В детстве Алёна, роясь в подшивках оставшихся от дедушки журналов, прочла слова какого-то известного математика: «Когда мне плохо, я работаю, — сказал он. — Когда у меня неприятности, когда у меня хандра, когда мне скучно жить, я сажусь работать. Наверное, существуют другие рецепты, но я их не знаю». Это помогало Алёне в десять лет, помогло и в восемнадцать. Она вспомнила эту фразу на следующее утро после разговора с Лилей, когда ясная, ледяная голова подсказала ей единственно возможный выход — не думать, не чувствовать, не вспоминать, а просто делать то, что она умела лучше всего: учиться. И она с головой бросилась в учёбу, заполняя каждую свободную минуту конспектами, словарями, грамматическими упражнениями, лабораторными работами и чтением дополнительной литературы, которую преподаватели рекомендовали, но никто не читал.

Она просыпалась в пять утра, заваривала крепкий чай, садилась за свой маленький столик в комнате, где Лиля ещё спала, и корпела над учебниками до самого звонка на первую пару. В институте она сидела на первой парте, записывала лекции каллиграфическим почерком, не поднимая головы, и отвечала на семинарах так, что преподаватели удивлённо переглядывались. Единственным, что существовало для неё в эти дни, были книги, тетради, конспекты и бесконечные списки слов, которые она учила наизусть, чтобы не дать себе ни секунды на размышления о том, что случилось в субботу, о фотографиях, о Кирилле, о депутате, о Владимире Петровиче, о том, кем она теперь стала.

Постепенно знакомый по школе ритм постоянных нагрузок начал приводить её психику в норму. Всё повторялось, как в старые добрые времена: подъём, занятия, библиотека, снова занятия, сон. Только теперь вместо маленького сибирского городка была огромная Москва, а вместо строгих, но честных учителей — совершенно другой мир, в котором она училась выживать. Алёна чувствовала, как тревога и отчаяние понемногу отступают, как ледяная глыба внутри неё начинает уменьшаться, уступая место ровной, спокойной пустоте, которая была гораздо лучше, чем боль. Она замечала, что уже может смотреть на однокурсников не отводя взгляда, что её руки перестали дрожать по ночам, что она снова способна отвечать на вопросы преподавателей без запинки и даже иногда улыбаться — коротко, механически, но улыбаться.

Некоторые трудности представляли собой навязанные Владимиром Петровичем «дополнительные занятия». В первый раз Алёна пришла в зал на третьем этаже того же нового корпуса с внутренней дрожью, ожидая увидеть нечто унизительное и страшное, похожее на то, что произошло в номере 312. Но вместо того её встретили две привлекательные тридцатилетние женщины, выглядевшие лет на десять моложе, в спортивной форме, со строгими манерами и жёсткими, командными голосами. Они выстроили её и ещё с десяток первокурсниц у шведской стенки и начали занятия, которые были посвящены в основном двум темам: как разжечь в мужчине страсть и как удовлетворить её, но преподавали этот материал не с пошлостью или намёками, а с такой же деловитой сухостью, с какой Владимир Петрович говорил о бюджете.

«Дыши глубже! Выгни спину! Не зажимай плечи, это мешает притоку крови!» — командовала одна из них, и Алёна механически выполняла упражнения, чувствуя, что это больше похоже на тренировку по аэробике, чем на что-то постыдное. Вторая женщина, стоя у зеркала, показывала, как правильно двигать бёдрами, как держать голову, куда смотреть и как дышать, чтобы достичь определённого эффекта, и Алёна слушала, запоминала и повторяла, отключая сознание и позволяя телу учиться так же, как оно училось танцевать в школе. Они не касались её, не говорили пошлостей, не унижали — просто давали инструкции, как тренеры на фитнесе, и требовали точности исполнения. Постепенно эти занятия стали восприниматься Алёной как некий гибрид аэробики с этикой и психологией семейной жизни.

Несколько раз приобретённые на этих занятиях навыки пришлось применить на практике. Алёна, наученная не задавать вопросов, приходила в те же номера нового корпуса, раздевалась, делала то, что от неё требовали, одевалась и уходила, стараясь не запоминать лиц и не думать о том, что происходит. Мужчины, которых она видела, были куда приятнее Ивана Никитича — они не сюсюкали, не лапали грубо и не оставляли на теле синяков; некоторые из них даже были вежливы, благодарили, не требуя ничего лишнего. Она научилась отключаться, как учили тренерши, — правильно дышать, расслаблять мышцы, смотреть в потолок или в стену, думая о чём-то другом: о грамматических конструкциях, о прочитанных книгах, о сибирском небе над домом, где, казалось, никогда не было этого унижения и грязи, не забывая при этом издавать призывные стоны и в нужный момент бурно вскрикивать. Она стала профессионалкой в своём деле, как называла это Лиля, и внутри неё выросла ещё одна оболочка — прозрачная, но твёрдая, сквозь которую не проходили ни чужие прикосновения, ни чужие слова.

Один из клиентов запомнился ей больше других. Он был уже пожилым, за пятьдесят, но подтянутым и мускулистым, с роскошной седой шевелюрой, аккуратно зачёсанной назад, и длинными, тонкими пальцами, которые с удивительной лёгкостью и умением пробегали по всему её телу. Он не торопился, не давил, не приказывал — он словно читал её, как музыкант читает ноты, и его прикосновения были мягкими, почти нежными, и Алёна, к своему ужасу, почувствовала, что ей не приходится притворяться, что её тело реагирует на его руки так же, как реагировало на руки Кирилла. Она закрыла глаза и позволила себе забыться, позволила себе ощутить тепло его ладоней, его дыхание, его осторожные, умелые движения, и в какой-то момент ей показалось, что она снова с тем, кто был ей дорог, что весь этот кошмар просто приснился, а на самом деле она лежит на знакомой кровати, в знакомой квартире, и всё хорошо. Но когда он закончил и отстранился, Алёна открыла глаза и увидела перед собой чужое лицо — усталое, но доброе, с внимательными глазами, которые смотрели на неё не как на вещь, а как на человека. — Как тебя зовут, девочка? — спросил он тихо, поправляя воротник рубашки. — Ты такая... живая. Ты не похожа на остальных. Алёна, всё ещё лежа на кровати, чувствуя, как медленно уходит то сладкое тепло, которое он подарил ей, услышала его вопрос и почувствовала, что внутри неё что-то сжимается. Она не хотела отвечать, не хотела давать ему своё имя, не хотела, чтобы этот момент продолжился за пределы номера. Она села, натянула простыню на грудь и, глядя в сторону, ответила ровным, пустым голосом: — Мне пора. Я не могу разговаривать. Мне нужно идти.

После каждой встречи Алёна получала конверт. Суммы были уже не такими огромными, как в первый раз, но вполне приличными — достаточно, чтобы не думать о завтрашнем дне и даже откладывать. Она научилась брать их, не глядя, прятать в рюкзак и не пересчитывать до самого вечера, потому что если она считала их сразу, то перед глазами вставали лица мужчин, и руки начинали дрожать. Счёт в банке рос, и Алёна, помня совет Лили, регулярно отправляла небольшие суммы родителям, каждый раз придумывая новую историю о хорошо оплачиваемых технических переводах, которые ей заказывают какие-то солидные фирмы. Она врала легко и складно, как будто репетировала это каждый вечер перед сном: «Мам, мне тут заказ дали, срочный, платят в валюте», — и мать на том конце провода вздыхала с облегчением и гордостью, веря, что её дочь действительно добилась успеха в этой далёкой, чужой Москве.

Потихоньку рос и её гардероб. Алёна, которая в первый день приехала в Москву с двумя серыми платьями и стоптанными туфлями, теперь могла позволить себе не просто обновки, а настоящие вещи, в которых она не стыдилась выходить на улицу. Она открыла для себя стиль, который одна из Лилиных подруг, рыжая Элька, назвала неброской элегантностью: простые, лаконичные линии, приглушённые, благородные тона, ткани, которые не мялись, не кричали о своей дороговизне, но сидели идеально и делали фигуру стройнее. Конечно, во всевозможные «Калинки-Стокман» и прочие дорогие бутики соваться было бы смешно, но как раз в это время в Москве появилось множество сэконд-хэндов, куда свозили вещи из Европы и Америки, и среди груды вырвиглазных кофточек можно было отыскать настоящие сокровища: костюмы из тонкой шерсти, английские твидовые жакеты, итальянские брюки с идеальной посадкой, блузки из натурального шёлка. Алёна научилась терпеливо перебирать вешалки, отбрасывая дешёвую мишуру и вылавливая то, что стоило внимания. Скромные, но дорогие вещи сидели на ней так, что Алёна, одев один из таких костюмов, превращалась, по словам Лили, в настоящую леди. Правда, ехидная соседка не упускала случая уточнить: — Из цветочного магазина.

Со сменой гардероба менялось и отношение к Алёне в группе. Если в первые недели её воспринимали как безликую, но надёжную машину для производства конспектов, то теперь она постепенно превращалась в «свою». Однокурсницы перестали прерывать разговор, когда она оказывалась рядом, и даже включали её в обсуждение нового фильма или модного автора, а пара парней, которые раньше не замечали её вовсе, вдруг начали оказывать знаки внимания. Но Алёна вежливо, но твёрдо отказывалась, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от одного только намёка на близость.

Из развлечений Алёна позволяла себе только одно — походы в маленькие кофейни, которые внезапно возникли в Театральном проезде и вокруг него, как грибы после дождя. В Москве девяносто четвертого года они казались чудом — уютные закутки с настоящим кофе, который пах не растворимым порошком, а свежими зёрнами, с итальянскими названиями в меню и чарующим ароматом свежей выпечки.

Она ходила туда с Лилей или с той же рыжей Элькой, которая оказалась неожиданно хорошим собеседником, когда речь заходила не о парнях. Они садились за маленький столик у окна, Алёна брала ристретто — маленькую, обжигающе чёрную чашку, в которой концентрировался весь вкус и горечь, — и стакан обычной воды без газа. (Что бы сказала мама, узнав, сколько в Москве стоит стакан воды?) Для них это был какой-то иной, третий мир. Тот самый, о котором, Алёна, не подозревая этого, мечтала бредя вечером из школы по плохо освещённым улицам провинциального сибирского городка.

Они сидели, листая старые номера «Нью-Йоркера» и перебрасывались фразами на испанском, французском или иногда на экспромтом изобретаемой абракадабре, которая состояла из бессмысленных сочетаний звуков, но звучала так убедительно, что официанты подходили и переспрашивали, не нужно ли им меню на их родном языке. Алёна смеялась, и в этом смехе было что-то почти забытое — лёгкость, которая не требовала усилий и не оставляла осадка. Она смотрела на Лилю, на Эльку, на прохожих за окном, на огни вечернего города, и на мгновение ей казалось, что она всё-таки живёт, а не просто выживает.

Наступила сессия. Алёна, как и все первокурсники, погрузилась в лихорадочную подготовку, но в этой суматохе было что-то успокаивающее — привычный ритм, знакомое напряжение, которое не давало мыслям уходить в опасные, тёмные углы. Она заметила, что некоторые студентки, посещающие вместе с ней «дополнительные занятия» в новом корпусе, просто отдавали свои зачётки Владимиру Петровичу, зная, что им гарантированы приличные оценки безо всяких экзаменов.

Алёна принципиально решила сдавать все зачёты и экзамены сама. Наверное, это было глупо, но ей нужно было сохранить хотя бы это — уважение к самой себе, чувство, что она ещё что-то может в этом мире без помощи унизительных сделок. Она ночами сидела над учебниками, повторяла зубодробительные тексты, заучивала наизусть исключения из правил, листала и перечитывала конспекты, потому что в этом, по крайней мере, она была честна перед собой.

Самым трудным и одновременно самым запоминающимся оказался экзамен по латыни. Преподаватель, ещё не старый бородач с растрёпанной шевелюрой, похожий на слегка помолодевшего дядюшку Ау из мультфильма, гонял по спряжениям полчаса, задавая самые коварные вопросы, пытаясь найти слабое место, но Алёна отвечала без запинки, чётко и ясно, как будто читая висевший в воздухе рядом со столом невидимый учебник.

«Отлично, — сказал бородач, когда она закончила, и промокнул глаза платком. — Я не ожидал, что в наши дни найдётся студент, который действительно знает латынь. Идите, Алёна Андреевна, я горжусь вами». Он вывел в ведомости твёрдое «отлично», подчеркнул его двумя линиями и поставил свою затейливую подпись, а Алёна вышла из аудитории с лёгкой головой, чувствуя, что в этом хотя бы она не соврала, не сжульничала, не продала себя.

Когда Алёна вышла с последнего экзамена — «История литературы» — она чувствовала почти эйфорию. Сессия была закрыта, впереди маячили каникулы. Но в коридоре её перехватила секретарша и вложила в руку записку: «Завтра, 19:00, каб. 405». Иллюзия нормальной студенческой жизни исчезла, заменяясь грубой реальностью.

На следующий день ровно в семь вечера Алёна стояла перед дверью кабинета 405 в том самом «хитром» корпусе. Она открыла дверь и шагнула внутрь. Это оказалась небольшая раздевалка — с деревянными скамьями вдоль стен, вешалками, крючками и большим, во всю стену, зеркалом, в котором отражались несколько полураздетых первокурсниц. Алёна узнала их всех — девчонки, которые, как и она, посещали «дополнительные занятия». Они переглядывались, перешёптывались, но в их голосах не было ни страха, ни унижения — только деловая, скучная усталость, как у продавщиц перед открытием магазина.

На наряды из тончайшего, почти невесомого шифона, переливающиеся в искусственном свете. Одеяние состояло из двух полупрозрачных широких полотнищ. Верхнее окутывало грудь, ложась мягкими складками, лишь чуть прикрывая соски и почти не скрывая всего остального. Тонкая золотая цепочка соединяла его со вторым полотнищем, ниспадающим до пола и собранное на бёдрах в мягкие складки. Оно обволакивало ноги, но сбоку шёл глубокий, почти до самого бедра, разрез, обнажающий ногу при каждом шаге, а когда Алёна повернулась, она увидела, что сзади ткань почти полностью отсутствует, оставляя спину и ягодицы открытыми — только тонкая прозрачная вуаль, которая ничего не скрывала и только подчёркивала каждую линию тела. Белья не было — ни трусиков, ни бюстгальтера.

Алёна смотрела на себя в зеркало и видела незнакомку — красивую, почти сказочную фигуру в этом прозрачном, струящемся одеянии, которое одновременно и прикрывало тело, и демонстрировало его с безжалостной откровенностью. Она чувствовала, как прохладный воздух касается её кожи, как ткань скользит по груди, по бёдрам, оставляя ощущение, будто она голая, но при этом одетая в нечто фантастическое, нереальное.

Дверь открылась, и девушки прошли в небольшой белый зал. В центре на возвышении в роскошном вращающемся кожаном кресле сидел Владимир Петрович. Он сменил привычный строгий костюм на прямые синие джинсы и тонкую кашемировую водолазку тёмно-серого цвета, которая сидела на нём так же безупречно, как и его обычные пиджаки. В правой руке он держал широкий хрустальный стакан со льдом и какой-то янтарной жидкостью. Кроме него, в зале находились с полдюжины молодых мускулистых парней в одних набедренных повязках. Заиграла негромкая музыка. Парни, повинуясь какому-то неслышному сигналу, начали подходить к девушкам — кто-то по одному, кто-то парами. Алёна почувствовала, как к ней сзади бесшумно приблизился один из них, и его ладони, горячие и сухие, легли на её плечи, скользнули вниз по рукам, обвивая тело сквозь прозрачные полотнища.

Получившиеся группы расположились полукругом вокруг кресла Владимира Петровича Парни сбросили набедренные повязки, и их тела, сильные и гибкие, теснее прижались к девушкам. Алёна почувствовала, как руки того, кто стоял сзади, обвили её талию, притянув к его твёрдому, горячему телу, и его дыхание коснулось её шеи. Музыка стала глубже, тягучее, басы проникали в пол, отдаваясь в костях, и она закрыла глаза, отдаваясь его рукам — его ладони скользили по её животу, поднимались к груди, обхватывали её сзади, сжимали, поглаживали, и его пальцы, тёплые и уверенные, касались сосков, заставляя их твердеть против её воли. Она чувствовала, как его бёдра прижимаются к её ягодицам, как его возбуждение упирается в неё сквозь тонкую ткань, которая уже почти ничего не скрывала.

Его руки двигались медленно, ритмично, в такт музыке, изучая каждую линию её тела — от плеч до бёдер, от шеи до колен, и Алёна стояла неподвижно, позволяя ему делать всё, что он хотел, потому что это была просто работа. Она включила тот внутренний механизм, который научилась включать на «дополнительных занятиях»: правильное дыхание, расслабленные мышцы, пустая голова. Его пальцы скользнули по её спине, сжимая ягодицы, потом вернулись к груди, потом опустились к животу, гладя внутреннюю сторону бёдер, и Алёна чувствовала, как его прикосновения становятся всё более настойчивыми, но пока ещё не переходят ту грань, за которой начинается настоящее, грубое вторжение. Его ладони обхватывали её тело, прижимали к себе, и она ощущала его возбуждение, твёрдое и горячее, упирающееся в неё, но он не торопился, расслабленно и даже чуточку лениво продолжая ласки.

Рядом с ней, в двух шагах, стояла ещё одна пара — парень, высокий и светловолосый, обнимал девушку сзади, приподнимая её руки над головой, и его губы касались её плеч, её шеи, её затылка, а его ладони, широкие и сильные, медленно гладили её бёдра, поднимаясь всё выше, касаясь самой сокровенной части, но не переступая черту. Ещё дальше, у самой стены, двое парней кружили вокруг третьей девушки, касаясь её с двух сторон одновременно, их руки переплетались на её теле, и она стояла, запрокинув голову, с закрытыми глазами, позволяя им исследовать себя, как скульптуру, которую только начали обрабатывать.

Алёна чувствовала, как воздух в комнате становился горячим и тяжёлым. Её парень уже снял с неё верхнее полотнище, и оно упало на пол, оставляя её грудь открытой, а его ладони снова сжали её, приподнимая, как будто он взвешивал её на ладони. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её ключицам, по животу, спускаются к бёдрам, касаются складок второго полотнища, которое ещё держалось на цепочках, и его дыхание становится всё более частым, но он не спешил

Последние одежды упали на белый ковёр, и Алёна осталась стоять совершенно обнажённой. Парень сзади обнимал её, его ладони гладили живот, грудь, бёдра, его дыхание касалось шеи, покрывая её поцелуями. Его возбуждённая плоть, твёрдая и горячая, была зажата между её ягодицами. Алёна закрыла глаза, но тело её жило своей жизнью — внутри неё поднималась горячая, тёмная волна, которая нарастала с каждым прикосновением. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Владимиром Петровичем. Он сидел неподвижно, лицо его было абсолютно спокойным, стакан в руке застыл. Только глаза чуть расширились, на левой руке, сжимающей подлокотник, побелели костяшки пальцев. Алёна поняла это мгновенно, как удар под дых: он хочет увидеть её оргазм. Он ждёт этого, он смотрит только на неё, и в его глазах светится терпеливое, холодное ожидание, как у охотника, который загнал добычу в угол.

И внутри неё, где-то под ледяной пустотой и горячей волной возбуждения, вспыхнула ярость. Она не доставит ему этой радости. Она сдержится, она не кончит, она не даст ему увидеть то, чего он так жаждет. Она закусила губу, сжала мышцы, пытаясь остановить нарастающее внутри неё напряжение, пытаясь вернуть контроль над своим телом. Но парень сзади, словно почувствовав её сопротивление, слегка наклонил её вперёд его бёдра прижались к её ягодицам плотнее, а его руки легли на её талию, удерживая её. Она почувствовала, как его плоть скользнула по предательски увлажнившейся щёлке, и в следующее мгновение он вошёл в неё — плавно, медленно, но неумолимо, заполняя её целиком.

Алёна негромко вскрикнула, прикусывая губу до крови, чувствуя, как парень проникает в неё, как он начинает двигаться, сначала медленно, потом быстрее, и эта ритмичная, нарастающая волна поднимается от самого низа живота, заставляя её тело выгибаться, заставляя её ногти впиваться в ладони. Она сражалась с собой — зажмурилась, пытаясь сосредоточится на звуках ритмической музыки, но тёмная волна внутри неё росла, поднималась, заполняла каждую клетку, и она чувствовала, как он двигается в ней, как его дыхание становится хриплым, как его пальцы сжимают её бёдра, и эта горячая волна уже не подчинялась ей, а поднималась всё выше и выше, сметая все преграды.

Вокруг неё слышались стоны и шёпот — другие пары тоже предавались любви, их тела сплетались на белом ковре, и это слышимое, осязаемое присутствие чужой страсти только усиливало её собственное возбуждение, подливало масло в огонь, который разгорался внутри неё всё ярче. Алёна пыталась бороться, пыталась сжать мышцы, чтобы остановить это, но тело не слушалось — оно уже было на грани, на самом краю, и последнее, что она услышала, прежде чем волна накрыла её с головой, был её собственный громкий, срывающийся стон, который вырвался из её груди, как будто она держала его внутри целую вечность. Она кончила — сильно, долго, судорожно, чувствуя, как её тело выгибается дугой, как парень сзади напрягается, ускоряется и кончает следом за ней, падая на неё всем весом, и она лежала, прижатая к ковру, голая и мокрая, чувствуя, как слёзы — злые, горькие слёзы унижения и бессилия — скатываются по её щекам, но она не издала ни звука. Она только смотрела на ковёр, на его белый пушистый ворс, и думала о том, что она проиграла эту битву, но она не проиграет войну, даже если для этого ей придётся научиться не чувствовать ничего.

PS. Этимъ ​полукресломъ​ мастеръ ​Гамбсъ​ завершаетъ первую партію...Вам будет интересно прочитать что-то совсем другое, как говаривали в одном летающем цирке?