Сын тюремщик 2

Дима не двигался. Стоял над ней — спокойный, чужой — и разглядывал так, словно видел впервые. Не мать. Не женщину, которая растила его, кормила, ругала за двойки и разбитые коленки. Нечто иное. Предмет. Собственность.

Галина замычала сквозь кляп. Звук вышел жалкий, сдавленный — даже не протест, а так, мышиный писк. Руки за спиной онемели от стяжек, плечи ломило. Она попыталась отодвинуться к изголовью, но тело не слушалось — ноги заплелись в юбке, затекли после часов неподвижности.

— Тихо, — повторил Дима. Сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. — Не дёргайся. Хуже будет.

Последнее слово упало в тишину, как камень в колодец. Гулкое. Окончательное.

Галина замерла. В горле пересохло так, что каждый вдох царапал слизистую. Светодиодная лампа под потолком отбрасывала резкие тени — половина лица Димы тонула в полумраке, вторая казалась неестественно белой.

Он протянул руку. Медленно. Пальцы коснулись её щеки — Галина дёрнулась, как от удара током, — и скользнули ниже, к застёжке рубашки.

— Мам, — сказал он почти нежно, — давай по-хорошему.

Пуговица выскользнула из петли. Вторая. Третья.

Ткань разошлась, обнажая чёрное кружево бюстгальтера. Грудь, большая, налитая, рванулась на свободу — чашечки держали с трудом, глубоко врезаясь бретельками в плечи. Родинка над левой ключицей. Капелька пота, скатившаяся в ложбинку.

Дима смотрел. Не как сын — никогда как сын. Взгляд тяжёлый, ощупывающий, задерживающийся на каждой складке, каждом изгибе. Галина вдруг осознала, что покраснела. Жар прилил к щекам, к шее, спустился ниже, к груди, и она возненавидела себя за эту краску.

— Убери, — промычала она, но звук вышел невнятным, смазанным.

— Что? — Дима склонил голову набок. — Не слышу.

Она замычала громче, замотала головой.

— А... кляп. — Он усмехнулся. — Рано. Сначала осмотр.

Осмотр. Слово повисло в воздухе — медицинское, стерильное, неподходящее этому месту. Подвал. Запертая дверь. Сын, раздевающий мать.

Дима встал. Обошёл кровать, остановился у неё за спиной. Галина напряглась — не видеть его было страшнее. Каждый звук становился угрожающим: скрип половицы, дыхание за плечом, шорох одежды.

— Руки, — скомандовал он.

Пластиковая стяжка, перетянувшая запястья, натянулась. Пальцы Димы коснулись её ладоней — Галина вздрогнула от неожиданной горячности его кожи.

— Затёкшие. Ничего, скоро разомнёшь.

И стяжка ослабла. Лопнула с тихим треском. Руки разошлись, и волна боли — острой, колючей — хлынула по предплечьям. Галина застонала, прижимая ладони к груди.

— Вот так лучше, — Дима снова сел напротив. — Теперь рубашку. Снимай.

Пауза. Галина смотрела на него, пытаясь найти в глазах хоть что-то от прежнего Димы. Мальчика, который боялся грозы. Подростка, стеснявшегося прыщей. Мужчины, который ещё вчера утром пил чай на кухне и обсуждал с ней цены на коммуналку.

Ничего. Только холодное, сосредоточенное ожидание.

Руки не слушались. Пальцы, ещё не отошедшие от онемения, дрожали, скользили по пуговицам. Одна за одной. Рубашка сползла с плеч, упала на кровать серой лужицей.

Она осталась в юбке и бюстгальтере. Воздух подвала был прохладным — соски мгновенно затвердели, проступив сквозь кружево двумя отчётливыми точками.

Дима откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Дальше.

— ммм ммм... — промычала мать.

— Дальше, мам. Не заставляй ждать.

Секунда. Другая. Галина просунула большие пальцы под бретельки бюстгальтера. Потянула вниз. Застёжка на спине, старая, разболтанная, поддалась с третьей попытки.

Чашечки упали.

Грудь обнажилась — и Дима замер. Реально замер, перестав дышать на мгновение. Его грудь, массивная, размером с дыню каждая, висела тяжело, увенчанная крупными ареолами тёмно-коричневого цвета. Кожа была бледной, с голубоватыми прожилками, расходящимися, как притоки рек. Под тяжестью лет и лишённые поддержки, они легли на рёбра мягкими, чуть обвисшими полушариями.

— Пятый размер, — тихо произнёс Дима. В его голосе не было ни насмешки, ни похоти — скорее, удовлетворение натуралиста, нашедшего редкий экземпляр. — Я помнил меньше.

Галина сжалась. Ладони сами собой поднялись, чтобы

прикрыться, но Дима покачал головой.

— Нет. Опусти руки.

Она подчинилась. Не от страха — от странного, парализующего стыда, который лишал воли. Стыд этот был особенным: не перед чужим мужчиной, а перед сыном, перед тем, кто когда-то сосал эту самую грудь. Память тела, древняя, животная, кричала: не так, не должно быть так, он не должен видеть. Но он видел. И смотрел. И не отводил взгляда.

— Ляг, — сказал Дима. — На спину.

Она заколебалась.

— Ляг, мам. Я хочу рассмотреть всё.

Галина легла. Медленно, неуклюже, чувствуя, как матрас принимает её тело. Спина коснулась прохладной простыни. Грудь растеклась в стороны под собственной тяжестью, ареолы сморщились от холода. Соски торчали — непроизвольно, предательски.

Дима встал. Навис над ней, заслоняя лампу. Его тень накрыла её лицо.

— Юбка.

Она зажмурилась. Пальцы нашарили молнию сбоку — юбка была старой, с заедающим замком. Дёрнула раз, другой. Молния поддалась с протяжным скрежетом. Галина приподняла бёдра, стянула серую ткань вниз, освободила ноги.

Осталась только в трусах. Простых, хлопковых, серых в мелкий цветочек — тех, что она купила на рынке три месяца назад, не предполагая, что кто-то когда-то их увидит.

Дима присел на корточки у края кровати. Его лицо оказалось на уровне её бёдер.

— Разведи ноги.

Галина всхлипнула. Звук вышел сухим, треснувшим. Но ноги развела — медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, сводя колени и снова разводя.

— Шире.

Она развела шире. Юбка и рубашка валялись рядом — бесформенная куча одежды на белой простыне.

Дима смотрел. Молчал. Прошло полминуты, минута — он не произносил ни слова, и от этого молчания становилось невыносимо. Каждая секунда растягивалась в резину.

— Трусы снимай, — наконец произнёс он. — Медленно.

Она подцепила резинку большими пальцами. Потянула вниз. Ткань скользнула по бёдрам, обнажая пах.

Дима подался вперёд.

Первое, что он увидел — волосы. Густые, жёсткие, курчавящиеся чёрной порослью на лобке и расходящиеся в стороны по внутренней стороне бёдер. Не стриженые, не ухоженные — такие, какими их сделала природа за пятьдесят пять лет. Они блестели в свете лампы, свалявшиеся после долгого дня и духоты.

— Боже, — выдохнул он. — Ты никогда не брилась.

Галина сжала ноги, но он положил ладонь на внутреннюю сторону её бедра — сильно, предупреждающе — и снова развёл.

— Я не сказал закрывать.

Она замерла. Трусы всё ещё висели на правой лодыжке — она стряхнула их нервным движением. Теперь она была полностью обнажена. Каждая складка, каждый изъян, каждая деталь пятидесятипятилетнего тела открыты взгляду сына.

Дима, не отрывая глаз от её паха, медленно провёл пальцем по лобку. Жёсткая щетина кольнула подушечку.

— А ты горячая штучка, мам, — сказал он тихо. — Всю жизнь прятала это под юбками и халатами. А тут целый лес.

Она не ответила. Смотрела в потолок, считала трещины в бетоне. Раз, два, три. Четыре — там, где расходилась ржавая полоса от протечки.

— Посмотри на меня.

Галина не шелохнулась.

— Посмотри, — повторил он жёстче. И сжал бедро — сильно, до боли.

Она перевела взгляд. Его лицо было близко. Глаза потемнели — зрачки расширились так, что поглотили почти всю радужку. На скулах выступил румянец. Дышал он часто, поверхностно, как бегун после стометровки.

— Так-то лучше. — Он убрал руку. — Перевернись.

— Что?

— Перевернись. На живот.

Галина заколебалась снова, на этот раз дольше. Во рту пересохло окончательно — язык прилипал к нёбу, гортань саднило. Она сглотнула, но слюны не было. Тело задеревенело, мышцы свело судорогой неповиновения.

— Мам. — Голос Димы стал ниже, опаснее. — Давай без этого.

Она перевернулась. С трудом, упираясь локтями в матрас, подтягивая колени. Легла на живот, подложила руки под голову. Спина открылась — широкая, с двумя ямочками над крестцом и цепочкой позвонков, проступающих под кожей.

Дима молчал.

Прошло десять секунд, пятнадцать — тишина, только его дыхание, участившееся, и стук её сердца. Оно колотилось где-то в висках, отдаваясь в ушах барабанной дробью.

— Ягодицы. — Голос вдруг охрип. — Приподними таз.

Она не сразу поняла, чего он хочет. Потом

медленно, мучительно, поджала колени под себя, отрывая таз от кровати. Ягодицы поднялись — крупные, плотные, сохранившие упругость несмотря на возраст. Кожа была бледной, гладкой, с редкими точечками старых растяжек по бокам.

Дима опустился на колени позади неё.

— Раздвинь ноги. Шире.

Она раздвинула. Стыд, острый, как нож, полоснул по горлу. Поза была немыслимой — на четвереньках, с широко расставленными коленями, раскрытая, уязвимая. Она знала, что он видит сейчас: всё, что она прятала даже от себя самой в зеркале ванной при невыгодном освещении.

Вагина, раскрывшаяся между ног — складки тёмной, почти лиловой плоти, обрамлённые густыми чёрными волосами. Волосы сходились вниз, к промежности, и уходили назад — к анусу. Вокруг ануса тоже росли волосы. Тёмные, курчавящиеся, они обрамляли сжатое кольцо мышц плотным ореолом. Тело пятидесятипятилетней женщины, никогда не знавшее депиляции, не стеснявшееся своей естественности — и вдруг выставленное под осмотр, как в анатомическом театре.

Дима не говорил ни слова. Смотрел. Прошло полминуты.

Затем его палец коснулся её.

Галина вздрогнула всем телом. Не от боли — от неожиданности. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Палец скользнул по наружной складке, раздвигая волосы, и замер у входа.

— Влажно, — произнёс он. Голос прозвучал удивлённо. — Ты влажная, мам.

Она застонала. Не ответила. Не могла. Тело предало её — там, внизу, действительно было влажно. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы палец скользнул без сопротивления. Тело реагировало помимо воли — древние рефлексы, пробуждённые прикосновением, теплом, близостью мужчины. Не сына — мужчины. Стыд от этого открытия был глубже и страшнее всего предыдущего.

— Это физиология, — сказал он, будто прочитав её мысли. — Не обольщайся.

И продолжил осмотр.

Палец скользнул дальше, по промежности, вниз, к анальному отверстию. Галина зажмурилась так, что перед глазами поплыли красные круги. Сфинктер сжался непроизвольно, но палец уже был там — надавил легонько, ощупывая морщинистое кольцо, заросшее волосами.

— И здесь волосы, — констатировал Дима. — Господи, мам, ты как из каменного века. Ты хоть когда-нибудь видела себя со стороны?

Она не ответила. Вцепилась зубами в собственное запястье, чтобы не закричать. Боль отрезвила — стыд не ушёл, но отступил на периферию, уступив место злости. Злость была хороша. Злость была лучше, чем страх.

— Но мне нравится, — добавил он неожиданно. — Понимаешь? Нравится.

И убрал палец.

Галина рухнула на кровать, не в силах больше держаться на четвереньках. Свернулась в клубок, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Волосы прилипли ко лбу. По щекам катились слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать.

Дима встал. Отошёл к столу, вытер руки влажной салфеткой — звук был деловитым, сухим. Затем сел на стул напротив кровати, закинув ногу на ногу.

— Ты, наверное, хочешь пить, — сказал он спокойно. — И в туалет. Я всё предусмотрел. Там душ, унитаз, вода в бутылках. Еда. Всё, что нужно.

Галина не ответила. Смотрела в стену. Бетонные блоки, серые, шершавые. Она считала их. Раз, два, три. Четыре.

— Ты останешься здесь надолго, — продолжал Дима. — Но условия будут зависеть от твоего поведения. Сейчас я уйду наверх, а ты приведи себя в порядок. Помойся. Поешь. Отдохни. Я вернусь утром.

Тишина.

— Мам?

Она не шевелилась.

— В конце коридора — душ и туалет. Там есть халат, полотенце. В холодильнике — яйца, масло, хлеб, молоко. Плитка электрическая, чайник. Ты здесь не гостья, но и не заключённая тюрьмы строгого режима. — Он усмехнулся. — Считай это... перевоспитанием. Он подошел и снял кляп со рта матери.

Она разжала губы. Голос был хриплым, чужим.

— За что?

— Что?

— За что ты так со мной? — Она повернула голову, и в её глазах была не мольба, а что-то иное — усталое непонимание. — Я тебя растила. Кормила. Ночами не спала, когда ты болел. Отказывала себе во всём после смерти отца. За что, Дима? Что я тебе сделала?

Он замолчал. Лицо застыло, превратилось в маску. Челюсти сжались — желваки заходили под кожей.

— Ты не помнишь, — сказал он наконец. — Конечно, не помнишь.

— Что?

— Как била меня. Как запирала в чулане на целый день. Как называла ничтожеством, когда я получал четвёрки вместо пятёрок. Как говорила, что я не сын тебе, а обуза. — Он произносил это без выражения, как заученный текст. — Ты не помнишь, да? Или помнишь иначе?

Галина побледнела. Губы задрожали.

— Ты всё выдумываешь. Я никогда...

— Вот! — Он вскочил. Стул отлетел к стене. — Вот это! «Ты всё выдумываешь». Двадцать лет я слышу эту фразу. Двадцать лет ты стираешь всё, что тебе неудобно помнить! А я помню. Каждое слово. Каждый удар ремнём. Каждую ночь в чулане, когда я боялся темноты, а ты говорила: будешь знать, как перечить матери.

Он замолчал так же резко, как закричал. Поправил воротник футболки. Провёл ладонью по лицу, стирая выступившую испарину.

— Проехали, — сказал он уже спокойнее. — Сейчас другое время. И теперь ты будешь слушаться меня. Во всём. — Он подошёл к двери. — Доброй ночи, мам. Приводи себя в порядок.

Металлическая дверь закрылась с мягким, смазанным щелчком. Замок лязгнул. Шаги на лестнице — мерные, удаляющиеся.

Галина осталась одна.

Она лежала не двигаясь. Светодиодная лампа гудела тихо, едва слышно. Где-то жужжал вентилятор — наверное, система вентиляции. Воздух был сухим, спёртым, пах бетонной пылью и новым постельным бельём.

Через несколько минут она села. Свесила ноги с кровати. Осмотрелась.

Помещение было небольшим, но не тесным — примерно три на четыре метра. Кроме кровати — стол, два стула, холодильник, электрическая плитка на тумбочке. В углу — вешалка с халатом. Дальняя дверь, приоткрытая, вела в санузел — она видела угол душевой кабины и край унитаза.

Ни окон. Ничего, что напоминало бы о внешнем мире.

Галина встала. Ноги дрожали. Она подошла к двери, попробовала ручку — заперто. Металл был холодным, чуть влажным от конденсата.

Она прислонилась лбом к двери. Закрыла глаза.

Тело помнило его прикосновения. Его палец, скользнувший по самой интимной части её тела. Его дыхание, участившееся, когда она раздвинула ягодицы. Его голос: «Ты влажная, мам».

И самое страшное: он был прав.

Потому что там, между ног, всё ещё было влажно. И влажность эта не имела ничего общего со страхом.

Галина оттолкнулась от двери. Прошла в санузел, включила воду. Душ заработал с тихим шипением — вода была тёплой. Она встала под струи, чувствуя, как они стекают по лицу, по груди, по животу, смешиваясь со слезами.

Мыло. Мочалка. Она тёрла себя ожесточённо, словно хотела стереть с кожи его взгляд, его прикосновения. Но чем сильней тёрла, тем явственнее ощущала: взгляд остался. Въелся под кожу. Поселился внутри.

Она провела мочалкой по груди. Той самой, мясистой пятого размера, которой он восхищался минуту назад. По волосам на лобке, которые он назвал лесом. По анусу, который он ощупал с холодным любопытством исследователя.

Стыд полыхнул с новой силой — но теперь в нём было что-то ещё. Температура. Жар. То, что она отказывалась назвать.

Выключив воду, Галина завернулась в полотенце. Халат, висевший на крючке, оказался новым, мягким — Дима продумал всё до мелочей. Она надела его, запахнула, затянула пояс.

В холодильнике действительно были яйца, масло, хлеб. Она не прикоснулась к еде — желудок сжался в комок. Но бутылку воды открыла и выпила половину залпом.

Потом легла обратно на кровать. Уставилась в бетонный потолок.

Сон не шёл. Мысли кружили по одной траектории, возвращаясь к одному и тому же. Его палец. Его голос. «Ты влажная».

Тело ныло. Не от боли — от странного, незнакомого томления, которое она не испытывала уже много лет. Последний мужчина был у неё больше десятилетия назад — случайный знакомый с завода, быстрый, торопливый секс, оставивший больше неловкости, чем удовольствия. С тех пор — ничего. Она заглушала желания работой, домашними хлопотами, заботами о сыне. Убедила себя, что женщине её возраста это не нужно.

Но тело помнило.

И сейчас, в бетонной коробке, запертой на ключ, оно кричало. Требовало. Не Диму — нет, только не его. Просто мужчину. Руки. Губы. Тепло.

Она перекатилась на бок, сжала бёдра. Влажность вернулась. Пульсирующая, настойчивая. Рука сама потянулась вниз, под

халат, но она отдёрнула её.

Нет. Не здесь. Не так.

Это было бы предательством самой себя. Подтверждением его слов. «Ты влажная, мам».

Заснуть удалось только под утро, когда за стеной перестал гудеть генератор и наступила полная, абсолютная тишина. Галина провалилась в сон, как в яму — без сновидений, без времени.

Проснулась она от звука открывающегося замка.

Дверь распахнулась. Вошёл Дима. Свежий, в чистой футболке, с чашкой кофе в руке. Аромат наполнил подвал, смешавшись с запахом бетона и мыла.

— Доброе утро, мам. — Он улыбнулся. — Как спалось?

Она села на кровати, прижимая халат к груди. Волосы растрепались после душа, на щеке отпечаталась складка подушки.

— Чего тебе надо? — голос был сиплым.

— Завтракать. С тобой. — Он поставил чашку на стол, придвинул стул и сел. — Садись.

Она не двинулась.

— Садись, мам. — Твёрже. — Не начинай день с непослушания.

Галина поднялась. Прошла к столу, села напротив. Халат разошёлся на груди, она поспешно запахнула его.

— Я приготовлю яичницу, — сказал Дима, поднимаясь. — А ты пока подумай над своим поведением.

— Поведением? — она горько усмехнулась.

— Да. Вчерашний осмотр был... ознакомительным. Сегодня мы перейдём к следующему этапу. — Он разбил яйцо на сковороду, масло зашипело. — Я думаю, ты уже поняла: отсюда не выйти. Кричать бесполезно — ближайший дом в трёх километрах. Любое сопротивление приведёт к ужесточению условий. — Он перевернул яичницу. — Всё просто. Слушаешься — получаешь нормальную еду, душ, чистую постель. Не слушаешься — сидишь в темноте и холоде. Усвоила?

Она кивнула. Медленно, не разжимая губ.

— Вот и отлично. — Он выложил яичницу на тарелку, поставил перед ней. — Ешь.

Галина взяла вилку. Руки всё ещё дрожали. Яичница пахла аппетитно, но кусок вставал поперёк горла. Она жевала механически, запивая водой. Дима сидел напротив, потягивал кофе и наблюдал за ней с тем же холодным, изучающим выражением, что и вчера.

— Ты красивая женщина, мам, — сказал он неожиданно. — Всегда была красивой. Я помню, как в детстве мужики на тебя пялились. А ты ходила, как ни в чём не бывало, в этих своих юбках до колена, с застёгнутой на все пуговицы рубашкой. Святая невинность.

Она отложила вилку.

— Дима...

— Молчи. — Он подался вперёд. — Слушай. Ты двадцать лет строила из себя непорочную мать, а сама прятала под одеждой тело, о котором другие бабы твоего возраста могут только мечтать. Большая грудь. Упругая задница. И всё это лесное богатство между ног. — Он усмехнулся. — Как в сказке: у бабы Яги костяная нога, а у моей мамы — волосатая промежность.

Галина вспыхнула. Краска залила лицо, шею, грудь.

— Не смей, — прошептала она.

— Что — не смей? Называть вещи своими именами? — Он откинулся на спинку стула. — Вчера я назвал тебя горячей штучкой. Знаешь, почему? Потому что ты завелась. Когда я трогал тебя, ты была влажной. Ты хотела, чтобы я продолжал.

— Нет!

— Да. — Он ударил ладонью по столу — тарелка подпрыгнула. — Да, чёрт возьми. И знаешь, что самое интересное? Ты сама не понимаешь, чего хочешь. Всю жизнь подавляла свои желания. И в этом твоя главная вина.

Она смотрела на него, открыв рот. Смысл слов доходил медленно, как сквозь толщу воды.

— Я тебя перевоспитаю, мам. — Он встал. — Сделаю из тебя честную женщину. Которая признаёт свои желания и не стесняется их. А теперь доедай завтрак. Через час у нас следующий урок.

И вышел. Замок лязгнул.

Галина осталась за столом. Яичница стыла на тарелке.

Следующий урок.

415   19459  1   +10 [2]

мать, сын, по принуждению