— Ты что, совсем рехнулся? — спросил Колян, навалившись грудью на стойку бара и глядя на Васю с таким выражением, будто тот только что признался в любви к табуретке. — Она же баба. Живая баба. В твоей однушке. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

— Ничем не пахнет, — пожал плечами Вася и отхлебнул сок. — У неё просто нет денег. Она из общежития вылетела, стипендия только через месяц, родители в другом городе. Ну не на вокзале же ей ночевать.

— А почему именно ты? — не унимался Колян. — Она что, всем одногруппникам предлагала?

— Нет, просто я сидел рядом на паре, она спросила, можно ли переночевать пару дней, я сказал "да", и всё.

Колян издал звук, похожий на предсмертный хрип чайника.

— Ты — идиот. Гениальный, клинический идиот. Девушка, которая не даёт никому даже на себя посмотреть, сама просится к тебе домой. Домой! На ночь! В однушку! А ты говоришь "и всё".

— А что там может быть? — удивился Вася. — Диван у меня раскладной, постель я ей дам чистую, буду ходить в футболке. Она же не маньячка, ей просто перекантоваться надо.

— Варя — не маньячка, — медленно, будто объясняя младенцу основы геометрии, проговорил Колян. — Варя — это та самая девушка, которую у нас на курсе никто ни разу не видел в юбке короче колена. Которая краснеет, если кто-то рядом с ней матюгнётся. Которая, блядь, закрывает глаза, когда в кино поцелуй! И ты хочешь, чтобы я поверил, что она просто так припрётся к тебе ночевать?

— Ну, мне-то что с того? Она попросила — я помог.

— Сынок, — Колян положил ему руку на плечо с почти отеческим вздохом, — ты такой добрый, что тебя самого скоро в Красную книгу занесут. Но если она начнёт при тебе переодеваться — ты хоть выйди из комнаты, а? Или отвернись. Или вообще закрой глаза и пой в голос, чтобы не слышать шуршание.

Вася только улыбнулся. Он действительно был добрым до такой степени, что это раздражало даже самых терпеливых. Не в смысле "толстовский герой", а в смысле "мальчик, которого все подкалывают, а он даже не злится, потому что считает, что люди хорошие". И доверчивым — до идиотизма, как считал Колян. И совершенно, абсолютно непошлым. Он мог смотреть на обнажённую статую в музее и обсуждать античную эстетику, не заметив груди. Он мог сидеть с девушкой на лавочке до трёх ночи и говорить про экзамены, даже не подумав обнять. Это не была поза или принцип — это было органичное, искреннее свойство. Он просто так устроен.

Поэтому когда в тот вечер раздался звонок в дверь и на пороге возникла Варя с огромной сумкой и испуганным взглядом косули, он искренне обрадовался.

— Заходи, — сказал Вася, отступая в сторону. — Сумку можешь в коридор поставить. Я там диван уже разложил, бельё свежее постелил.

Варя переступила порог, огляделась. В однушке было тесно, но чисто: книжные полки от пола до потолка, пара фикусов в горшках, на кухне — ни одной грязной тарелки. Она удивлённо моргнула.

— Ты правда всё приготовил? — спросила она тихо.

— А что, должен был купить цветы? — засмеялся Вася. — Просто решил, что тебе будет удобно. Ванная в конце коридора, если надо — полотенца висят. На кухне чайник, можно что угодно заваривать. У меня есть печенье. И варенье.

Варя смотрела на него, как на инопланетянина. Она не привыкла к такой простоте. За месяц в общаге к ней успели пристать трое парней, двое из которых были в отношениях, один — прямо при своей девушке. Она привыкла защищаться, прятаться в толстовках, отвечать резко и холодно. А этот большой парень с глуповатой улыбкой и добрыми глазами встретил её, будто она — просто человек, а не объект. И от этого почему-то стало обидно.

Она зашла в комнату. Диван действительно был разложен, простыня — свежевыглаженная, на подушке — записка: "Если надо, в тумбочке беруши, я иногда храплю. Но это не точно".

Варя фыркнула. Потом снова нахмурилась. Потом скинула рюкзак.

Вася тем временем колдовал на кухне.

— Будешь чай? Или лучше какао? У меня есть, — крикнул он.

— Чай, — ответила она, подходя к дверному проёму. — Спасибо.

Она стояла в тонкой кофточке и джинсах, собранных на бёдрах широким ремнём. Тонкая, с острыми ключицами и большими глазами, в которых застыла какая-то невысказанная мысль. Вася подал ей кружку, их пальцы почти не соприкоснулись — но Варя зачем-то задержала ладонь на секунду дольше положенного. Он ничего не заметил, уже уткнувшись в свою кружку.

— Ты очень добрый, — сказала она вдруг.

— Ага, мне это говорят, — отмахнулся он. — Ты не стесняйся, у меня тут всё по-простому. Если хочешь в душ — я могу подождать в коридоре или на кухню уйти.

— Я уже, — начала она, и тут же осёклась. — Ну... позже. Спасибо.

Она вернулась в комнату, закрыла за собой дверь. И, оставшись одна, прижала кружку к груди и уставилась в одну точку.

Он вообще не смотрит на меня. Вообще. Ни разу даже взглядом по фигуре не прошёлся. Даже когда я наклонялась, — а она специально наклонялась, чтобы взять сумку, — он смотрел в сторону.

Это её бесило. Нет, правда бесило. Потому что она привыкла, что на неё смотрят — и ей это не нравилось. Но когда кто-то не смотрел, она начинала подозревать, что с ней что-то не так. Что она неинтересна. Непривлекательна. Бесполезна.

А Вася был для неё загадкой. И загадка эта раздражала.

Через час, когда он уже сидел за компьютером и что-то печатал, она вышла из комнаты в одних шортах и майке. Майка была старая, домашняя, с вытертым воротом. Шорты — короткие, но не вызывающе, просто летние. Она специально не стала накидывать халат — просто вышла, притворяясь, что идёт за водой.

— Вась, у тебя стакан есть? — спросила она, проходя мимо него буквально вплотную.

Он поднял глаза на секунду. Улыбнулся. Показал рукой на полку.

— Вон, там чашки. И стаканы. Какую хочешь.

И — вернулся к экрану.

Да блин! — мысленно взвыла Варя. — Ну хоть бы запнулся! Хоть бы глянул куда-то не туда! Он что, слепой? Или у него там, в мониторе, вселенная?

Она взяла стакан, налила воды, выпила медленно, специально запрокинув голову, чтобы шея выгнулась. Никакой реакции.

— Ладно, — сказала она себе под нос, возвращаясь в комнату. — Посмотрим, засранец, надолго ли тебя хватит.

И в ту же ночь, когда она лежала на диване и смотрела в потолок, у неё созрел план. Не хитрый, не злой, но твёрдый.

Я хочу отблагодарить его. Он реально выручил. Но он такой... стеклянный. Непробиваемый. Значит, надо его разбудить. Аккуратно. Нежно. Чтобы он сам увидел во мне девушку.

Она повернулась на бок, глядя в щель между дверью и косяком. Там, в коридоре, горел ночник. Вася уже лёг — она слышала его шаги. Он постелил себе на полу в коридоре, потому что в комнате не помещалось. На полу! Ей — диван, себе — каримат и плед.

Идиот. Добрый идиот. Мой добрый идиот.

И она улыбнулась в темноте — впервые за эту долгую неделю.

Утром она встала раньше него. И, когда он проснулся, уже сидела на кухне в его футболке. Не в своей майке, а в его — огромной, серой, болтающейся на плечах. Он вышел, протёр глаза, зевнул и только потом заметил.

— О, — сказал он. — Ты мою футболку взяла?

— Твоя мягкая, — ничуть не смутившись, ответила Варя. — Моя вся колючая. Ты же не против?

— Не, — он махнул рукой. — Бери вообще всё. Хочешь, я тебе ещё куртку дам, у меня есть удобная.

Он полез в шкаф, не глядя на неё, и достал тот самый свитер.

Варя сидела с каменным лицом.

Он просто не человек. Он — какой-то святой. Или дурак.

Она решила, что сегодняшний вечер должен всё изменить. И для начала — будет шахматы. У неё были шахматы. Она видела у него доску на полке. И она знала, что играет примерно на том же уровне, что и он — средненько, но терпеливо.

— Вась, — сказала она, когда вечером он сел за стол, — а давай сыграем? Я видела у тебя шахматы.

Он удивился, но обрадовался.

— Давай. Только учти, я не мастер. Ставь время?

— Ставь, — кивнула она. — Но проигрывать мне не дам. Даже не думай.

Он засмеялся, достал доску, расставил фигуры.

А она уже знала, что хочет сделать. Не сразу. Но сегодня — она сделает первый ход. Тот самый.

Они сели друг напротив друга. Варя — в его футболке, под которой угадывались очертания лёгкого топа (она нарочно не стала надевать под низ ничего плотного), Вася — в старой выцветшей майке, сосредоточенный и серьёзный, как первоклассник перед контрольной.

— Так, — сказал он, пододвигая к себе белые фигуры. — Я белыми, хорошо? Мне так привычнее.

— А я хочу чёрными, — кивнула Варя. — Играем на время? По пять минут?

— Давай.

Они начали. Вася двинул пешку на e4, она ответила симметрично. Спокойное начало, без агрессии, будто они оба принюхивались друг к другу через доску.

Первые десять ходов прошли в тишине, лишь изредка прерываемой щелчками фигур. Варя специально не торопилась — она давала ему время расслабиться, привыкнуть, что она просто партнёрша по игре, а не хищница. Но на двенадцатом ходе она наклонилась вперёд, чтобы взять его пешку, и её футболка (его футболка, чёрт возьми!) на секунду отъехала от плеча, обнажив тонкую косточку ключицы и край топа.

Вася не посмотрел. Он смотрел на доску. На её ход.

— А ты рисковый игрок, — сказал он, беря её пешку ответным ходом. — Если я сейчас съем твоего слона, у тебя будет слабая защита на королевском фланге.

— Посмотрим, — ответила она, чувствуя лёгкое раздражение, которое, впрочем, она быстро проглотила.

Ничего. Всё ещё впереди.

Середина партии, когда напряжение начало нарастать. У них оказался примерно равный уровень — ни один не мог сделать решающего хода, они маневрировали, переставляли фигуры, иногда жертвовали мелочами ради позиции. Варя заметила, что Вася, когда думает, начинает шевелить губами и слегка прикусывать нижнюю губу. И почему-то это её зацепило.

— Ну что, сдаёшься? — спросил он с лёгкой улыбкой, когда она задумалась над ходом на целую минуту.

— Не дождёшься, — отрезала она, но в голосе звучала не злость, а скорее игривость.

Тогда она и сказала.

— Слушай, чтобы было интереснее... Давай на раздевание?

Вася поднял на неё глаза. Взгляд был совершенно чистый, даже слегка удивлённый.

— В каком смысле?

— В прямом, — она пожала плечами, делая вид, что это обычная, ничего не значащая шутка. — Проигравший снимает одну вещь. По-моему, честно. Мы оба уже взрослые, не дети, и вообще... это добавляет азарта. Боишься?

Он хмыкнул, потёр затылок. И вдруг засмеялся — открыто, громко, заразительно.

— Дура ты, Варя, — сказал он. — Ну ты в своём репертуаре.

— А чего? — она сделала вид, что обиделась. — Ты думаешь, я проиграю?

— Я думаю, что ты просто хочешь раздеть меня, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то, что Варя не сразу распознала: лёгкая, мягкая ирония, но без пошлости. — Только я в шортах и футболке. Что я буду снимать после того, как проиграю дважды? Носки? Это не азарт, это уже комедия.

— Ну, — она прищурилась, — значит, ты должен играть так, чтобы не проиграть.

— Или ты должна выиграть быстрее, — парировал он.

— Ладно, — сказала она, делая ход конём. — Если боишься, я могу первая. Если я проиграю — я снимаю футболку. Твою, между прочим.

Вася снова засмеялся, но как-то... растерянно.

— Варь, ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он на секунду замолчал, потом пожал плечами.

— Давай, — сказал он легко, будто соглашался на чашку чая. — Только чур, без дураков. Играем честно. Я тебе не поддамся.

— Вот и отлично.

Игра пошла жёстче. Они оба сосредоточились, забыв о первоначальной расслабленности. Вася атаковал агрессивно, она — не менее жёстко отбивалась. В какой-то момент он пожертвовал ладью, чтобы открыть линию для ферзя — и Варя даже восхитилась смелости хода. Но она заметила его ошибку и, перехитрив, поймала его ферзя в ловушку.

— Шах, — сказала она, передвигая своего коня.

Вася замер, глядя на доску. Его глаза чуть расширились. Он проигрывал — не страшно, но позиция ухудшалась.

— Ну, — протянул он, — неожиданно.

— Что, не думал, что девчонка обыграет? — Варя подалась вперёд, положив локти на стол. Она наклонилась достаточно низко, чтобы вырез его футболки (которую она надела, да, да!) чуть приоткрылся, открывая начало груди, укрытое лишь тонкой тканью топа. Она специально сделала это — не слишком очевидно, но достаточно.

Вася поднял взгляд. Сначала на доску. Потом — на неё. Глаза его на мгновение спустились на сантиметр ниже, и Варя, затаив дыхание, ждала.

Ничего. Его взгляд скользнул по ней так же, как по стене, и он вернулся к фигурам.

— Ну, — сказал он, вздыхая, — тогда я сдаюсь. Ты выиграла эту партию.

— Нет, — отрезала она. — Мы играем до конца. Давай. Твой ход.

Он удивился, но кивнул и сделал ход. Безрассудный, отчаянный — он бросил коня в центр, и Варя поняла, что он надеется на ошибку, на её невнимательность. Но она была сосредоточена. И он проиграл.

— Мат, — сказала она мягко, почти шёпотом.

Она выиграла.

Вася, тяжело вздохнув, откинулся на спинку стула и, не раздумывая, стянул через голову свою майку. Остался в одних шортах и сланцах. Его тело было худым, но с едва заметным рельефом — не качок, не спортсмен, просто молодой парень с тонкой кожей и тёмными волосами на груди и внизу живота, которые спускались к поясу шорт.

Варя залипла на секунду. Она не ожидала, что это подействует на неё саму.

— Всё, довольна? — спросил он с улыбкой, в которой не было ни капли смущения. — Теперь я без футболки, а ты всё ещё в моей. Нечестно как-то.

Она моргнула, собирая мысли в кучу.

— Ещё одна партия, — сказала она, чувствуя, как внутри что-то поворачивается. — Играем ещё одну.

— А если я проиграю, что я снимаю дальше? — он развёл руками, показывая на свои шорты. — Только трусы остались. Или ты хочешь, чтобы я на тебя в одном белье смотрел? Я-то не против, но...

— Не дёргайся, — сказала она, стараясь звучать спокойно. — Если проиграешь — я просто отстану от тебя сегодня. Или ты хочешь, чтобы я проиграла?

Он задумался на секунду. А потом снова улыбнулся — широко и просто, по-своему.

— Хочу, чтобы ты проиграла, — сказал он. — Хотя бы раз. Для баланса.

— Тогда играем.

Они поставили фигуры. Варя взяла чёрные, Вася — белые. Её руки слегка дрожали — она не знала, от азарта или от того, что сидит напротив полуголого парня, который даже не подозревает, чего она от него хочет.

Они начали. Она играла быстрее, агрессивнее, почти безрассудно. Он — спокойно, выверенно, иногда задерживая взгляд на её фигурах, иногда на доске.

На двадцатом ходу она сделала ошибку. Нелепую, детскую — просто не доглядела за его слоном, и он съел её ферзя.

— Ай, — сказала она, закрывая глаза.

— Ай, — повторил он с едва заметной улыбкой. — Это уже мат, Варь. Через два хода твой король мой.

Она вздохнула, откинула волосы с лица и, глядя ему прямо в глаза, медленно поднялась со стула. Она стояла перед ним в его футболке, которая доходила почти до колен, и чувствовала, как в груди колотится сердце.

— Договор есть договор, — сказала она.

Она подцепила пальцами край футболки.

— Смотри, — прошептала она, — или не смотри. Как хочешь.

Она начала поднимать футболку вверх. Медленно. Секунда за секундой. Открывая сначала живот — плоский, с тонкой полоской мышц, потом рёбра, потом край топа.

Она остановилась на секунду, задержав ткань на уровне солнечного сплетения, давая ему выбор. Он мог отвернуться. Он мог сказать "не надо". Он мог даже уйти — и она бы расстроилась, но поняла бы. Но он сидел неподвижно, глядя на неё спокойными, чуть прищуренными глазами, и Варя продолжила.

Она сняла футболку через голову и оставила на стуле. Теперь она стояла перед ним в топике без бретелек — простом, белом, облегающем грудь настолько плотно, что каждый изгиб был виден. Под ним — никакого лифчика. Она никогда не носила лифчики с этим топом, потому что он был слишком узкий, чтобы что-то под него надевать, и достаточно тёмный, чтобы не просвечивать. Но сейчас, при тусклом торшере, контуры сосков угадывались сквозь тонкий хлопок, и Варя видела, как взгляд Васи, наконец, остановился.

Не на глазах. Не на лице. На её груди.

Он смотрел секунду. Может, две. Потом медленно перевёл глаза на неё, в лицо, и улыбнулся — мягко, почти смущённо.

— Ты очень красивая, — сказал он просто, так, будто говорил "ты хорошо в шахматы играешь". — Но если ты думаешь, что я теперь специально проиграю, чтобы ты не сняла ещё что-то, — то нет. Играем честно, Варя.

И повернулся к доске.

Варя стояла, облокотившись на спинку стула, чувствуя, как её колотит и жжёт изнутри. Он сказал, что она красивая. Сказал! Но тут же — перевёл в шутку. Как будто это был комплимент погоде.

— Ты невыносим, — выдохнула она.

— Ага, — согласился он, не поднимая головы. — Мне часто говорят. Играем дальше?

Она села, не надевая футболку обратно. Села в топе, чувствуя, как воздух касается её плеч, и понимая, что он смотрит только на доску.

И вдруг ей стало... интересно. По-настоящему, как на охоте. Потому что он не брал приманку. Не клевал на удочку. Он был честен даже в этом — и это её одновременно бесило и притягивало.

Значит, — решила она, — будем играть дольше. Я никуда не тороплюсь.

Она улыбнулась ему через стол и передвинула пешку.

— Ходи, дорогой, — сказала она.

И он поднял на неё взгляд. На долю секунды его взгляд снова опустился на её грудь, задержался на тёмных точках, проступивших под тканью, и она увидела, как дрогнули его ресницы. Он отвел глаза первым. Но она это запомнила.

— Давай, — сказал он, — ответный ход.

Она поняла, что выиграла эту партию. Не в шахматы. В другое.