Лето девяносто первого. Наш лагерь находился высоко в горах — среди сосен, прохладного ветра и отголосков уходящей советской эпохи. Старые деревянные корпуса с облупившейся краской, гипс пионера с горном у главной аллеи, вечерние дискотеки под «Ласковый май» и «Кино», звуки магнитофонных кассет, перематываемых карандашом…

Мне было семнадцать. Финал одиннадцатого класса, то самое лето, когда ты уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Я была на пике своей юной уверенности: модная по тем временам пышная «химия» с обесцвеченной прядкой у челки, тонкая талия, стянутая широким ремнём поверх яркой футболки, и уже вполне сформировавшаяся, приличная грудь, которая привлекала слишком много ненужного внимания. Но меня волновал только один взгляд — глубокий и тёмный.

Мои собственные карие глаза искали в толпе исключительно Рината.

Ринат был моим одноклассником. Высокий, спортивный брюнет с подтянутыми плечами и смуглой кожей. В школе мы общались на расстоянии, а здесь, в изолированном горном лагере, где нас назначили вожатыми-помощниками для младших отрядов, всё изменилось. Днём мы организовывали эстафеты, носили тяжёлые баки с компотом из столовой и спасали детей от укусов горных мошек. Но всё это было лишь прелюдией к вечерам.

В тот вечер после отбоя в отрядах стало тихо. Горная прохлада быстро сменила дневной зной, и над лагерем нависло тёмное небо, усыпанное крупными, негородскими звёздами. Я сидела на покосившейся деревянной скамейке за дальним корпусом, накинув на плечи старую олимпийку.

— Не замёрзла, Самарская? — раздался из темноты знакомый, слегка глуховатый баритон.

Ринат подошёл тихо, по-спортивному мягко. От него пахло дешёвым, но приятным одеколоном, мылом «Борное» и свежим горным воздухом. Он сел рядом, и от его плеча сразу повеяло сухим, уверенным телом.

— Немного, — соврала я, поправляя пышную прядь «химии», чтобы открыть шею. — Опять у младших был бой подушками?

— Ага, еле уложил, — хмыкнул он, чуть придвигаясь ближе. В темноте его тёмные глаза блестели невероятно ярко. — А ты чего одна сидишь? Все наши на эстраде брейк-данс пробуют танцевать.

— Там шумно. А здесь... горы видно. И тебя.

Ринат на секунду замер, явно не ожидая от меня такой прямой подачки. Его рука, лежавшая на спинке скамейки, медленно опустилась мне на плечо. Рука ощущалась непривычно тяжёлой и горячей. Через тонкую ткань олимпийки его пальцы медленно, словно случайно, поглаживали мою шею, касаясь самых кончиков подкрученных обесцвеченных прядей.

— Слышишь? — Ринат чуть наклонился ко мне, кивнув в сторону далекой эстрады.

Оттуда сквозь шум сосен и треск старых динамиков «Электроники» доносился характерный синкопированный бит и хриплый вокал: «Мальчик мой, ну целуй же меня...».

— Светка Яковлева из третьего отряда крутит эту кассету от забора до обеда, — хмыкнула я, чуть поведя плечом, но не отстраняясь от его руки. — У неё там дальше «Технология» записана, а на второй стороне — «Мулен Руж» и Boney M.

— А ты под что танцевать любишь? — улыбнулся Ринат. В его голосе послышался нескрываемый азарт. — Под «Нажми на кнопку» или всё-таки медляки?

— Под медляки, — честно призналась я, посмотрев ему прямо в глаза. Мои карие зрачки в полумраке казались совсем огромными. — Особенно когда «Скорпионс» включают. Wind of Change. Под неё все пары так обнимаются... словно в последний раз.

Ринат молча посмотрел на меня. В его тёмных глазах вспыхнул тот самый тёплый огонек, от которого у меня в груди всё сжалось. Он подался чуть ближе, и я почувствовала, как его крепкое спортивное колено прижалось к моему.

— Знаешь, Самарская... — тихо проговорил он, переходя на полушёпот. — Я в школе весь десятый класс думал, как к тебе подойти. Ты всегда такая недоступная ходила. На переменах вокруг тебя пацаны крутятся, а ты молчишь, смотришь своими карими глазами... И причёска эта твоя новая. Тебе очень идёт, честно.

Я тихо рассмеялась, слегка надув губы: — Да ладно тебе, Ринат! Ты же у нас звезда футбольной сборной школы. За тобой половина девчонок из параллельного сохнет.

— Пусть сохнут, — отмахнулся он с чистой юношеской бескомпромиссностью. — Мне они не интересны. Я только сюда поехал, когда узнал, что ты в отряде помощников.

От этих слов сердце у меня забилось где-то в самом горле. Модная «химия», короткая юбка, ремень на талии — всё это сразу показалось мне не просто девчоночьими ужимками, а настоящим оружием, которое наконец сработало.

— И что же ты собираешься делать, раз уж я здесь? — с лёгким вызовом спросила я, слегка выгнув спину, отчего моя грудь под футболкой отчетливо обозначилась в тусклом свете далекого фонаря.

Ринат густо сглотнул, опустив взгляд на мои губы, и его рука на моём плече сжалась чуть сильнее.

Я замерла, с замиранием сердца наблюдая, как его взгляд медленно скользит от моих карих глаз к губам и опускается ниже — туда, где под тонким трикотажем футболки отчётливо проступали контуры груди. Внутренне я вся трепетала, губы пересохли, а внизу живота сладко потягивало от мысли, что Ринат — этот красивый, статный спортсмен, по которому сохли все девчонки в районе, — сейчас смотрит только на меня.

Его ладонь медленно соскользнула с плеча на мою шею, теплые пальцы коснулись чувствительной кожи за ухом. От этого мягкого прикосновения по спине пробежал табун мурашек. Ринат чуть наклонился, его дыхание — со вкусом мятной жвачки и горного воздуха — коснулось моей щеки.

И в этот момент во мне вспыхнул тот самый комсомольский тормоз.

«Боже, Наташка, что ты делаешь? — панически забилось в голове. — А если кто-то из вожатых пройдёт? Если увидит старшая пионервожатая Светлана Сергеевна? Завтра же на линейке опозорят или из лагеря выгонят!» Воспитание тех лет, внушённая с детства девичья скромность и страх сделать лишний шаг встали глухой стеной. Я ведь безумно любила его, мечтала об этом вечере месяцами, но переступить грань сразу просто не могла.

Я мягко, но решительно взяла его за запястье и чуть отстранила от себя.

— Ринат... не надо, — едва слышно шепнула я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Забор близко, мало ли кто увидит.

— Да кто тут увидит? — с лёгким, упрямым вздохом пробормотал он, но настаивать не стал. — Все на дискотеке. Наташ... ну ты чего?

— Ничего, — я смущённо опустила взгляд, поправляя обесцвеченную прядку челки и пряча вспыхнувший румянец. — Просто... рано ещё. Не привыкла я так.

Ринат посмотрел на меня с каким-то особым, почти трепетным уважением. Он не стал злиться или проявлять грубость — в те годы пацаны умели ценить девичью строптивость. Напротив, он осторожно взял мою ладонь в свою — огромную, горячую, с мозолями от спортивных турников — и просто переплёл свои пальцы с моими.

— Ладно, Самарская, — с тёплой улыбкой сказал он, слегка сжав мою руку. — Я подожду. Сколько надо, столько и буду ждать.

Мы остались сидеть на лавочке в тишине. Прохладный горный ветер шумел в верхушках высоких сосен, где-то вдалеке всё ещё хрипел магнитофон, а мы просто сидели плечом к плечу, держась за руки. И это простое касание ладоней в ночной тишине горного лагеря дарило такое острое, головокружительное счастье, какого я не испытывала больше никогда в жизни…

*** *** ***

На следующий день наш пионерско-комсомольский актив захлестнула масштабная лагерная игра — «Зарница» с элементами ориентирования на местности. Для старших отрядов вожатые придумали сложную полосу: поиск «флага» в горном лесу по карте и запискам-подсказкам. Нас с Ринатом поставили инструкторами и организаторами одной из ключевых точек — у крутого каменистого оврага, через который нужно было переправлять ребят.

День выдался жарким, горное солнце палило немилосердно. Я была в коротких джинсовых шортах с высокой талией и всё той же яркой футболке, завязанной узлом под самой грудью. Ринат скинул олимпийку, оставшись в одной спортивной майке-алкоголичке, открывавшей его широкие, загорелые плечи.

Оборудуя переправу, мы работали в четыре руки: натягивали толстый пеньковый канат между двумя вековыми соснами, проверяли узлы и карабины. И именно здесь, среди хвои и палящего солнца, началась наша собственная, совсем не детская игра.

Ринат словно случайно постоянно оказывался слишком близко.

Сначала, когда мы вместе завязывали узел на дереве, его грудь оказалась прижата к моей спине. Он накрыл мои ладони своими, помогая затянуть канат. Его подбородок касался моих кудрей, а тёплое дыхание щекотало шею. Я замерла на секунду, чувствуя, как под футболкой тяжело поднимается и опускается моя грудь.

— Вот так держи, Самарская... — тихо, с хрипотцой шепнул он мне прямо в ухо, и его шершавые пальцы как бы невзначай скользнули с каната по моей талии ниже, чуть задев обнажённый бок и округлость бедра.

По коже мгновенно пробежал ожог. Я резко выдохнула, но отстраняться не стала — лишь судорожно сжала веревку.

Чуть позже, когда мы тестировали натяжение, я поскользнулась на сухой хвое и чуть не полетела вниз по склону. Ринат с реакцией спортсмена подхватил меня за талию обоими руками. Но в рывке его ладони сместились: одна широкая, горячая ладонь оказалась прямо под моей грудью, ощутимо сжав её сквозь тонкий трикотаж, а вторая легла на бедро, чуть повыше края коротких шорт.

Мы замерли. Время будто остановилось. Мои карие глаза встретились с его потемневшим, тяжелым взглядом. Я ощущала каждую фалангу его пальцев на своей коже. Внутри всё гоpело, дыхание сбилось, а стыдливая комсомольская скромность буквально трещала по швам от этого дикого, сладостного напряжения. Мне до безумия хотелось прижаться к нему всей собой, но я всё ещё держала оборону, напуганная собственной вспыхнувшей страстью.

— Осторожнее, Наташ... — тихо сказал он, не торопясь убирать руки с моих «интересных мест». Его пальцы на бедре едва заметно поглаживали кожу. — А то упадёшь.

— Я... я держусь, Ринат, — едва слышно вытолкнула я из себя, чувствуя, как соски под его ладонью затвердели до предела. — Сними... сними руки, а то ребята из первого отряда сейчас прибегут.

Он ухмыльнулся — дерзко, по-мужски, явно понимая, какой эффект производят на меня эти его «случайные» касания, но всё-таки медленно, с неохотой отпустил меня…

*** *** ***

Игра, которую вожатые организовали для старших отрядов, называлась «Операция „Красная звезда“» — классическая «Зарница», но с уклоном в горное ориентирование и элементы туристской полосы препятствий. По легенде, в глубоком лесном массиве за диким оврагом «вражеская диверсионная группа» спрятала отрядное знамя и пакет с секретной картой.

Все старшие отряды делились на две армии — «Синих» и «Зелёных». Каждому пионеру и комсомольцу на плечи пришивались или прикалывались булавочками так называемые «погоны» из цветной ленты. Главная цель — не просто найти по шифрованным запискам знамя, но и сберечь свои погоны. Если соперник срывал с тебя ленточку — ты считался «убитым» и выбывал из игры.

Игра шла по строгому маршруту: сначала ребята разгадывали шифр на эстраде, потом бежали к заброшенному гипсовому пионеру у аллеи за первой подсказкой, оттуда — через еловый валежник к нашему оврагу, где требовалось переправиться по натянутому канату, и уже на том берегу брать штурмом «высоту 102».

Наш с Ринатом этап у оврага был едва ли не самым ответственным. Овраг был крутым, метра три в глубину, с осыпающимися камнями и сухим колючим кустарником на дне. По правилам безопасности переправляться пионерам разрешалось только по натянутому через расщелину канату — ногами ступая по нижнему, толстому тросу, а руками держась за верхний, страховочный.

Мы с Ринатом стояли на контрольном пункте. В руках у меня был планшет с секундомером и ведомость отрядов, а у Рината — страховочные обвязки из широких брезентовых ремней, которые нужно было индивидуально подгонять под каждого участника.

Около двух часов дня к оврагу, пыля и тяжело дыша, выбежал авангард «Зеленых» — мальчишки из девятого класса в выцветших панамках, с сорванными погонами и горящими азартом глазами.

— Самарская, засекай время! — скомандовал Ринат, накидывая брезентовую петлю на первого пацана.

Работа закипела. Мы действовали слаженно, как настоящий отлаженный механизм: Ринат затягивал карабины и переправлял ребят, я отмечала время в ведомости и следила, чтобы никто не нарушал правила. Но в этой суматохе, среди детского гиканья, треска сучьев и пыли, Ринат находил секунды, чтобы устроить мне настоящую пытку.

Каждый раз, когда очередной пионер благополучно перебирался на ту сторону и убегал в лес, Ринат возвращался ко мне. Я стояла на самом краю обрыва, опираясь спиной о ствол вековой сосны и прижимая к груди деревянный планшет.

— Четвёртый отряд прошёл за шесть минут, — тяжело дыша, проговорила я, пытаясь записать цифры в ведомость. Рука слегка дрожала.

— Отлично идут, — тихо откликнулся Ринат.

Он подошёл вплотную, якобы для того, чтобы сверить время на моём секундомере. Его горячее, мокрое от пота плечо прижалось к моему. Внезапно он оперся ладонью о ствол сосны прямо над моей головой, фактически заперев меня между своим телом и шероховатой корой дерева.

— Ринат, ты чего... — прошептала я, чувствуя, как от его разгорячённого тела веет мощным, чисто мужским жаром и запахом сосновой хвои.

— Нарушение у тебя в ведомости, Самарская, — с затаённой ухмылкой шепнул он, опустив голову так низко, что его губы практически касались мочки моего уха.

Его свободная рука — большая, шершавая, покрытая пылью и смолой — «случайно» опустилась на планшет, который я держала на уровне груди. А затем его пальцы медленно скользнули с деревянной дощечки прямо на мой бок. Он нащупал обнажённую полоску кожи между завязанной узлом футболкой и поясом джинсовых шорт.

Его подушечки пальцев, горячие и чуть шершавые от работы с канатами, медленно погладили мою талию, а затем пальцы чуть сжались, проникая под ткань шорт сзади, у самого копчика.

Меня буквально прошиб ток. Я судорожно втянула воздух, выгибая спину. Планшет чуть не выпал из моих рук. Мои большие карие глаза уставились на него с смесью испуга, немой мольбы и дикого, распирающего изнутри желания.

— Перерыв десять минут, пока второй эшелон не подошёл, — тихо, бескомпромиссным баритоном произнёс он, глядя мне прямо в губы. — Пошли в судейскую палатку, Наташ. Нам надо инвентарь проверить.

И я понимала, что никакой инвентарь его там не интересует…

*** *** ***

Судейская брезентовая палатка «Зима» стояла чуть в отдалении от каменистого оврага, скрытая в густых зарослях дикого орешника и высоких горных сосен. Здесь пахло разогретой на солнце тяжелой брезентовой тканью, сухой хвоей и старыми спальными мешками. Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь редкими золотистыми лучами солнца, просачивавшимися сквозь люверсы.

Я вошла первой, якобы для того, чтобы положить на раскладной судейский столик планшет с секундомером и ведомости. Руки слегка дрожали, а сердце колотилось где-то в самом горле, отбивая чечётку.

«Наташа, ты что делаешь? — билась в голове последняя, угасающая мысль разумной одинадцати-классницы. — Вы же в лагере, вы на дежурстве! Если кто-то из вожатых зайдёт...»

Но внутри, где-то на самом дне души, всё уже было решено. Это сладкое, мучительное ожидание, длившееся весь год в школе и все эти дни в лагере, больше не могло продолжаться. Я устала от завуалированных намеков, от «нечаянных» касаний и взглядов украдкой. Я хотела его. Хотела этого высокого, красивого спортивного брюнета с горячими руками и тёмным, обжигающим взглядом. И пусть потом будет стыдно, пусть пропесочат на комсомольском собрании — грешить, так с открытым забралом.

Полог палатки упал, погрузив нас в прохладную сумеречную тишину. Шум «Зарницы», крики пионеров и треск сучьев за стенами палатки сразу стали далёкими и глухими, словно происходящими в другом мире.

Ринат встал за моей спиной. Я слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание, ощущала исходящий от него мужской жар.

— Ну что, Самарская... — тихо проговорил он, и его голос в тесноте палатки прозвучал сочно и бархатно. — Давай проверять инвентарь.

Я не обернулась. Я продолжала стоять у столика, опираясь на него ладонями и разглядывая синие цифры в ведомости, хотя перед глазами всё плыло. Я всё ещё пыталась держать фасон.

— Ринат, у нас только десять минут, — вытолкнула я из себя остатки внешней строгости, хотя голосу явно не хватало уверенности. — Сейчас подоспеет второй эшелон «Зелёных». Нам надо возвращаться на трассу.

— Успеем, — отрезал он.

Его большие, шершавые от канатов ладони легли мне на талию сзади. Он не стал церемониться: пальцы уверенно сжались на моей коже, и он притянул меня спиной к своей широкой, разгорячённой груди. Я ощутила всю силу его спортивного тела — от крепких бёдер до тяжелого дыхания у самого моего затылка.

Его губы коснулись моей шеи прямо под пышными кудрями обесцвеченной «химии». Это было нежное, но невероятно собственническое прикосновение. Его ладони медленно скользнули вверх по моему животу, нащупывая узел на завязанной футболке.

Внутри всё окончательно оборвалось. Моя внешняя защита рухнула, оставив только чистую, горевшую изнутри готовность отдаться этому моменту до конца…

*** *** ***

В полумраке брезентовой палатки мир внезапно сузился до стука двух сердец. Когда его пальцы осторожно развязали узел на моей футболке, я замешкалась, на секунду прижав ткани к груди.

— Ринат... — тихо шепнула я, и в моём голосе прозвучала та самая оголённая, детская беспомощность, которую невозможно было сыграть. — Я никогда... Ни с кем. Ты у меня первый.

Ринат замер. Его горячие ладони, только что уверенно обнимавшие меня за талию, вдруг стали невероятно бережными. Он осторожно повернул меня к себе. В его тёмных глазах вспыхнуло такое смесь изумления, нежности и трепета, какого я никогда не видела у мальчишек-одноклассников. В этот момент он в одну секунду перестал быть просто подтянутым спортсменом из класса — он стал Мужчиной, на которого легла огромная ответственность.

— Наташка... — тихо, с глубокой нежностью произнёс он, осторожно убирая с моего лица выбившуюся обесцвеченную прядку. — Ты правда?..

Я только молча кивнула, не сводя с него огромных карих глаз.

Он опустился со мной на старый судейский спальник, стеленный поверх сухого лапника. Все его движения стали предельно плавными, осторожными, словно он боялся разрушить или поранить что-то бесконечно ценное. Его поцелуи — сначала в губы, затем в шею и плечи — не несли в себе прежней напорной спешки; они были полны чуткости, давая моему телу привыкнуть к его теплу, расслабиться и довериться.

Когда наступил тот самый решающий момент, когда привычный мир юности остался позади, а впереди открывалась неизвестная взрослая жизнь, я ощутила острую, внезапную вспышку боли и невольно зажмурилась, впившись пальцами в его широкие плечи. Что-то твёрдое и невероятно горячее двигалось внутрь меня. Меня обожгло мгновенной вспышкой острой боли и сразу стало горячо и мокро. 

— Тише, милая, тише... — шептал он прямо мне в губы, замирая и давая мне перевести дыхание, осторожно целуя мои взмокшие веки и щеки. Двигался он медленно и осторожно, а я погружалась в какую-то прострацию в которой я уже не соображала ничего разум мой распался на фрагменты. Я плохо помню этот момент. Движения, точки, тяжелое дыхание. И море тупой боли...

Но потом боль медленно отступала, уступая место глубокому, ни с чём не сравнимому чувству неразрывного единства. В этой скромной судейской палатке, под шум сосен и далекие крики лагерной «Зарницы», я чувствовала его в себе как продолжение своего тела и с удовольствием отдала ему свою чистоту и юность, чувствовала, как рушится последняя преграда между нами, оставляя лишь чистое, звенящее счастье быть вместе…

*** *** ***

Мы лежали в полумраке палатки ещё минут пять, слушая, как выравнивается наше дыхание. Сердце всё ещё колотилось, а внизу живота отзывалась непривычная, тягучая, но совсем не страшная ломота. Я лежала, прижавшись к его горячему плечу, и смотрела в брезентовый потолок, пытаясь осознать, что только что произошедшее изменило меня навсегда.

Но снаружи, сквозь шум сосен, уже долетали отголоски гиканья — второй эшелон «Зелёных» пробивался сквозь валежник к нашему оврагу. Возвращение в реальность было неизбежным.

— Наташ... надо вставать, — тихо шепнул Ринат, целуя меня в макушку. В его голосе звучала такая нежность и забота, какой я от него никогда не слышала.

Я попыталась приподняться, но ноги на секунду показались ватными, а внизу снова отозвалось тянущее чувство, и по бедру побежала капелька жидкой розовой крови.

— Ой... — невольно вырвалось у меня.

— Сильно болит? — Ринат мгновенно обеспокоился, придерживая меня за плечи.

— Нет... просто непривычно, — я смущённо улыбнулась, поправляя растрёпанную «химию». — И двигаться немного тяжело. Но работать смогу, куда я денусь.

Тут мой взгляд упал на бельё и старый судейский спальник. Смущение мгновенно накрыло меня с головой: на ткани отчётливо виднелись некровоточащие, но заметные алые пятнышки. В условиях советского лагеря, где из удобств — только ряд умывальников с ледяной горной водой под навесом, это становилось настоящей головоломкой.

Ринат сработал как настоящий мужчина — без тени брезгливости или неловкости. Он быстро достал из своего кармана чистый носовой платок, смочил его водой из нашей фляги и бережно, аккуратно помог мне привести себя в порядок. Нежно отёр мои бёдра и колени, а всё остальное я чистила уже сама. 

С бельём решили просто: чтобы не рисковать и не светить испачканными трусиками на глаза всей лагерной братии, я быстро завернула их в полиэтиленовый пакет и спрятала на самое дно своего планшета, а под короткие джинсовые шорты надела запасные спортивные плавки Рината, которые удачно лежали в его рюкзаке. Они были немного велики, но под плотной джинсой этого совершенно не было видно. Спальник же Ринат просто ловко вывернул наизнанку и свернул в тугой рулон.

Когда мы вышли из палатки на яркий горный свет, я на секунду зажмурилась. Горный воздух показался мне необычайно свежим. Я поправила завязанную футболку, подтянула ремень на талии и посмотрела на Рината.

Он стоял рядом — подтянутый, смуглый, уверенный, и в его взгляде, брошенном на меня украдкой, читалась такая гордость и обожание, что все страхи и неудобства мгновенно улетучились.

— Самарская, ты как? — тихо спросил он, пока к оврагу выбегала шумная орава пионеров с цветными погонами.

— В порядке, — улыбнулась я, беря в руки планшет и секундомер поморщившись от лёгкой тянущей боли при шаге. — Давай дежурить. Время пошло!

*** *** ***

К шести вечера «Операция „Красная звезда“» благополучно завершилась. Загорелые, вымазанные в пыли и хвое пионеры, с гиканьем и криками о победе «Зеленых», отправились в корпуса смывать грязь перед ужином. Мы с Ринатом сдали спортивный инвентарь старшей вожатой и наконец остались одни у настила над оврагом.

И вот тут, когда спал рабочий азарт и ушла первая эйфория, на меня свинцовой тяжестью обрушился панический, липкий страх.

Я сидела на бревне, поджав ноги в коротких шортах, и судорожно крутила в руках ремешок планшета. Внизу живота всё ещё сохранялась непривычная тянущая ломота, и каждое её проявление отождествлялось у меня с катастрофой.

«Господи, Наташка, что ты наделала? — билась в висках одна-единственная паническая мысль. — А если... залёт? Если я забеременела?»

Для семнадцатилетней выпускницы в девяносто первом году это означало полнейший крах. Скандал на всю школу, позор перед родителями, перечеркнутое поступление в институт, шепотки за спиной... В те времена про такое даже с подругами шептаться боялись, а у кого спросить — неясно.

— Наташ, ты чего такая смурная? — Ринат присел рядом, обняв меня за плечи и почувствовав, как я вся сжалась.

— Ринат... — я подняла на него большие карие глаза, в которых застыл настоящий ужас. — А если я... забеременею? Ты же... ты же ничего не использовал!

Ринат на секунду смутился, но тут же взял себя в руки, с чисто мужской уверенностью обняв меня крепче.

— Да ты чего, Самарская, глупенькая! — с улыбкой шепнул он, целуя меня в висок. — Не бойся ты! Я же спортсмен, у меня реакция отличная. Я всё контролировал и вовремя выскочил, честно! Ни капли в тебя не попало.

Но его слова меня не сильно успокоили. Наслушавшись сбивчивых девичьих историй про то, что «выскочить» далеко не всегда помогает, я всё равно сидела ни жива ни мертва, кусая губы и мысленно отсчитывая дни до следующих месячных.

Однако Ринат оказался не просто уверенным, но и удивительно взрослым парнем. Видя мой панический страх, он решил вопрос по-мужски.

В те годы купить презервативы семнадцатилетнему пацану в деревенской аптеке было тем еще позором — аптекарши смотрели как на преступника. Но у Рината в третьем отряде вожатым работал старший брат его друга, уже студент. Как и где Ринат с ним договорился — история умолчала, но уже на следующий день он таинственно шепнул мне за столовой и сунул в карман моих шорт две плоские фольгированные пластинки с заветным латексным «изделием».

С этого момента все мои страхи улетучились, уступив место чистому, звенящему счастью.

Оставшиеся десять дней смены превратились для нас в настоящую сказку. После отбоя мы сбегали к озеру или прятались в той самой судейской палатке. Вспыхнувшая между нами страсть больше не натыкалась на стеснение: мы исследовали тела друг друга жадно, нежно и бесконечно глубоко. Ринат был внимателен и ласков, а я расцветала с каждым днём, превращаясь из робкой девчонки в уверенную в своей привлекательности молодую женщину.

Когда смена закончилась и автобусы повезли нас из горного лагеря назад в город, я смотрела в окно на уходящие вершины сосен. Позади осталась детство, а рядом сидел Ринат, державший мою ладонь в своей горячей руке. И я точно знала, что это лето я не забуду никогда…

Эпилог. Эхо горного ветра

Прошло много лет. Сидя у окна и наблюдая, как за стеклом кружится первый осенний снег, я иногда достаю из старого альбома черно-белую фотографию. Лето девяносто первого. Девятиклассники у оврага, брезентовая палатка и я — с пышной «химией», обесцвеченной челкой и глазами, в которых горит отчаянный, наивный огонь семнадцати лет.

Всё волшебство той сказки рассыпалось быстро и безжалостно — так, как это часто бывает в юности. Когда мама Рината случайно узнала про наш роман и про то, что её сын-спортсмен строит самые серьёзные планы на будущее с «какой-то Наташкой», она действуeт мгновенно. Срочно, буквально за пару дней, Рината отсылают в другой город — поступать в институт под присмотр родни.

Мы прощались скомканно, обещая писать друг другу каждый день. Но в чужом городе, без лагерного романтизма и горного воздуха, его хвалёная «спортсменская реакция» в итоге подводит... Уже через полгода до меня долетает сухая, режущая без ножа новость: Ринат женится. По залёту. На случайной институтской знакомой.

Я была полностью раздавлена. Мир, построенный на вере в первую любовь, рухнул в одну секунду, оставив внутри только звенящую пустоту, обиду и горькое чувство предательства.

И именно в этот момент, когда я сидела на обломках своих надежд, в моей жизни снова появился Алик.

Он ухаживал за мной давно — тихо, без нажима, верный и надёжный. В то время, когда я сохла по Ринату, у Алика не было абсолютно никаких шансов. Но моё разбитое сердце и лютая обида на подлеца-Рината открыли ему дверь. Он был рядом, когда я плакала, молча терпел мои капризы, отогревал моё одиночество своей искренней, глубокой заботой.

Наши отношения развивались медленно. Алик не торопил. И однажды вечером, когда мы гуляли по тихому парку, а он в очередной раз осторожно обнял меня за плечи, я не выдержала. Мне казалось честным разбить его иллюзии сразу, чтобы не строить ничего на лжи.

Я остановилась, посмотрела ему прямо в глаза и, глотая подступающие слёзы, тихо проговорила:

— Алик... Зачем я тебе? Я ведь не люблю тебя так, как ты заслуживаешь. Я всё ещё люблю его... И у нас с ним всё было. В лагере, в палатке. Я отдалась ему полностью. Я не та чистая девочка, которой ты меня считаешь.

Я ждала чего угодно — вспышки гнева, разочарования, того, что он развернётся и уйдёт. Но Алик лишь мягко взял мои замерзшие ладони в свои.

— Я знаю, Наташ, — тихо, но с удивительной твердостью сказал он. — Я всё знал и всё видел. Но мне не важно, что было «до». Мне важна ты — такая, какая ты есть сейчас.

Он полез в карман пальто, достал бархатную коробочку с простым серебряным колечком и посмотрел на меня с такой бесконечной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Выходи за меня, Наташка.

Я горько и иронично ухмыльнулась через слёзы, глядя на кольцо:

— Ты правда хочешь взять меня в жёны... вот такую, «порченную»? После всего?

— Ты для меня самая лучшая и самая родная, — просто ответил он. — И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

...И на самом рубеже веков, в девяносто девятом, мы сыграли свадьбу. Алик сдержал своё слово: он стал для меня настоящей опорой, сильным плечом и самым верным человеком на свете. С ним я узнала, что такое настоящая, взрослая семья, где тебя ценят и берегут.

Но иногда, когда в тишине вечера шумит ветер за окном, мне кажется, что это шумит хвоя сосен над каменистым оврагом. И в памяти на мгновение вспыхивает тот далекий горный лагерь, запах сухого лапника, отблеск костра в карих глаза и первая, чистая, ушедшая навсегда юность...

Автор текста: Наташа@

Подготовка и публикация: Алик@ 

Алик и Наташа Самарские@ (yfnfif)