молча завёл двигатель и вырулил со двора. Он не сказал ни слова осуждения, не спросил, как прошло прощание. Просто вёл машину, поглядывая на дорогу, и иногда украдкой смотрел на дочь. Она была спокойна. Даже улыбалась временами.

— Ты как? — спросил он, когда они выехали на трассу.

— Нормально. Даже легче стало. Как будто камень с плеч сбросила.

— Ну и хорошо, заживёшь теперь спокойно. Нужно раньше было мне всё рассказать, нашли бы выход...

Они ехали в Дмитров — в дом отца, который стал для Инги не просто убежищем, а чем-то большим. Она смотрела в окно на проплывающие поля, на дачи, на маленькие деревеньки, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время она ехала не «к кому-то», а «домой». Дом встретил их тишиной и запахом дерева. Папа открыл дверь, пропустил её вперёд и сказал:

— Ну, вот теперь ты здесь живёшь. Комната на втором этаже — твоя. Можешь сделать там всё, что захочешь.

Инга поднялась наверх. Комната была небольшая, но уютная: окно выходило в сад, кровать, стол, шкаф. Она поставила сумки на пол, села на кровать и улыбнулась. Впервые за долгое время у неё было своё пространство. Спустившись вниз, она нашла папу на кухне. Он стоял у плиты и что-то готовил.

— Ты чего? — удивилась она. — Я думала, мы просто перекусим.

— Сегодня особенный день, — ответил он, не оборачиваясь. — Надо отметить.

Инга подошла к нему, обняла сзади, прижалась щекой к его спине.

— Спасибо, пап, за всё спасибо!..

Он на секунду замер, потом накрыл её руки своими.

— Не благодари. Это ты меня спасла, а не я тебя...

Она не поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Отметили скромно, по семейному. Бутылочка хорошего вина, под простенькое жаркое о овощи. Полюбовная беседа, плавно перетекла в бурный, умопомрачительный секс. Заснули ближе к полуночи. Уставшие, но очень довольные и удовлетворённые.

Жизнь наладилась быстро. Инга перевелась на дневное отделение, но с расписанием ей повезло — пары начинались поздно, так что она успевала и выспаться, и помочь отцу по дому. Папа уходил на работу рано, возвращался к вечеру, и они ужинали вместе, как настоящая семья. Инга готовила — не то чтобы хорошо, но с душой. Она научилась у бабушки печь пироги, варить борщ, делать салаты. Папа ел и хвалил, а она смотрела на него и думала, как же ей повезло. И какая мать-лохушка, не удержала такого мужика! Ей хотелось заботиться о нём — не потому, что он просил, а потому, что она сама этого хотела.

Днём, когда папа был на работе, она оставалась одна. Иногда ездила в институт, иногда встречалась с Ольгой или Машкой. Но каждый раз, возвращаясь домой, чувствовала, как внутри что-то теплеет. Она знала, что её ждут. А ночи... Ночи были их тайной. Они не обсуждали то, что произошло в первый раз. Не потому, что стыдились — просто не находили нужных слов. Но когда наступала темнота, и дом затихал, они снова оказывались рядом. Инга приходила к папе в спальню, ложилась рядом, и всё повторялось. Только теперь это было не отчаянно, не на грани, а медленно, нежно, с чувством. Они не говорили о будущем. Они просто жили настоящим. И это настоящее было сладким. Очень сладким, для обоих.

Однажды Инга проснулась посреди ночи от того, что папа во сне прижался к ней сильнее. Его рука лежала на её животе, а его дыхание касалось её шеи. Она лежала не двигаясь, чувствуя, как его тепло разливается по всему телу. Она повернулась к нему лицом. В полумраке она видела его черты — лоб, брови, губы. Он был красив. Она всегда это знала, но теперь видела по-другому. Она провела пальцами по его щеке, потом по губам. Он открыл глаза.

— Ты чего не спишь? — спросил он тихо.

— Думаю.

— О чём?

— О тебе. О нас... О том, что теперь всё будет по-другому.

Он помолчал.

— Ты жалеешь? — пытаясь отмахнуться ото сна, спросил отец.

— Нет, — ответила она, не задумываясь. — Ни капли.

Инга наклонилась и поцеловала его — сначала в губы, потом в шею, потом ниже. Она целовала его грудь, живот, спускаясь всё ниже, пока её губы не коснулись его члена. Она взяла его в рот и начала медленно сосать, чувствуя, как он набухает и твердеет. Папа застонал и запустил пальцы в её волосы. Она продолжала, наращивая темп, и вскоре он уже не выдерживал — приподнял её и уложил на спину. Он целовал её шею, грудь, живот, спускался всё ниже. Когда его язык коснулся её клитора, она выгнулась и вцепилась в простыню.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся, ещё.

Он ласкал её языком долго, пока она не кончила — с криком, вцепившись в его волосы. А потом он вошёл в неё — медленно, глубоко. Она обхватила его ногами, прижимая к себе, и они двигались в такт, не торопясь, как будто у них была вечность впереди.

— Я хочу тебя всегда, — прошептала она.

— И я тебя, и теперь жизни не представляю без тебя, — ответил он.

Они кончили вместе — он глубоко внутри неё, она, выгнувшись, прикусив губу. А потом долго лежали, не разжимая объятий. Инга положила голову ему на грудь — слушала, как бьётся его сердце. И думала о том, что никогда не была так счастлива.

Дни шли своим чередом. Инга училась, папа работал. Они ужинали вместе, смотрели фильмы, иногда ездили гулять — в лес, на реку, в соседние городки. Однажды папа взял её с собой на стройку — показать, чем занимается. Она ходила за ним по этажам, смотрела, как он командует рабочими, и чувствовала гордость. Он был сильным, уверенным, уважаемым. И только её! Вечерами они часто сидели на веранде, пили чай или вино, смотрели на закат. Инга рассказывала ему о своих делах, он — о своих. Они смеялись, спорили, молчали. И каждую ночь повторялось одно и то же — тишина, темнота, и они вдвоём на большой кровати.

Инга заметила, что стала больше следить за собой. Она покупала красивое бельё, делала маникюр, укладывала волосы. Ей хотелось быть красивой для него. И отец это замечал — смотрел на неё дольше, чем обычно, целовал чаще, обнимал крепче. Однажды она спросила:

— Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет дальше?

Он помолчал какое то время.

— Думаю. Но не хочу загадывать. Сейчас хорошо — и пусть так будет.

— А если кто-то узнает?

— Никто не узнает. Мы осторожны. А если и узнают — пусть попробуют нас разлучить.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

— Ты лучший, на всём свете пап. Я тебя никогда не отпущу.

— И не надо, — ответил он.

Так в любви и ласке, и полной гармонии они прожили три года. Инга окончила институт и Виктор Сергеич устроил её к себе, в их строительную компанию, помощником специалиста по подбору кадров. Им можно было позавидовать, если бы они для окружающих были семейной парой... Всегда вместе и видно их тёплые родственные отношения. Но их реальной жизни, и их греховной тайны не знал никто. Всё изменилось в один из сентябрьских дней. Инга проснулась от тошноты. Она едва успела добежать до ванной, как её вырвало. Она стояла над раковиной, держась за холодный кафель, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове мелькнуло: «Не может быть, не так быстро»... Но она уже знала. Она считала дни, считала ночи, и всё сходилось.

Она поехала в аптеку, купила тест, сделала дома, сама. Две полоски. Она сидела на краю ванны, смотрела на них и не знала, что чувствует. Страх. Радость. Растерянность. Всё сразу. Три месяца назад, она в тайне от отца, удалила спираль... Вечером, когда папа вернулся с работы, она ждала его на кухне. Он сразу понял, что-то не так в её взгляде.

— Что случилось, любовь моя?

Она помолчала. Потом взяла его руку и положила на свой живот.

— Я беременна.

Он замер. Лицо его изменилось — сначала шок, потом что-то другое. Он молчал долго, и Инга уже начала бояться, что он скажет что-то, что разобьёт ей сердце.

— Ты уверена? А как же спираль? — спросил он наконец.

— Да. Так иногда бывает... от большой страсти... Тест. Две полоски.

Он сел рядом, взял её за руки.

— И что мы будем делать?

Она посмотрела на него.

— Я не знаю. Но я не хочу делать аборт. Это твой ребёнок. Наш...

Отец опустил голову. Молчал. А потом сказал:

— Это опасно. Врачи, документы, вопросы: "Кто отец, почему ты одна, где муж"...

— Я что-нибудь придумаю, — перебила она. — Скажу, что отец уехал. Что мы расстались. Никто не будет копать. А если и будут — я скажу, что это не их дело.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты правда этого хочешь?

— Да, — ответила она. — Я хочу этого ребёнка. От тебя. И я хочу, чтобы мы были вместе. Все трое.

Отец притянул её к себе и обнял крепко-крепко.

— Тогда так и будет, — сказал он. — Я тебя не оставлю. Никогда.

Беременность протекала спокойно. Инга продолжала работать, это было не тяжело. Папа окружил её заботой: готовил, возил к врачу, покупал витамины. Она чувствовала себя любимой и защищённой. Однажды, когда они лежали в постели, она взяла его руку и положила на свой округлившийся живот.

— Чувствуешь? — спросила она.

— Что?

— Он толкается. Слышишь?

Папа замер, прислушиваясь. И вдруг улыбнулся — широко, по-настоящему.

— Толкается, — сказал он. — Наш ребёнок!

— Наш, — подтвердила она.

Он наклонился и поцеловал её живот, а потом её губы.

— Спасибо тебе, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не испугалась. За то, что осталась.

Она улыбнулась.

— Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось.

Роды прошли в мае. Мальчик родился здоровым — крепкий, громкий, с папиными глазами. Инга держала его на руках и плакала от счастья. Папа стоял рядом и смотрел на них — на сына и на дочь, которые стали для него всем смыслом жизни.

— Как назовём? — спросила она.

— Давай Максимом, — предложил он. — В честь деда моего.

— Максим, — повторила Инга, глядя на малыша. — Хорошее имя.

Они вернулись домой втроём. Папа оборудовал детскую на втором этаже, купил кроватку, коляску, игрушки. Инга кормила малыша, меняла пелёнки, пела колыбельные. А папа работал и приходил домой, чтобы обнять их обоих. Ночи изменились. Теперь они спали втроём — Максим между ними, или в кроватке рядом. Но когда малыш засыпал, Инга всё равно прижималась к папе, и он обнимал её. Они больше не занимались любовью так часто, как раньше — усталость, заботы, малыш. Но когда это случалось, это было ещё нежнее и слаще. Однажды ночью, когда Максим крепко спал, а они отходили от бурного оргазма, Инга прошептала:

— Ты когда-нибудь думаешь о том, что мы будем делать, когда он вырастет? Когда он начнёт спрашивать?

Папа помолчал.

— Думаю. Но это будет потом. Сейчас главное — чтобы он был счастлив. А остальное... Мы справимся.

Она поцеловала его в плечо.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. И его, нашего сыночка. Вы — моя семья.

Они лежали молча, слушая дыхание сына. За окном шёл дождь, и в доме было тепло и уютно. Инга закрыла глаза и подумала, что никогда не была так счастлива.

Эпилог

Прошло ещё три года. Максим подрос и стал похож на отца ещё больше. Инга сменила сферу деятельности. Теперь она работала на дому — шила на заказ, делала выкройки. Папа продолжал строить, и его фирма расширялась. Они жили в том же доме в Дмитрове, и никто до сих пор, не знал их тайны. Мать Инги иногда звонила — пьяная, с претензиями. Инга отвечала вежливо, но коротко. Она не хотела возвращаться в прошлое. Её прошлое теперь было здесь — в этом доме, с этими двумя, самыми любимыми людьми. Иногда, глядя на Максима, она думала о том, что когда-нибудь ему придётся узнать правду. Но это будет не сейчас. Сейчас он просто ребёнок, который любит своих родителей. А они любят его. И друг друга...

Однажды вечером, когда Максим заснул, они сидели на веранде и смотрели на закат. Инга взяла Виктора за руку.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— За что?

— За то, что не испугался. За то, что не отвернулся. За то, что ты — это ты.

Он улыбнулся и поцеловал её в лоб, потом в губы.

— Я люблю тебя, доченька. Ты моё счастье!

— И я тебя, папуля.

Они сидели молча, глядя на то, как солнце опускается за горизонт. И в этом моменте было всё — любовь, тайна, тепло и жизнь, которая продолжается.

Конец.

1066   65 33488  267   2  +10 [14]