После того вечера с кортиком Женька ходил как зачарованный. Он приходил в школу раньше всех, ждал Ванду у подъезда, носил её сумку, выполнял любое поручение — сбегать за мороженым, принести книгу из библиотеки, подождать её у кабинета музыки, пока она занималась с преподавателем. Мальчишки в классе уже перестали смеяться. Кто-то завидовал, кто-то крутил пальцем у виска, но Женька не замечал ничего. У него была королева. А он был её рыцарем. И рабом.

А Ванда смотрела на него и вспоминала Мурманск. Вадима. Того самого мальчика, который держал её за стремя и целовал сапожок. Он был старше, красивый, с серыми глазами и упрямым подбородком. Он носил ей цветы, писал стихи — неуклюжие, но искренние, — и однажды зимой, когда они шли по заснеженной улице, встал на колени прямо в сугроб и поцеловал её валенки. Она засмеялась тогда, а он сказал: «Смейся. Я всё равно буду твоим рыцарем».

Ей было шестнадцать. Ему — восемнадцать. Он был первым, кто говорил ей такие слова. Первым, кто смотрел на неё так, будто она — богиня. И она влюбилась. По-настоящему, до головокружения. Она позволяла ему всё. Он был страстным и нежным одновременно — целовал её руки, плечи, шею, шептал на ухо, что умрёт без неё. А потом они оказались у него дома, когда родителей не было, и... она позволила ему овладеть ею. Это было больно и сладко одновременно. Он держал её за руки, смотрел в глаза и говорил: «Ты моя королева. Я твой навсегда».

А через полгода он уехал в Питер. Поступил в университет. Сначала звонил — каждый день, потом через день, потом раз в неделю. А потом перестал. Она звонила сама. Он сбрасывал. Писала — он не отвечал. Однажды она дозвонилась, и он сказал: «Ванда, прости. Я встретил другую. Ты была... ты была прекрасна. Но это было детство. Пора взрослеть».

Она положила трубку и долго сидела на полу в своей комнате, обхватив колени руками. Вот так. Рыцарь воспользовался прекрасной дамой — и бросил. Оказалось, что все его клятвы, все его колени, все поцелуи сапожек — обман, пустой звук. Он получил то, что хотел, и ушёл.

С тех пор Ванда решила: больше никаких рыцарей в её постели. Только у ног. Только на коленях. Пусть парень сходит с ума. Пусть думает, что близок к ней. Но она будет держать его на коротком поводке. И в любой момент сможет бросить сама — раньше, чем он.

Женька ей нравился. Даже очень. Он был красивый — тёмные волосы, голубые глаза, красивая линия губ. Немного робкий, застенчивый, но при этом хорошо развит физически. Она знала, что он занимается плаванием — видела его на городском пляже летом, когда он ещё не знал, что она смотрит. Широкие плечи, узкая талия, сильные ноги. На него заглядывались девчонки из старших классов. Но он смотрел только на неё. И это было приятно.

Но близости с ним она пока не хотела. Не потому, что он ей не нравился. А потому, что боялась. Боялась снова оказаться в той комнате, на полу, с телефонной трубкой в руке. Боялась, что и он однажды скажет: «Прости, я встретил другую». Нет. Пусть лучше он будет у её ног. Пусть целует её руки. Пусть целует её ноги. Пусть стоит на коленях. Пусть смотрит снизу вверх. Но не больше. Только руки и ноги. И, может быть, туфли.

В субботу они пошли на конюшню. За городом, среди холмов, стояла старая ферма, переделанная под конюшню. Ванда договорилась с хозяином — седым татарином по имени Ильдар — и теперь стояла у денника, гладя гнедую кобылу по кличке Ласточка. Женька стоял рядом, держал её сумку и смотрел.

— Красивая, — сказал он.

— Это не просто красивая. Это умная. Она чувствует всадника. Если сядет дурак — сбросит. Если сядет настоящий — пойдёт как по маслу.

Ванда взяла седло, оседлала лошадь сама — Женька хотел помочь, но она только покачала головой. Потом вывела Ласточку во двор. На ней были бриджи, высокие сапоги для верховой езды и белая рубашка. Женька смотрел на неё и чувствовал, как пересыхает в горле.

— Держи стремя, — сказала Ванда.

Женька подошёл. Взялся за стремя — железную дужку, свисавшую с седла. Ванда поставила ногу в сапоге в стремя, взялась за луку и легко, одним движением, взлетела в седло. Женька так и остался стоять с протянутой рукой.

— Молодец, — сказала она сверху. — Теперь иди рядом.

Она тронула поводья, и Ласточка пошла шагом. Женька пошёл рядом. По пыльной дороге, под солнцем, рядом с лошадью. Он держал стремя — точнее, держался за него, потому что Ванда убрала ногу, — и смотрел на её сапог. Чёрный, блестящий, с маленькой шпорой. Ему хотелось поцеловать этот сапог. Прямо сейчас. На ходу. Но он не смел.

Они проехали так с полчаса. Ванда иногда пускала лошадь рысью, и Женьке приходилось почти бежать. Он не жаловался. Потом она остановилась у старого дуба, спешилась — Женька снова держал стремя — и села на траву. Женька сел рядом. Точнее, на колени — она не сказала «сядь», она просто похлопала по земле рядом с собой, и он понял, что это место у её ног.

— Устал? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Это ничего. Рыцарь должен уставать. Это часть служения.

Она вытянула ногу и посмотрела на свой сапог.

— Поцелуй.

Женька наклонился. Прикоснулся губами к носку сапога. Потом к подъёму. Потом к щиколотке — там, где кожа сапога переходила в голенище. Ванда смотрела на него сверху.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь второй.

Он поцеловал второй сапог. Медленно, почтительно. Ванда откинулась на траву, подставила лицо солнцу и закрыла глаза.

— Женька, — сказала она.

— Да?

— Ты знаешь, что было в Мурманске?

— Ты рассказывала. Мальчик. Вадим.

— Да. Вадим. — Она помолчала. — Он был первым. Первым, кто встал передо мной на колени. Первым, кто поцеловал мой сапог. Первым, кто... — она запнулась, — кто получил всё. И первым, кто бросил.

Женька слушал. Он лежал у её ног, положив голову на траву, и смотрел на неё снизу вверх.

— Я больше не хочу, чтобы меня бросали, — сказала Ванда. — Поэтому теперь всё будет по-другому. Ты будешь моим рыцарем. Будешь целовать мне руки. Будешь целовать мне ноги. Будешь стоять на коленях. Будешь делать всё, что я скажу. Но близко я тебя не подпущу. Понял?

— Понял.

— Скажи.

— Ты не подпустишь меня близко. Я буду целовать тебе руки и ноги. И стоять на коленях.

— И туфли, — сказала Ванда. — Забыл?

— И туфли.

Она засмеялась. Открыла глаза, повернула голову и посмотрела на него.

— Молодец. Умный мальчик. Будешь страдать — и это хорошо. Страдание очищает. А я буду смотреть, как ты страдаешь. И, может быть, когда-нибудь... — она не договорила. — Ладно. Пошли. Ласточку надо расседлать.

Она встала. Женька поднялся следом. Отряхнул колени. Взял её за руку и поцеловал — быстро, украдкой. Ванда не отняла руку. Только улыбнулась.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Мой.

Они пошли к конюшне. Солнце клонилось к закату, и тени от холмов становились длинными. Женька шёл рядом, держал её за руку и думал о том, что она рассказала. О Вадиме. О том, как он её бросил. И о том, что она теперь никогда не подпустит его близко.

Он не знал, радоваться этому или печалиться. Но одно он знал точно: он согласен. На всё. На страдание. Потому что быть у её ног — даже если никогда не будет ничего больше — уже счастье.

***

Ванда быстро поняла, что рыцарь — это не только тот, кто носит сумку и целует ноги. Рыцарь — это ещё и тот, кто может быть полезен по хозяйству. Особенно если этот рыцарь влюблён и готов на всё.

В ту субботу её мама, Елена Сергеевна, сказала за завтраком:

— Ванда, сегодня надо убраться. Я весь день на репетиции, отец в части. Пыль везде, полы немытые, ковры не пылесосили неделю. Сделай, пожалуйста.

Ванда кивнула. А через полчаса позвонила Женьке.

— Приходи. Есть дело.

Он пришёл через двадцать минут — запыхавшийся, с влажными после душа волосами, в чистой футболке. Ванда открыла дверь и оглядела его с головы до ног.

— Быстро. Хорошо.

— Что случилось?

— Ничего. Просто уборка. — Она повела рукой, обводя квартиру. — Ты умеешь вытирать пыль?

— Ну... умею.

— А полы мыть?

— Умею.

— А пылесосить?

— Тоже умею.

— Отлично. — Ванда улыбнулась. — Тогда начнём. Тряпки в ванной, под раковиной. Пылесос в кладовке, вон там. Ведро тоже в ванной. Всё понял?

— Понял.

— Тогда вперёд. Я буду проверять.

Она села на диван с книгой — той самой, из библиотеки, про куртуазную любовь, — и открыла её на закладке. Женька пошёл в ванную, нашёл тряпки, ведро, набрал воды. Потом вернулся в гостиную и начал вытирать пыль с полок. Ванда читала. Иногда она поднимала глаза и смотрела на него — молча, внимательно, как надзиратель. Женька старался. Он вытирал каждую полку, каждый корешок книги, каждую фотографию. Потом перешёл в спальню — там было две кровати, её и родителей, — и вытер подоконники, тумбочки, шкаф.

— Хорошо, — сказала Ванда, когда он закончил с пылью. — Теперь полы.

Женька вымыл полы во всей квартире — в гостиной, в спальне, в коридоре, на кухне. Ванда ходила за ним и смотрела. Один раз она сказала:

— Тут плохо. Перемой.

Он перемыл. Она кивнула.

Потом был пылесос. Женька пылесосил ковры в гостиной и в спальне, диван, кресла. Ванда сидела на подоконнике и болтала ногами — босиком, конечно, — и смотрела на него. Ей нравилось смотреть, как он работает. Как напрягаются мышцы на его руках. Как он вытирает пот со лба. Как он смотрит на неё — преданно, снизу вверх, даже когда стоит в полный рост.

Когда с уборкой было покончено, Ванда сказала:

— Молодец. Но это ещё не всё.

— Что ещё?

— Обувь. — Она спрыгнула с подоконника. — В коридоре, в шкафу. Вся женская обувь. Моя и мамина. Надо перемыть.

Женька посмотрел в сторону коридора. Там стоял большой обувной шкаф — тёмный, с двумя дверцами. Он открыл его и замер. Полки были заставлены туфлями, босоножками, сапогами, балетками. Всё это было аккуратно расставлено, но покрыто тонким слоем пыли.

— Все? — спросил он.

— Все, — сказала Ванда. — Начинай.

Она принесла ему таз с тёплой водой, тряпку и мягкую щётку. Женька сел на пол перед шкафом, скрестив ноги. Взял первую пару — мамины туфли на низком каблуке, тёмно-синие. Начал протирать. Ванда села рядом, на пуфик, и стала наблюдать.

— Знаешь, почему важно чтобы мужчина мыл обувь? — спросила она.

— Почему?

— Потому что обувь — это самое низкое, что есть у человека. Она всегда внизу. На полу. В грязи. И когда ты моешь её, ты как будто касаешься этой грязи. Но делаешь это ради меня. Ради моей красоты. Понимаешь?

Женька кивнул. Он не до конца понимал, но ему нравилось слушать её голос. Он мыл туфли одну за другой. Мамины — аккуратные, на низком каблуке, почти все тёмных цветов. Потом перешёл к обуви Ванды. Её обувь была другой — туфли на каблуках, изящные босоножки с ремешками, балетки с бантиками. Он мыл их медленно, почти благоговейно. Каждую туфельку держал в руках, как что-то драгоценное. Протирал подошву, каблук, носок. Ванда смотрела.

— Эту пару — особенно тщательно, — сказала она, протягивая ему чёрные лакированные туфли на высоком каблуке. — Я их надевала на вечеринку в Мурманске. С них всё началось.

— Что началось?

— Вадим. Он в тот вечер встал передо мной на колени и поцеловал эти туфли. Прямо на танцполе. Все смотрели. А он не стеснялся.

Женька взял туфли. Они были красивые — блестящие, с острым носом и тонкой шпилькой. Он протёр их особенно тщательно. Потом поцеловал каждую — в носок. Ванда засмеялась.

— Хорошо. Теперь сапоги.

Сапоги были тяжёлые — осенние, на толстой подошве. Женька мыл их долго. Потом были босоножки — летние, лёгкие, с множеством ремешков. Потом балетки. Потом ещё одна пара туфель. Потом кроссовки — мамины, для прогулок.

Когда он закончил, все полки были вымыты, обувь расставлена, таз с водой вылит. Женька сидел на полу, уставший, но довольный. Ванда встала, подошла к нему и положила руку на голову.

— Молодец, — сказала она. — Ты хороший слуга.

— Слуга? — переспросил Женька.

— Да. Рыцарь — это слуга. А ты — мой слуга. Домашний. Понимаешь?

— Понимаю.

— Скажи.

— Я твой слуга. Домашний.

— И что ты делаешь?

— Убираю. Мою полы. Вытираю пыль. Мою обувь.

— Чью обувь?

— Твою. И твоей мамы.

— И?

— И целую её. Твою обувь. И твои ноги.

Ванда улыбнулась.

— Умный мальчик. А теперь встань на колени.

Женька встал на колени. Она протянула ему ногу — босую, тёплую, с аккуратными пальцами. Он поцеловал. Сначала одну, потом другую. Медленно, не торопясь. Ванда смотрела на него сверху.

— Хорошо. Теперь можешь идти. Завтра — в школу. Не опаздывай.

Он встал, взял свою футболку — она лежала на пуфике, — и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Ванда.

— Что?

— Спасибо.

Она приподняла бровь.

— За что?

— За то, что позволила. Мыть обувь. И целовать. Это... это лучшее, что со мной было.

Ванда засмеялась.

— Иди, дурачок. Завтра ещё придёшь. Мама скажет, что надо помыть окна.

Женька вышел на улицу. Солнце уже село, но было тепло. Он шёл домой и улыбался. Руки пахли мылом и обувным кремом. Губы помнили прикосновение к её коже. Он был слугой. Домашним слугой. И это было счастье.

Дома мама спросила:

— Ты где был?

— У Мишки. Геометрию учили.

— А чего руки в креме?

— Ботинки чистил.

— Молодец. Хоть что-то полезное делаешь.

Женька ушёл в свою комнату. Лёг на кровать. Закрыл глаза. И снова, и снова вспоминал, как держал в руках её чёрные лакированные туфли. Как целовал их. Как она смотрела на него сверху. Завтра он снова пойдёт к ней. Будет мыть окна. А потом, может быть, — её сапоги. Или балетки. Или туфли. И это будет прекрасно.

***

В школе Ванда держалась так, будто школа — это её королевство, а она — королева. Она не повышала голоса, не устраивала сцен, не спорила. Она просто говорила — и всё делалось так, как она сказала. Учителя её любили — она была умной, начитанной, всегда готовой к уроку. Одноклассники её уважали — или боялись. Но больше всего её боялись мальчишки из старших классов, потому что рядом с ней всегда был Женька.

Женька ходил за ней по пятам. На переменах он стоял у её парты или ждал в коридоре, пока она выйдет из кабинета. Он носил её сумку, подавал ей куртку, приносил из столовой чай — она пила только зелёный, без сахара. Он делал это не потому, что она просила. Он делал это потому, что знал: она ждёт. А если она ждёт — надо делать.

Ванда распоряжалась им при всех. Громко, спокойно, не стесняясь.

— Женька, принеси мне воды.

— Женька, подай дневник.

— Женька, сходи в библиотеку, я забыла книгу.

— Женька, проводи меня до кабинета химии.

Он вставал и шёл. Каждый раз. Мальчишки в классе сначала посмеивались, потом привыкли. А потом начали завидовать. Потому что Ванда была красивая — очень красивая. Черноволосая, с тонкими чертами лица, с длинными ресницами и гордой осанкой. Она ходила по коридорам как королева — не спеша, глядя прямо перед собой. И все знали: если ты не нужен ей — она тебя не замечает. Она была ровна и холодна со всеми. Ни с кем не заигрывала, не улыбалась лишний раз, не поддерживала пустых разговоров. «Привет» — и всё. Никаких «как дела», никаких «что делаешь после школы».

Конечно, находились смельчаки. Старшеклассники, которые думали, что могут «подкатить» к новенькой красавице. Первым был Костя из одиннадцатого — высокий, широкоплечий, с наглой улыбкой. Он подошёл к Ванде в столовой, когда она сидела одна за столиком, и сказал:

— Слушай, красавица. Пойдём в кино? Я угощаю.

Ванда подняла на него глаза. Посмотрела долго, внимательно. Потом сказала:

— Женька.

Женька сидел за соседним столиком. Он встал и подошёл.

— Что?

— Этот молодой человек хочет пойти со мной в кино. Я не хочу. Объясни ему.

Женька посмотрел на Костю. Костя был выше его на полголовы и тяжелее килограммов на десять. Но Женька не отступил. Он просто встал между ним и Вандой и сказал:

— Ты слышал. Она не хочет.

Костя засмеялся.

— А ты кто такой? Муж?

— Я её рыцарь. И если ты не уйдёшь, я тебя унесу.

Костя посмотрел на него. Потом на Ванду. Потом снова на Женьку. И — ушёл. Может быть, потому что Женька был спортсмен. Может быть, потому что в его глазах было что-то такое, что не располагало к спорам. А может, просто не хотел связываться.

Ванда посмотрела на Женьку. И — на глазах у всей столовой — протянула ему руку. Он наклонился и поцеловал. Долго, почтительно. Девчонки за соседними столиками зашептались. Кто-то вздохнул. Кто-то сказал: «Вот это да...» Ванда улыбнулась — одними губами — и сказала:

— Молодец. Садись.

Он сел. Она вернулась к своему чаю. Больше никто в тот день к ней не подходил.

Через неделю был другой случай. Мальчишка из девятого «Б» — Пашка, рыжий, конопатый, с вечно сбитыми коленками, — решил произвести впечатление. Он подошёл к Ванде на перемене и протянул ей шоколадку.

— Это тебе.

Ванда посмотрела на шоколадку. Потом на Пашку. Потом сказала:

— Женька.

Женька вышел из-за её спины — он всегда был рядом, как тень. Пашка попятился.

— Я... я просто...

— Она не берёт, — сказал Женька.

— А ты кто? — Пашка попытался храбриться, но голос дрогнул.

— Я тот, кто тебя проводит до класса, если ты не уйдёшь.

Пашка ушёл. Ванда даже не обернулась.

Так было всегда. Если кто-то вёл себя с ней слишком дерзко — а дерзостью считалось всё, что выходило за рамки «здравствуйте» и «до свидания», — на его пути вставал Женька. Он не дрался. Он просто стоял. Но стоял так, что желание спорить пропадало. Пловец, не боксёр, не борец — но мускулатура у него была такая, что рубашка на плечах трещала. Девчонки это замечали. Мальчишки — тоже.

После каждого такого случая Ванда благодарила его. Один раз — при всех, прямо в коридоре, после того как Женька отогнал от неё двух старшеклассников, которые хотели «поговорить». Она повернулась к нему, подняла руку — медленно, чтобы все видели, — и сказала:

— Спасибо, мой рыцарь.

Женька наклонился и поцеловал её руку. В коридоре стало тихо. Потом кто-то присвистнул. Кто-то засмеялся. Но большинство просто смотрели. И завидовали.

Девчонки завидовали особенно. Лена Кузнецова, отличница, которая всегда считала себя первой красавицей класса, стояла у окна и смотрела на них с плохо скрываемой досадой.

— Ну и повезло же Ванде, — сказала она подруге. — Такой парень. И на всё готов.

— Ага, — согласилась подруга. — А он ей даже ноги целует. Я видела. На набережной.

— Врёшь!

— Не вру. Прямо на пирсе. Она сидела, а он целовал. Обе ноги. По очереди.

Лена вздохнула.

— Где таких берут?

— С Мурманска выписывают выписывают, — сказала подруга.

— Не Женька наш, местный...

Они засмеялись. Но в их смехе слышалась зависть. Потому что у них не было такого Женьки. У них не было рыцаря. У них были обычные мальчишки — глупые, самолюбивые, которые считали, что не годится парню бегать за девушкой, она должна бегать за ними. А Ванда — ничего не делала. Просто была. И Женька сам шёл за ней. Сам нёс сумку. Сам целовал руки. Сам вставал на колени.

Ванда знала, что о ней говорят. Знала, что завидуют. Знала, что Женьку считают дурачком — или счастливчиком, в зависимости от того, кто смотрел. Ей было всё равно. Она шла по коридору, и Женька шёл рядом. Она садилась за парту, и он садился рядом. Она говорила — и он делал.

Однажды после уроков, когда они шли домой, Женька спросил:

— Ванда.

— Что?

— А почему ты выбрала меня? Ну... тогда, в первый день. Почему села рядом со мной?

Она остановилась. Посмотрела на него. Потом сказала:

— Потому что ты сидел один. И смотрел на меня так, будто я — что-то особенное. Мне это понравилось.

— И всё?

— И всё. — Она пошла дальше. — А ещё потому, что у тебя широкие плечи. Мне нравятся широкие плечи.

Женька улыбнулся. Он не знал, что на это сказать. Он просто пошёл дальше — рядом с ней, держа её сумку. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Быть её рыцарем. Её слугой. И знать, что она выбрала его. Из всех.

***

В конце декабря Ванда сказала Женьке:

— Я уезжаю на новогодние каникулы в Питер. К бабушке. Вернусь после седьмого.

Женька кивнул. Он привык, что она говорит — а он слушает. Но внутри что-то сжалось. Питер. Тот самый город, куда уехал Вадим. Он хотел спросить, увидит ли она его, но не посмел. Только спросил:

— Ты будешь звонить?

— Может быть, — сказала Ванда. — Если будет время.

Она уехала двадцать восьмого. Поезд, плацкарт, двое суток. Женька провожал её на вокзале. Она протянула ему руку — на глазах у проводницы, у каких-то бабушек с сумками, у мальчишки с телефоном. Он встал на колено прямо на перроне и поцеловал. Ванда улыбнулась.

— Молодец. Не скучай.

Поезд тронулся. Женька стоял и смотрел, пока вагон не исчез. Потом пошёл домой. На душе было пусто.

А Ванда ехала и думала. О Питере. О бабушке. И — о Вадиме. Она знала, что он учится в университете, на историческом. Знала, что живёт в общежитии. Знала, что у него была девушка — какая-то Лера, с которой он познакомился на первом курсе. Ванда видела её фотографии в соцсетях. Красивая. Длинные светлые волосы. Смеётся на всех снимках. Ванда смотрела на эти фотографии и чувствовала, как в груди закипает что-то тёмное. Она не писала Вадиму. Не звонила. Но она знала: если они встретятся — всё будет по-другому. Она не будет той девочкой из Мурманска, которая сидела на полу с телефоном в руке. Она будет другой. Взрослой. Холодной. И он это поймёт.

Питер встретил её серым небом и мокрым снегом. Бабушка жила на Петроградской стороне, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Ванда ходила по улицам, дышала сырым воздухом, смотрела на каналы, на мосты, на людей. И ждала. Она сама не знала, чего именно. Но что-то должно было случиться.

Это случилось тридцатого декабря. Она шла по Невскому — просто так, без цели, — и вдруг увидела его. Вадим стоял у витрины книжного магазина, в чёрной куртке и серой шапке, и листал какую-то книгу. Он был один. Она остановилась. Сердце забилось где-то в горле. Она хотела развернуться и уйти. Но не ушла.

Он поднял голову. Увидел её. И — узнал.

— Ванда? — сказал он. Голос был тот же — низкий, с лёгкой хрипотцой. — Ты... ты что здесь делаешь?

— К бабушке приехала. На праздники.

— Надо же. — Он улыбнулся. — А я тебя не сразу узнал. Ты... изменилась.

— В лучшую сторону?

— В лучшую, — сказал он. — Точно в лучшую.

Они пошли в кафе. Сидели, пили кофе, говорили. Вадим рассказал, что расстался с Лерой — «не сошлись характерами». Ванда кивала. Она не сказала про Женьку. Не сказала, что у неё есть рыцарь. Не сказала, что она теперь другая. Она просто смотрела на него — на его руки, на его губы, на то, как он держит чашку. И вспоминала. Всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово.

— Я скучал, — сказал он вдруг. — По тебе.

— Врёшь.

— Не вру. — Он посмотрел ей в глаза. — Я был дураком. Я не должен был так с тобой. Просто... я испугался. Ты была слишком... настоящая.

— А сейчас?

— А сейчас я понимаю, что таких, как ты, больше нет. — Он накрыл её ладонь своей. — Ванда. Можно я тебя поцелую?

Она не ответила. Она просто наклонилась к нему. И он поцеловал её. Прямо там, в кафе, при всех. И она почувствовала, как всё, что она строила в себе последние полтора года — холод, дистанция, власть, — рушится. Как карточный домик.

В тот же вечер она оказалась у него в общежитии. В комнате на четверых, но соседи уехали на каникулы. Узкая кровать, тумбочка с книгами, лампа с абажуром. Он закрыл дверь на ключ. Повернулся к ней. И она — Ванда Стефанович, королева школы, та, перед которой стояли на коленях, — сама опустилась на колени. Прямо там, на старом линолеуме. И расстегнула ему ремень. Он смотрел на неё сверху. И она смотрела на него снизу. Как рабыня. Как служанка. Как та, кто хочет унизиться — чтобы потом, там, дома, подняться выше.

— Ты уверена? — спросил он.

— Замолчи, — сказала она. — Просто молчи.

И он молчал. А она делала то, что делала. Долго. Страстно. Так, как никогда не делала ни с кем. Потому что здесь, в Питере, в этой тесной комнате, она была не королевой. Она была рабыней. И ей это нравилось. Нравилось чувствовать себя униженной. Нравилось стоять на коленях. Нравилось, что он смотрит на неё сверху — так, как смотрел на него Женька. И она понимала: чем сильнее она унизится здесь, тем выше поднимется там. В Евпатории. Над своим верным рыцарем. Над своим рабом. Над своим Женькой.

Они встречались всю неделю. В общежитии, когда соседи уходили. В съёмной квартире, которую он снял на три дня — «на Новый год, чтобы никто не мешал». В парадных — холодных, с гулким эхом, где она снова опускалась на колени прямо на каменный пол. Она не могла остановиться. Она сама не понимала, что с ней происходит. Это было как болезнь. Как зависимость. Она знала, что это неправильно. Знала, что он может снова её бросить. Но не могла. Не могла уехать. Не могла сказать «нет».

А он был нежным. И страстным. И говорил те самые слова, которые она помнила из Мурманска: «Ты моя королева. Я твой навсегда». И она верила. Хотя знала, что верить нельзя.

Первого января они гуляли по пустому Питеру. Улицы были белые от снега, дома — тёмные, с редкими огнями в окнах. Вадим держал её за руку. Она смотрела на него и думала: «Что я делаю?» Но не отпускала руку.

Пятого января она уехала. Он провожал её на Московском вокзале. Обнял, поцеловал в губы — долго, крепко. Сказал:

— Я позвоню. Обещаю.

— Не ври.

— Не вру.

Она села в поезд. Вагон тронулся. Она смотрела в окно, на удаляющийся перрон, на его фигуру — всё меньше и меньше. И думала: «Он не позвонит. И я не позвоню. И это правильно. Это было в последний раз».

Она позвонила Женьке из поезда.

— Женька.

— Да?

— Я еду, приходи на вокзал встречать.

— Хорошо.

— И ещё. Я хочу, чтобы ты целовал мне ноги. Долго. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. До завтра.

Она положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. На своё лицо — красивое, холодное, с тонкими чертами. Улыбнулась. Завтра Женька снова будет у её ног. А Вадим — Вадим остался в Питере. И это правильно. Так и должно быть.