Часть 1. Регистрация

Делать было решительно нечего.

Уроки закончились, домашка на завтра не требовала срочного вмешательства, мама задерживалась на работе. Оставалось только валяться на диване, лениво скроллить ленту и время от времени переключаться на YouTube. Телефон нагревался, подушка примялась под затылком, за окном темнело. Обычный вечер.

Между роликом про восстановление старой дрели и обзором какой-то инди-игры в рекомендациях мелькнуло объявление. Не баннер - скорее, встроенный пост, будто кто-то из знакомых поделился ссылкой. Текст был простой, без кричащих заголовков и обещаний заработать миллион.

«Набор добровольцев. Закрытое бета-тестирование экспериментального приложения. Направление: эмоциональная коррекция и социальные взаимодействия. Бесплатно. Без банковских данных. Участие можно прекратить в любой момент».

Палец машинально пролистал ленту дальше. Но затем остановился и вернулся.

Эмоциональная коррекция - звучало как что-то из области тех самых курсов личностного роста, которые обещают «разблокировать потенциал» и «научить понимать людей». Обычно за это просят деньги, причём сначала маленькую сумму, а потом всё большую. Но здесь денег не просили. Банковские данные не нужны. Прекратить можно когда угодно. Не то чтобы возникало сильное доверие к подобным вещам, но и повода для немедленного отторжения тоже не было.

Любопытство - штука упрямая. Особенно когда делать всё равно нечего.

Переход по ссылке открыл лаконичную страницу - без анимаций, без пульсирующих кнопок «Успей!». Только текст, поле для скачивания, краткое описание. Приложение называлось просто - ни логотипа, ни раскрученного бренда. Несколько строк про экспериментальный характер, про обработку данных в рамках исследования социальных взаимодействий. Юридический текст мелким шрифтом я пробежал глазами за секунды - ничего криминального. Стандартная формулировка про сбор обезличенных данных, про возможность выхода.

Нажал на «Установить».

Файл скачался, телефон спросил разрешение на установку из неизвестного источника. Разрешение было дано и на экране появилась иконка без названия: просто минималистичный значок - круг с точкой в центре. Ничего выдающегося.

Открыть приложение труда не составило.

Регистрация была короткой. Имя, возраст, базовые вопросы - несколько ползунков, на которых нужно было отметить что-то вроде «как вы оцениваете свою уверенность в социальных ситуациях» и «насколько легко вам удаётся понимать намерения других людей». Отвечать пришлось честно, хотя ответы вышли не особенно вдохновляющими. Уверенность - где-то посередине. Понимание намерений - чуть правее центра. Не потому что в людях совсем не разбираешься, а потому что иногда закрадываются сомнения. Особенно когда речь о женщинах.

Приложение запросило разрешения. Фоновая работа, определение местоположения, доступ к контактам ближайшего окружения. Формулировки были обычными, как у десятков других программ - карты, фитнес-трекеры, социальные сети. Ничего такого, что заставило бы насторожиться. Кнопка «Разрешить» была нажата, иначе программа просто не работала бы.

Последний экран регистрации - короткий текст о том, что данные будут использоваться в исследовательских целях, и галочка согласия. Поставив её, увидел, как экран сменился.

Появилось сообщение: «Бета-режим готов к активации».

Под ним - описание экспериментальной функции. Прочитав текст дважды, ровным счётом ничего не удалось понять. Что-то про «коррекцию эмоциональных паттернов в социальных взаимодействиях», про «обработку направленных реакций», про «оптимизацию восприятия». Язык был техническим, но не настолько, чтобы выглядеть как настоящая наука. Скорее, как текст, написанный кем-то, кто знает нужные слова, но не считает нужным объяснять их простому человеку.

Какой именно результат должен был проявиться на практике - оставалось неясным. Может, общаться должно было стать легче. Может, приложение должно было как-то помогать в социальных ситуациях. А может, ничего вообще не должно было происходить, и весь смысл бета-теста заключался в сборе данных с телефона, пока пользователь ждёт чудес.

Кнопка активации внизу была серой, неприметной. «Активировать бета-режим».

Я коснулся экрана.

Телефон коротко завибрировал. Экран мигнул, выдав сообщение: «Бета-режим активирован. Обработка фоновых данных запущена».

Потом - ничего. Никаких фанфар, никаких новых экранов, никаких подсказок. Приложение просто перешло в фоновый режим, оставив на экране обычный рабочий стол. Открытие его ещё раз ничего не изменило: тот же минималистичный интерфейс, та же иконка, статус «активен». Всё.

Ну, вот и чудеса.

Вернувшись к ленте, минут через десять заскучал. Требовалось физическое действие, чтобы стряхнуть лёгкое разочарование, и ноги сами понесли на кухню. Чайник был поставлен на плиту, в шкафу нашлась пачка печенья. После закипания кружка наполнилась, три печенья были съедены. Приложение тихо висело в фоне, как десяток других программ, однажды установленных и забытых.

Мама написала в мессенджере, что будет поздно и голодать не стоит. Я ответил, что уже поел и тут пришла мысль о магазине - молоко заканчивалось, и хлеб, кажется, тоже. Ничего серьёзного, просто повод выйти из дома.

Дорога до магазина заняла несколько минут. Обычный вечерний двор, фонари, пара собак на поводках, женщина с коляской у подъезда. В ушах играла музыка, мысли блуждали сами по себе. Приложение из головы уже выветрилось - ну, установил и установил. Может, через неделю пришлют опросник, попросят оценить удобство интерфейса. Может, вообще ничего не пришлют.

Магазин был маленький, тот тип, где всё помещается в три ряда стеллажей и одну кассу. Народу - немного. Женщина у полки с молочным, мужик с корзиной у хлеба, кассирша за стойкой. Взяв пакет молока и батон, пришлось встать в небольшую, но очередь.

Впереди стояла женщина. Взрослая, лет сорока, может чуть больше - возраст женщин старше себя определять получалось не очень хорошо. На ней было платье, тёмно-синее, летнее, не слишком короткое, но и не до колен. Волосы собраны. Обычная женщина, пришедшая в магазин за покупками, не заслужившая особого внимания.

Она расплачивалась - карточка не сработала, кассирша ждала, женщина искала вторую. Очередь ждала. Потом кто-то сзади кашлянул, и, не подумав, я сделал полшага вперёд, чтобы пропустить того, кто хотел пройти за спиной к выходу. При этом локоть слегка задел стоящую впереди женщину - не сильно, но она обернулась.

— Ты что, торопишься? - сказала она.

Не крикнула. Но с раздражением. Тем особым тоном, каким взрослые делают замечания подросткам, когда считают, что те ведут себя неподобающе. Этот тон был хорошо знаком - его доводилось слышать и от учителей, и от случайных людей на улице.

— Извините, - последовал ответ. - Я не хотел.

Секундный взгляд, и она отвернулась к кассе. Конфликт был исчерпан. Чтобы проверить время, я извлек телефон из кармана. Женщина нашла вторую карточку, расплатилась, кассирша начала пробивать её пакет. Всё шло как обычно.

Но женщина не уходила.

Собрав пакеты и повернувшись, вместо того чтобы пойти к выходу, она снова заговорила.

— Ты всегда так? Задеваешь людей и извиняешься?

Голос изменился. Не резко - скорее, с какой-то неопределённой интонацией, которую распознать удалось не сразу. Как будто она продолжала делать замечание, но уже без настоящего раздражения. Скорее, с интересом.

— Я правда не хотел, - пришлось повторить. - Просто кто-то сзади толкался, я сдвинулся.

— Ладно, - сказала она. И не ушла.

Она стояла передо мной, и вдруг стало заметно, что смотрит она иначе, чем минуту назад. Не злобно. Не равнодушно. Как-то внимательнее, что ли. Будто разглядывала.

— Большой уже, - прозвучало, и к чему это относилось, я понял не сразу. - А ведёшься как мальчишка.

Возразить не успел, потому что она вдруг поправила лямочку платья на плече - движение было лёгкое, небрежное, не заслуживающее внимания. Но при этом вырез платья чуть сдвинулся, и краем глаза я заметил край кружева - тонкого, телесного цвета, едва видного над тканью. Бретелька белья. Платье поправили, и на секунду стало видно чуть больше, чем нужно.

Я отвел взгляд. Или, точнее, попытка отвести была сделана. Глаза сами вернулись - на долю секунды, может, на две. Вырез был неглубокий, но платье сдвинулось так, что ткань натянулась, и контур груди стал отчётливее. Обратно платье она не поправила. Стояла и смотрела.

— Ты один живёшь? - спросила она.

Вопрос был странный. Моргнул.

— Нет, с мамой.

— С мамой, - повторила она, и уголок рта чуть дрогнул. Не улыбка - что-то другое. - Конечно.

Кассирша протянула сдачу - как я расплатился, даже не помню. Женщина всё ещё стояла. Пакет с молоком и хлебом был в руках. Она не двигалась к выходу, и пройти мимо пришлось, чуть наклонившись, чтобы протиснуться между ней и стойкой. В этот момент она чуть повернулась, и подол платья сдвинулся на ее бедре. Ноги были гладкие, загорелые, и снова мелькнуло - на этот раз я уже увидел не краем глаза, а вполне осознанно - тонкая полоска ткани под платьем, там, где подол задрался чуть выше, чем следовало. Трусики. Тёмные, узкие. Стояла она так, будто не замечала.

Я выпрямился, мой взгляд упёрся в её лицо. Она смотрела спокойно, без смущения, без кокетливой улыбки. Как будто ничего не происходило.

— Хорошего вечера, - сказала она.

— Вам тоже, - сказал я в ответ, и ноги зашагали к выходу.

Уже на улице сердце застучало чуть быстрее, чем обычно. Не сильно - но достаточно, чтобы заметить. Оглянувшись, можно было увидеть, как женщина выходит из магазина с пакетами, не глядя в сторону. Села в машину, припаркованную у входа. Уехала.

Я стоял на тротуаре с молоком и хлебом и пытался понять, что только что произошло. Это было нелегко.

Она злилась - это точно. Потом перестала злиться - это тоже точно. А потом... А потом что? Показала бельё? Или показалось? Поправила платье - обычное движение, женщины делают это постоянно. Вырез сдвинулся - бывает. Подол задрался, когда я протискивался мимо - механически. Всё можно было объяснить. Каждую деталь по отдельности - легко и просто.

Но вместе...

Вместе получалось что-то, не поддающееся такому же легкому объяснению. Она не ушла, когда конфликт был исчерпан. Продолжила разговор. Смотрела. Задала странный вопрос про то, живу ли один. И всё это время - вырез, подол, край белья - не случайно, а в последовательности, которая казалась...

Которая казалась преднамеренной.

Или нет. Может, раньше просто не доводилось быть в такой ситуации, и не было понимания, как выглядит обычное поведение женщины, случайно поправившей платье в присутствии подростка. Может, любой парень на моём месте не обратил бы внимания. А я обратил, потому что не было опыта, и не было знания, что считать нормой, а что - нет.

Именно это было хуже всего - не знать.

В кармане завибрировал телефон.

Думая, что мама написала ещё что-то, я разблокировал экран. Но это был не мессенджер. На экране висело уведомление - от приложения. Того самого, недавно установленного и почти забытого.

Короткое сообщение, техническое, без эмоций:

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Статус: успешно».

Взгляд задержался на экране. Потом я убрал телефон обратно в карман.

Эмоциональный эпизод. Направленная реакция. Скорректирована.

Размышления об этом заняли пару секунд. Потом промелькнула беззвучная мысленная усмешка. Совпадение. Приложение висело в фоне, что-то фиксировало, обрабатывало, отправляло куда-то обезличенные данные. Может, оно реагировало на что угодно - на перемещение по улице, на фоновые метрики. Уведомление пришло примерно в момент выхода из магазина. Ну и? Приложение для «эмоциональной коррекции» присылает уведомление про «эмоциональный эпизод» после небольшого конфликта с незнакомой женщиной. Забавное совпадение. Не больше.

Открывать приложение не стал. Читать подробности - их, скорее всего, и не было - тоже. Уведомление было просто закрыто, и путь продолжился.

Дома встретила тишина и пустота. Молоко отправилось в холодильник, хлеб на стол, куртка и ботинки сняты. Включенный свет на кухне осветил стол. Сев за него, я положил телефон рядом, экраном вниз. Приложение работало в фоне, делало что-то своё, собирало данные, фиксировало эпизоды. Мне было всё равно.

Почти.

Мысли крутились вокруг женщины в магазине. О её голосе - как он изменился. О том, как она стояла и не уходила. О кружеве и тёмной полоске ткани. О том, так и не было понято, было ли это что-то, или просто хотелось, чтобы было.

Телефон молчал. Приложение молчало. Вечер был обычным.

Учебник был извлечён, открыт на нужной странице, и началась домашка.

# Часть 2. Соседка

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда я дописывал вывод по истории. Звонок был не вежливый - длинный, настойчивый, раздражённый. Я отложил ручку и пошёл открывать.

На пороге стояла соседка из квартиры за стеной. Летнее платье - светлое, с мелким цветочным принтом, на бретельках, чуть выше колена. Волосы собраны в хвост, на лице - выражение человека, который пришёл не разговаривать, а ставить на место.

— Артём, - она произнесла моё имя как начало обвинения. - У тебя что, концерт? Я уже двадцать минут пытаюсь... - она осеклась, сделала вдох. - Можно войти?

Я отступил. Она прошла в коридор, и я услышал, что из моей комнаты действительно доносится что-то - колонка ноутбука, видимо, сама запустила плейлист. Я забыл выключить.

— Извини, - сказал я. - Я не заметил.

— Не заметил, - повторила она с интонацией, которая превращала извинение в дополнительное доказательство моей вины. Она стояла посреди коридора, скрестив руки на груди. - Артём, я работаю из дома. У меня созвоны. Я не могу каждый раз...

— Я выключу, - сказал я. - Сейчас.

Она не ушла. Это было первое, что показалось мне странным - не в смысле «странно», а в смысле «не совсем так, как я ожидал». Обычно люди высказали претензию, получили подтверждение и уходили. Она осталась стоять.

— Ты один дома? - спросила она.

— Да.

— Мамы нет?

— Задерживается на работе.

Она кивнула, но снова не двинулась к двери. Её взгляд скользнул по коридору - по курткам на вешалке, по полке с обувью - и вернулся ко мне. Лицо ещё выражало недовольство, но что-то в её позе изменилось. Руки расцепились, легли вдоль тела.

— Ты вообще чем занимаешься? - спросила она. Тон был всё ещё недовольный, но вопрос не имел отношения к музыке.

— Домашку, - сказал я. - Историю дописываю.

— Историю, - она повторила это слово с тем же обвинительным нажимом, каким раньше говорила «концерт». Как будто история была ещё одним проступком.

Я стоял в полуметре от неё. Коридор узкий, и она не отступила к двери, хотя могла. Платье на бретельках - левая бретелька чуть съехала к краю плеча. Она не поправила. Мелочь, конечно. Бретельки съезжают. Но я вспомнил магазин, и женщину, и её платье, и то, как вырез сдвинулся, обнажив край белья, и она не поправила.

Совпадение. Просто совпадение.

— Я не понимаю, - сказала она, и в её голосе появилась новая нота - не злость, а что-то похожее на замешательство, которое она пыталась замаскировать продолжением претензии. - Ты взрослый парень. Можно же просто... - она запнулась, будто потеряла нить фразы.

— Я выключу, - повторил я, потому что не знал, что ещё сказать.

— Да, - сказала она. - Выключи.

И не ушла.

Тишина в коридоре стала ощутимой. Музыка из комнаты - какой-то электронный бит, негромкий, но в тишине коридора - звучала как басовое сердцебиение. Она смотрела на меня, и я видел, как её выражение меняется. Не мгновенно - как смена кадра, а постепенно, как будто что-то подталкивало её изнутри, а она сопротивлялась. Злость не ушла - она никуда не делась, я это видел - но к ней добавилось что-то ещё. Что-то, что заставило её глаза задержаться на моём лице чуть дольше, чем требовал разговор о музыке.

— Ты вырос, - сказала она. Не комплимент - констатация, произнесённая с раздражением, как будто мой рост был ещё одним пунктом обвинения.

— Бывает, - сказал я.

Она выдохнула - коротко, резко, как человек, который злится на себя за то, что отвлёкся. И тут случилось то, что заставило меня по-настоящему насторожиться.

— Что ты на меня смотришь? - спросила она. При этом сама не отвела взгляд. Более того - она сделала полшага ближе. Не ко мне - просто вперёд, как будто хотела пройти в комнату, но дверь комнаты была за моей спиной, и она это знала.

— Не смотрю, - сказал я. - Просто...

— Просто, - передразнила она. - Ты всегда так: «просто». Мама знает, что ты...

Она не закончила. Её рука - правая - поднялась и легла мне на грудь. Не толчок. Не отталкивание. Ладонь просто легла на футболку, и я почувствовал тепло через ткань.

Мы оба замерли.

Я смотрел на её руку. Она смотрела на свою руку. Потом - на меня. И я увидел на её лице то, чего не видел раньше: не просто замешательство, а злость на собственное замешательство. Она была раздражена. Не мной - собой. Тем, что её рука лежала у меня на груди, и она не убирала её.

— Я... - начала она и замолчала.

Ладонь не двинулась. Пальцы чуть разжались, и я почувствовал, как они скользнули по ткани - не погладили, а именно скользнули, как будто рука сама искала точку опоры.

Моё сердце стучало. Не от страха - от чего-то другого, что я не хотел формулировать, потому что формулировка означала бы, что я принимаю желаемое за действительное. Соседка. Пришла ругаться из-за музыки. Стоит в коридоре. Рука на моей груди. Это не может быть тем, чем кажется.

Я хотел что-то сказать, но она убрала руку. Я успел выдохнуть. Но она не отступила - наоборот, она оказалась ещё ближе, и я понял, что это она притянула меня, а не я шагнул. Её пальцы - обе руки - легли мне на предплечья. Не сжимая. Просто держась.

— Ты меня раздражаешь, - сказала она. - Знаешь это?

— Знаю, - сказал я. - Из-за музыки.

— Не из-за музыки, - она сказала это тихо, почти сквозь зубы, и я понял, что она злится на то, что говорит. Как будто слова вырывались помимо её намерения.

Её правая рука скользнула с предплечья ниже - к запястью. Она взяла мою руку. Не отпустила. Пальцы переплелись с моими - и это было не рукопожатие, не жест, а именно переплетение, интимное и странное в контексте разговора о громкой музыке.

— Я не понимаю, зачем я... - она снова не закончила. Её лицо было близко - я видел мелкие морщинки у глаз, лёгкий румянец, который не был злостью. Или был - но не только злостью.

Она направила мою руку - ту, которую держала - к себе. Не резко. Не решительно. Как будто пробовала, как будто проверяла, можно ли. Мои пальцы коснулись ткани платья на талии, и она вдохнула - коротко, через нос.

— Это... - она начала, и я ждал рационального объяснения, чего-то, что объяснило бы, почему моя рука у неё на талии. Но она просто сказала: - Стой так.

Я стоял. Моя ладонь лежала на талии поверх платья. Ткань была тёплая от её тела. Она не двигалась, но я чувствовал, как её дыхание поднимает и опускает рёбра под моей ладонью.

Потом она сделала то, от чего у меня пересохло во рту. Она взяла мою вторую руку - свободную, висящую вдоль тела - и положила себе на бедро. Не на талию, не на плечо - на бедро. Там, где платье заканчивалось и начиналась кожа.

Кожа была тёплая и гладкая. Мои пальцы лежали на обнажённом бедре, и я чувствовал, как мышцы под ними чуть напряжены.

— Ты слишком... - она сказала, и голос её дрогнул. Не от страха. От чего-то, что она пыталась удержать. -... молодой.

Это прозвучало как то, что она говорила себе, а не мне. Как объяснение, которое не объясняло, почему она держит обе мои руки на себе.

Я молчал, потому что боялся, что любое слово разрушит то, что происходит. Или что любое слово подтвердит, что это происходит на самом деле, а не в моём воображении.

Она смотрела мне в глаза. Лицо напряжённое, как у человека, который злится и не понимает, на что именно. Она была раздражена - я видел это по линии губ, по морщинке между бровями. Но она не отстранялась. Наоборот - её пальцы на моих руках сжались крепче.

— Мне надо идти, - сказала она.

Не ушла.

Моя ладонь на бедре чуть сдвинулась - не я сдвинул, она сама направила, чуть нажав мне на пальцы. Ладонь скользнула выше на пару сантиметров. Подол платья чуть приподнялся.

— Мне надо идти, - повторила она, и на этот раз в голосе была злость - не на меня, а на себя, на свои ноги, которые не двигались к двери.

Я видел, как она борется с собой. Это было очевидно - не скрыто, не завуалировано. Она стояла в моём коридоре, держала мои руки на своей талии и бедре, и злилась на то, что стоит. На то, что держит. На то, что не уходит.

Потом она сделала то, чего я не ожидал. Отпустив мои руки, она не отступила - наоборот, взялась за подол платья обеими руками и потянула вверх. Медленно, будто её руки двигались отдельно от воли. Ткань поднялась выше бёдер, открыла гладкую загорелую кожу, и я увидел бельё - светлые, гладкие трусики, плотно облегающие, тонкая полоска ткани по бокам. Она стояла в коридоре с задранным до талии платьем, и на её лице была не улыбка, не возбуждение - злость. Та же самая, что и в начале. Только теперь направленная не на громкую музыку, а на собственные руки, которые не опускали подол.

— Ты смотришь, - сказала она. Не вопрос - констатация. Голос ровный, но дрожащий на срыве.

Я смотрел. Не мог не смотреть. Ноги, бёдра, ткань белья, линия живота. Всё это было прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, и я видел, как её пальцы на подоле побелели от напряжения - она держала платье так, будто разжать их было физически невозможно.

— Это... ненормально, - сказала она сквозь зубы. - Я знаю, что это ненормально. Я...

Не закончила. Подол дрогнул - она потянула ещё выше, и бельё открылось полностью. Простое, светлое, без кружева. Обычное. Но от этого не менее откровенное.

Ткань трусиков была тонкой, и под ней угадывался контур - чёткий, не оставляющий простора для фантазии, потому что фантазия стала не нужна. Тонкая полоска ткани пролегала между бёдрами, и я видел, как она облегает, как ткань натянулась, повторяя форму - всю, без утайки. Кожа вокруг была гладкая, загорелая, и там, где заканчивалось бельё и начиналась кожа, линия была ровной, чёткой. Низ живота - плоский, с лёгким намёком на мышечный рельеф, чуть вздрагивающий от её дыхания. Бёдра - плотные, округлые, с тонкими светлыми полосками от купальника, которые она не успела или не захотела скрыть. Между ног ткань прилегала плотнее, и я видел тень сквозь неё - тёмное пятно, которое простое светлое бельё не могло полностью скрыть.

Она стояла так секунду, две, три - достаточно, чтобы я рассмотрел всё. Достаточно, чтобы изображение впечаталось.

Потом она опустила подол одним движением. Резко, будто очнувшись. Платье упало обратно, закрывая всё, что только что было открыто. Она выдохнула - рвано, быстро - и я увидел, как по её лицу прошла судорога чего-то, похожего на стыд, смешанный с раздражением.

Она отступила на шаг. Потом ещё на полшага. Спиной упёрлась в стену.

— Выключи музыку, - сказала она. Голос почти нормальный. Почти. - Пожалуйста.

— Да, - сказал я. - Конечно.

Она развернулась, открыла дверь и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком - не хлопком, не ударом, а именно щелчком. Я стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь. Мои руки ещё помнили тепло. Ткань платья. Кожа на бедре. И перед глазами стояло - подол, задранный до талии, светлое бельё и её лицо, злое и беспомощное одновременно.

Музыка всё ещё играла.

Я дошёл до комнаты, выключил колонку. Тишина. Сел на край кровати. Сердце колотилось так, что я чувствовал пульс в горле.

Это было не совпадение. Не могло быть совпадением. Женщина в магазине - раздражение, потом интерес, потом обнажающееся платье. Соседка - раздражение, потом интерес, потом мои руки на её теле и задранное платье. Одна и та же последовательность. Одно и то же развитие. Раздражение, направленное на меня, которое превращается во... в это.

Телефон на столе мигнул. Уведомление.

Я взял его. Руки чуть дрожали.

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Интенсивность импульса: высокая. Статус: успешно.»

«Высокая». В магазине было просто «успешно». Здесь - «высокая». Соседка злилась сильнее, чем та женщина в очереди. И реакция была... сильнее. Мои руки на её теле. Её руки, направляющие мои. Ее лицо, недовольное и удивленное одновременно и подол ее платья открывающий картину, от которой пересохло в горле.

Я открыл приложение. Не уведомление - само приложение. В первый раз с момента активации бета-режима.

Интерфейс был простым. Тёмный фон, несколько разделов. Статус: «активен». Я нашёл раздел с описанием функции - тот самый, который мелькнул при регистрации и который я тогда пролистал, не вчитываясь.

«Функция: направленная эмоциональная коррекция. Принцип: обнаружение и перераспределение эмоционального импульса, направленного на пользователя. Отрицательный направленный импульс (раздражение, гнев, недовольство) идентифицируется, преобразуется и перенаправляется в альтернативный социально-эмоциональный канал. Интенсивность преобразования пропорциональна интенсивности исходного импульса.»

Я перечитал это дважды.

«Отрицательный направленный импульс». Раздражение. Гнев. Недовольство. «Преобразуется и перенаправляется в альтернативный социально-эмоциональный канал». В какой канал? Приложение не уточняло. Но я знал. Я только что стоял в коридоре с руками на чужом бедре и знал.

«Интенсивность преобразования пропорциональна интенсивности исходного импульса». Соседка злилась сильнее. Уведомление: «Интенсивность импульса: высокая». Реакция - сильнее. Мои руки на теле, а не просто сдвинутое платье.

Женщина в магазине - раздражение из-за толчка. Лёгкое. Реакция - платье, бретелька, край белья. Соседка - злость из-за музыки, длительная, накопленная. Реакция - она держала мои руки. Направляла их. Злилась на себя за то, что направляла. Показывала мне свое нижнее белье и не понимала, почему делает это.

Я сидел на кровати с телефоном в руках и смотрел на экран. Описание функции никуда не делось. Текст не изменился. Слова стояли на месте: «обнаружение», «преобразование», «перенаправление», «пропорциональна».

Это не совпадение. Не после второго раза. Один раз - случайность. Два - с одинаковым паттерном, с уведомлением каждый раз, с интенсивностью, которая соответствует силе раздражения - это уже не случайность.

Приложение что-то делает. С эмоциями. Направленными на меня. Отрицательными эмоциями - раздражением, злостью. Берёт их и перенаправляет. В другой канал. В тот, от которого женщины начинают смотреть на меня по-другому. Прикасаться. Направлять мои руки.

# Часть 3. Проверка правила

Я сидел на кровати, перечитывая описание функции в третий раз. Слова не менялись. «Обнаружение и перераспределение отрицательного эмоционального импульса, направленного на пользователя, с преобразованием в альтернативный социально-эмоциональный канал». Интенсивность преобразования пропорциональна интенсивности исходного импульса.

Логика была простой. Слишком простой для чего-то, что не должно существовать.

Я закрыл приложение и откинулся на подушку. Думал о том, что женщина в магазине сначала смотрела на меня как на препятствие, а потом - как на мужчину. Что соседка пришла ругаться, а закончила тем, что положила мою руку себе на бедро и устроила персональный показ= нижнего белья.

Два случая. Одинаковый порядок. Раздражение - потом что-то другое. И оба раза уведомление.

Совпадение? Возможно. Два случая - это не статистика, это анекдот. Но описание функции в приложении совпадало с тем, что произошло, слово в слово. Отрицательный импульс. Преобразование. Перенаправление. Интенсивность.

Я перевернулся на бок. Телефон лежал рядом, экран погас. Приложение работало в фоне - тихо, незаметно, как и обещало.

Проблема была в том, что я хотел, чтобы это было правдой. А когда хочешь, чтобы что-то было правдой, мозг начинает подгонять факты. Это я знал о себе точно. Женщина в магазине - может, платье просто соскользнуло, а её вопрос про то, живу ли я один, - обычная болтовня. Соседка - может, она странная, может, у неё был тяжёлый день, может, она и правда на секунду увидела во мне не мальчишку с громкой музыкой, а кого-то другого.

Но уведомления. Оба раза. С пометкой «успешно».

Я сел. Посмотрел на телефон. Потом - на дверь. Квартира была тихая. Мама задерживалась на работе. Я мог бы просто подождать. Жить дальше, смотреть, что произойдёт, не лезть на рожон.

Но это было бы неправильно. Не потому что я смелый или безрассудный - потому что два случая это мало, а три - уже что-то. И если я не проверю сейчас, я буду думать об этом каждую ночь, выстраивая теории вместо того, чтобы знать.

Нужно было найти кого-то, кто точно на меня разозлится. Не случайно, не из-за музыки - а целенаправленно, на меня лично.

Идея пришла быстро и мне не понравилась.

Мама.

Нет. Я несколько секунд смотрел в стену, будто она могла предложить альтернативу. Мама - это было... неправильно. Не в том смысле, в котором всё это было неправильно, а в смысле - это мама. Я не мог.

Но с другой стороны - кто ещё? Незнакомку я не мог спровоцировать. Соседку - не хотел. Школьные знакомые - слишком непредсказуемо. А мама... мама злилась на меня регулярно. По понятным, конкретным поводам. Учёба, домашние дела, невыполненные обещания. Мне не нужно было ничего провоцировать искусственно. Достаточно было просто быть собой.

Я встал, прошёл в коридор. Ждал.

— --

Ключ в замке. Я услышал, как мама вошла, поставила сумку, сняла обувь. Шаги по коридору. Она заглянула в мою комнату - я сидел за столом, тетрадь открыта.

— Уроки делаешь? - спросила она. Голос был ровный, но я слышал усталость.

— Ага.

— Ужин сам разогреешь. Я устала.

— Хорошо.

Она ушла на кухню. Я сидел и ждал. Нужно было, чтобы она зашла и увидела тетрадь. Пустую тетрадь.

Она вернулась. Вошла в комнату полностью, остановилась у стола. Я не убирал тетрадь. Я специально оставил её на самом видном месте.

— Что это? - она взяла тетрадь, перелистнула. Пустые страницы. Ещё несколько. Ещё. - Артём, ты вообще записываешь?

— Не всегда.

— Не всегда. - Она закрыла тетрадь и положила обратно. - Ты мне обещал, что подтянешь физику. И что? Тебе нужно учиться, Артём. Ты это понимаешь?

Я понимал. Но промолчал.

— Ты способный, но не стараешься. Мог бы учиться лучше, если бы захотел. - Она скрестила руки. - Ты не хочешь?

— Я стараюсь.

— Где? Покажи мне. Тетрадь пустая. Это ты так стараешься?

Я не ответил. Мне нужно было, чтобы она злилась. Но мне было неприятно. Не страх - что-то другое. Чувство, что я использую её, причём сразу в двух смыслах.

— Артём, я работаю допоздна, чтобы у тебя было всё, что нужно. Я не прошу тебя быть гением. Я прошу тебя делать минимум. Ты даже это не делаешь.

Она стояла надо мной, и я видел, как напрягается её лицо. Не крик - мама редко кричала. Она злилась тихо, сжимала губы, говорила размеренно, и это было хуже крика. Потому что когда кричат, можно отмахнуться. А когда так - нельзя.

— Пойдём на кухню, - сказала она. - Покажи мне свои оценки. Прямо сейчас.

Я встал и пошёл за ней.

— --

На кухне она села за стол, указала мне на стул напротив.

— Сядь.

Я сел. Она была в домашнем халате - мятый, чуть великоват.

— Вот. - Она посмотрела на меня. - Физика - тройка. Артём, у тебя оценки падают. Что случилось?

— Ничего.

— Ничего не случилось, а ты скатился. - Она посмотрела мне в глаза. - Ты вообще понимаешь, что тебе сдавать?

— Понимаю.

— И что?

— Я буду готовиться.

— Когда? - Она наклонилась ближе. - Когда ты начнёшь? Когда будет поздно? Ты скажешь - ой, я не успел, надо было раньше? Ты всегда так говоришь.

Халат слегка расходился на груди, когда она наклонялась. Я увидел край обычного белья - белого, без кружева, ничем не примечательного. Отвёл взгляд. Но то, что увидел, уже не заметить было нельзя

Она продолжала:

— Мне не нужно, чтобы ты был отличником. Мне нужно, чтобы ты не закопал себя. Ты понимаешь?

— Да.

— Тогда объясни мне. Почему тетрадь пустая?

Я молчал. Не потому что не знал ответ - потому что мне нужно было, чтобы раздражение продолжалось. Чтобы оно было направлено на меня. Не на ситуацию, не на школу - на меня.

Мама выдохнула. Посмотрела на меня долго, оценивающе. Потом встала, подошла к плите, поставила чайник. Стояла спиной ко мне, и я видел, как она медленно выдыхает, пытаясь успокоиться. Халат натянулся на бёдрах, край чуть задрался, открывая голень.

— Ты меня бесишь, - сказала она тихо, не оборачиваясь. - По-настоящему. Я прихожу с работы, я устала, я хочу хотя бы знать, что ты нормально учишься. И ты даже тетрадь не ведёшь.

Чайник щёлкнул. Она налила себе воды, не предложила мне. Села обратно. Лицо было напряжённым, скулы сжаты.

— Ты даже не извиняешься.

— Извини, - сказал я.

— Не так. - Она помотала головой. - Слова. Просто слова. Ты не жалеешь, ты просто хочешь, чтобы я отстала.

Она была права, и от этого было хуже.

Мама встала со стула, обошла стол и остановилась рядом со мной. Близко. Ближе, чем обычно.

— Ты посмотри на меня, - сказала она. - Когда я с тобой разговариваю.

Я поднял голову. Она стояла надо мной, и халат расходился, и я видел её ключицы, выемку между грудей, белый край лифчика. Она не поправила халат. Я не понимал, замечает ли она.

— Ты не понимаешь, - сказала она, и голос стал тише, но не мягче. - Тебе нужен стимул. Тебе нужен какой-то... - она запнулась, будто подбирая слово, -... дополнительный стимул, чтобы ты начал учиться. Потому что слова не работают. Я говорю тебе каждый день, и каждый раз одно и то же.

Она положила руку мне на плечо. Не как обычно - не короткое касание, а задержалась. Пальцы сжались, и я почувствовал, как её ногти чуть царапают ткань футболки.

— Мам...

— Молчи. - Она перебила, но не резко. Скорее устало. - Просто... молчи.

Она стояла, и я видел, как халат сползает с одного плеча. Не резко, медленно. Ткань соскользнула, обнажив кожу плеча и бретельку лифчика. Она не поправила. Я смотрел на эту бретельку - белую, тонкую, ничем не примечательную - и думал: это начинается. Опять. Тот же порядок. Раздражение, потом...

Мама опустилась рядом со мной на стул. Не напротив - рядом. Её колено касалось моего.

— Ты даже не понимаешь, как это... - она не закончила. Посмотрела на меня. Лицо было сердитое, но глаза - я не знал, как описать. Не злые. Другие. - Ты меня злишь. Ты знаешь это?

— Знаю.

— Нет, не знаешь. - Она взяла мою руку. Не грубо, но уверенно. Положила себе на ногу. - Ты не знаешь, что ты со мной делаешь.

Я сидел неподвижно. Моя ладонь лежала на её ноге, поверх халата. Ткань была тёплая. Я чувствовал тепло тела под ней.

— Мам, что ты...

— Тебе нужен стимул, - повторила она, и это звучало как объяснение, но не объясняло ничего. - Если слова не работают, значит... - она снова запнулась, -... значит, нужно что-то другое.

Она расстегнула халат. Одной рукой, быстро, будто решаясь. Ткань разошлась, и я увидел - лифчик, белые трусы, живот, бёдра. Обычное бельё. Обычное тело. Ничего особенного, кроме того, что это была моя мама, и она сидела передо мной в расстёгнутом халате с сердитым лицом и говорила про физику.

— Смотри, - сказала она. Не попросила - сказала. Взяла мою руку и положила себе на грудь. Поверх лифчика. Я чувствовал мягкость под жёсткой тканью и кружевной кромкой. Её сердце билось - быстро, быстрее, чем должно было при спокойном разговоре об учёбе.

— Ты думаешь о физике? - спросила она. Голос был ровный, но в нём звучало то, чего раньше не было. - Нет. Ты не думаешь. Ты думаешь об этом. Вот. - Она сжала его руку, прижимая крепче к своей груди. - Вот твой стимул. Ты будешь стараться, если... если...

Она не закончила. Убрала его руку с груди, но не отпустила. Повела вниз, вдоль тела, поверх расстёгнутого халата, потом - под край. Его пальцы скользнули по её бедру. Кожа была гладкая, горячая. Она направляла его руку медленно, будто каждый сантиметр требовал отдельного решения.

— Что ты делаешь... - выдохнул он.

— Я сказала - молчи.

Она отпустила его руку, но он не убрал. Не потому что так решил - просто тело не слушалось. Ладонь лежала на её бедре, и он чувствовал, как мышцы под кожей чуть напряжены.

Она снова взяла его запястье. Пальцы сжались крепче - не больно, но властно. Она повела его руку выше, вдоль внутренней стороны бедра. Движение было медленным, неотвратимым. Кожа здесь стала ещё более горячей и чувствительной.

Она раздвинула ноги чуть шире и направила его ладонь прямо между ними. Его пальцы коснулись тонкой ткани трусиков. Ткань была тёплой и влажной, и этот контур, четко проступающий сквозь неё, не оставил сомнений в том, что происходит с её телом вопреки её злости.

Она надавила ему на пальцы, заставляя ладонь плотно прильнуть к своему лону.

— Чувствуешь? - спросила она, и голос её сорвался на хриплый шёпот. - Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Ты бесишь меня... но...

Она не договорила. Её бёдра чуть подались вперёд, навстречу его руке. Он начал медленно двигать пальцами, поглаживая её через эту тонкую, влажную ткань. Она закусила губу, прикрыла глаза - на секунду строгая злость на её лице сменилась чем-то беспомощным, обнажённым. Её дыхание сбилось, стало рваным. Она продолжала крепко держать его руку у себя между ног, не давая убрать, и каждый раз, когда он слегка нажимал или сдвигал ткань, поглаживая самые чувствительные точки, она вздрагивала всем телом и тихо, сквозь зубы, выдыхала.

Потом мама встала. Халат упал с плеч, повис на локтях. Она стояла передо мной - в белье, сердитая, сжавшая губы. Потом она опустилась на колени. Между моими ногами.

Я перестал дышать.

— Ты не учишься, - сказала она, расстёгивая мне ремень. Пальцы двигались уверенно, но я видел, что они чуть дрожат. - Ты не записываешь. Ты не стараешься. Тебе нужно... - она расстегнула джинсы, -... что-то, что заставит тебя. - Она потянула вниз. - Ты будешь учиться, Артём. Ты будешь.

Я сидел, вцепившись в край стула, и смотрел. Смотрел, потому что не мог не смотреть. Она наклонилась, и я почувствовал её дыхание - горячее, близко. Потом - губы. Мягкие, тёплые, и я забыл про всё.

Это было... я не мог думать. Не мог анализировать, не мог сравнивать, не мог формулировать гипотезы. Я просто сидел, а мама... делала это. И продолжала говорить.

— Если ты получишь четвёрку, - она подняла голову, посмотрела на меня снизу, - я... - она не закончила, опустилась обратно.

Я закрыл глаза. Стол, стул, кухня - всё исчезло. Было только тепло, влажность, её дыхание и тихие звуки, которые я не хотел слышать, но слышал. И её голос, прерывистый, недовольный:

— Ты... такой... - она не подбирала слова, они просто выходили между, -... несобранный... ленивый...

Я не выдержал. Кончил. Быстро, стыдно, с ощущением, что всё тело свело. Она отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Лицо было красное.

— Вот, - сказала она. Голос хриплый. - Вот твой стимул. Учись.

Она встала, запахнула халат, не глядя на меня. Вышла из кухни. Шаги по коридору. Дверь её комнаты закрылась.

Я сидел. Джинсы расстёгнуты. Руки тряслись. Я застегнулся медленно, пальцы не слушались.

Телефон завибрировал в кармане.

Я достал его. Руки дрожали, и я чуть не выронил. Экран загорелся. Уведомление.

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Интенсивность импульса: высокая. Статус: успешно.»

Третий раз. Те же слова. Та же пометка - высокая интенсивность. Тот же статус - успешно.

Я сидел на кухне, смотрел на телефон, и внутри было одновременно: стыд, возбуждение, которое не прошло до конца, страх, и - под всем этим, чёткое, холодное, как формулировка в учебнике - подтверждение.

Это работало. Не «кажется», не «возможно», не «может быть, совпадение». Работало. Три случая. Три раза. Одинаковый порядок, одинаковое уведомление, одинаковый результат. Женщина злится на меня - приложение преобразует это во что-то другое. Чем сильнее злость, тем дальше заходит реакция. Женщина в магазине - платье сдвинулось. Соседка - руки на теле и показ. Мама - дальше, чем с соседкой. Потому что она злилась сильнее? Или потому что она была ближе? Я не знал деталей. Но правило работало.

Я встал, прошёл в свою комнату, сел на кровать. Телефон в руках. Уведомление уже погасло, но я помнил каждое слово.

Три случая. Одно правило. Приложение работает.

Я думал о том, что это значит. Не о том, как оно работает - об этом я не имел ни малейшего представления. О том, что это значит для меня. Если я могу... если достаточно, чтобы женщина на меня разозлилась, и тогда...

Я остановился. Мысль была одновременно заманчивой и ужасной. Я думал о маме, о том, что только что произошло, и мне было стыдно - но стыд не отменял факта. Факт был: приложение работало. Оно делало то, что описывало. Преобразовывало направленное на меня раздражение в... в это.

Я положил телефон на тумбочку. Лёг.

Это работало.

# Часть 4. Учительница

Я пришёл к кабинету истории за несколько минут до урока, постоял у двери, прислушиваясь к гулу внутри, и вошёл.

Учительница уже была в классе - сидела за учительским столом, проверяла что-то в тетрадях. Подняла голову, кивнула мне. Обычный кивок, без выражения. Я сел на своё место, вторая парта у окна, положил перед собой чистый лист и ручку. Тетрадь с домашним заданием осталась дома. Вернее, её и не было - я не делал.

Она вела историю у нас уже не первый год. Тёмные волосы до плеч, очки в тонкой оправе, строгая блузка, юбка ниже колена. Меня она недолюбливала - не травила, просто замечала каждую мелочь, вызывала чаще других. Я не мог вспомнить, когда это началось. Это не имело значения.

Важно было другое: её раздражение на меня было постоянным, фоновым, и его можно было усилить.

Я достал телефон под партой, проверил - приложение работало в фоне, иконка на месте. Ничего не мигало, не вибрировало. Просто работало.

— Все готовы? - Учительница встала, обвела класс взглядом. - Проверяем домашнее задание. Тетради на стол.

По рядам зашуршало. Тетради пошли вперёд, передаваемые из рук в руки. Я не двинулся.

С первой парты обернулся кто-то из одноклассников, посмотрел на мой пустой стол, потом на меня. Я пожал плечами. Он отвернулся.

Учительница собрала тетради, разложила на столе, начала быстро перебирать. Дошла до конца стопки. Посмотрела ещё раз. Подняла голову.

— Артём, где твоя тетрадь?

— Я не сделал, - сказал я.

Класс притих. Не потому что это было драматично - просто неожиданно. Обычно я отмазывался: забыл, оставил, болел. А тут прямо.

Учительница сняла очки. Она делала это, когда хотела говорить без посредников между собой и собеседником.

— Ты не сделал домашнее задание.

— Нет.

— И считаешь, что об этом можно просто сказать?

— А что, нужно было придумать причину?

По классу прокатился смешок - короткий, придушенный. Учительница не улыбнулась. Она положила очки на стол, рядом с тетрадями, и посмотрела на меня. Не зло - скорее оценивающе, как смотрят на что-то, что не оправдало ожиданий, хотя ожидания были невысокими.

— Выйди к доске, - сказала она.

Я встал, вышел. Место у доски - привычное, я тут часто стоял. Учительница села обратно за стол, скрестила руки на груди.

— Тема прошлого урока?

— Реформы Александра Второго, - сказал я. - Военные, земские, судебные.

— Расскажи судебную.

Я рассказал. Я знал материал - я всегда знал материал, просто не любил записывать. Она это знала, и именно это её злило больше всего. Она считала, что я ленивый, а не глупый, и лень для неё была хуже.

— Хорошо, - сказала она, когда я закончил. - Ты знаешь тему. Почему тетрадь пустая?

— Не хотел писать.

— Не хотел.

Она повторила это ровным тоном, и я почувствовал, как что-то сдвинулось. Не в ней - в воздухе между нами. Как будто напряжение, которое до этого было обычным школьным, уплотнилось, стало гуще. Я вспомнил, как это было с мамой - то же самое ощущение, будто комната стала меньше, будто расстояние между мной и женщиной начало значить больше, чем должно.

Мой телефон в кармане не вибрировал. Но я знал, что приложение уже работает.

— Садись, - сказала она.

Я сел. Она продолжила урок. Голос ровный, привычный, рассказ о земской реформе, губернских и уездных земствах. Я слушал вполуха, потому что следил за другим.

Учительница стояла у доски, и я заметил, что она не смотрит на класс. Она смотрела на меня. Не постоянно - она отводила взгляд, писала что-то на доске, поворачивалась к карте, но каждый раз возвращалась. Раньше она делала это с раздражением, как смотрят на ученика, от которого ждут подвоха. Сейчас взгляд был другим. Я не мог точно сказать, каким. Дольше. Чуть ниже моего лица.

Я подумал: это начинается.

Она подошла к моей парте. Это тоже было привычно - она ходила по классу во время объяснения. Но обычно она проходила мимо, иногда останавливалась у чьей-то тетради, наклонялась. Сейчас она остановилась рядом со мной. Близко. Ближе, чем обычно.

— Покажи конспект, - сказала она.

— У меня нет конспекта. Я же сказал.

— Покажи, что есть.

Я открыл чистый лист. Она наклонилась, чтобы посмотреть. Её волосы упали вперёд, и я почувствовал запах - не парфюм, а что-то лёгкое, может быть шампунь. Она наклонилась низко, и я увидел, что верхняя пуговица её блузки расстёгнута. Не помню, была ли она расстёгнута раньше. Сейчас - расстёгнута. Белая ткань слегка отошла, и я видел край кружевного белья. Чёрного.

Она не выпрямилась сразу. Задержалась на секунду - может, две - глядя на мой чистый лист. Потом поднялась, и я успел заметить, что она не поправила блузку.

— После урока останься, - сказала она, и голос был обычным, учительским. - Разберёмся, что с тобой делать.

По классу никто не отреагировал. Оставить после уроков - это нормально, это не наказание, это рутина. Кто-то из одноклассников покосился на меня с сочувствием. Я кивнул.

Она продолжила объяснять. Я сидел и слушал и следил за тем, как она двигается по классу. Юбка ниже колена, тёмные колготки, туфли на невысоком каблуке. Она писала на доске, и при движении рука вверх юбка слегка натягивалась на бёдрах. Она повернулась, и я увидел, что юбка чуть выше, чем мне казалось раньше. Или нет - может, она всегда была такой. Я не был уверен. Но теперь я замечал.

Урок шёл. За это время учительница трижды прошла мимо моей парты, дважды остановилась рядом и один раз положила руку на край моей парты, наклонившись, чтобы посмотреть, что пишет сосед. При этом она наклонилась так, что я снова увидел расстёгнутую пуговицу и край чёрного кружева. На этот раз я был уверен: она не поправила.

Звонок. Класс зашуршал, зашевелился, потянулся к двери. Учительница осталась сидеть за столом. Я остался сидеть за своей партой.

Дверь закрылась за последним учеником. Мы были одни.

Учительница не сразу заговорила. Она убрала тетради в стопку, сложила листы, аккуратно. Потом посмотрела на меня.

— Подойди.

Я встал и подошёл к учительскому столу. Она сидела, я стоял, и это создавало странную динамику - обычно она стояла, а я сидел. Сейчас я был выше, и она смотрела на меня снизу вверх, и в этом было что-то, чего не было раньше.

— Ты умный парень, - сказала она. Голос был ровный, но в нём звучало что-то, чего я не слышал раньше. Не злость. Что-то другое. - Ты знаешь материал. Ты всё понимаешь. И при этом ты приходишь с пустыми руками и говоришь мне это в лицо, как будто это нормально.

— Я не считаю, что это нормально. Я просто не сделал.

— Почему?

— Не хотел.

— Не хотел, - повторила она. Встала. Мы стояли по разные стороны стола, но она вышла из-за него, обошла, и теперь стояла рядом со мной. Близко. - Ты понимаешь, что это неуважение? Не ко мне. К себе. Ты тратишь своё время, моё время, и тебе всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда почему?

Я не ответил. Я смотрел на неё и видел, как её щёки чуть порозовели. Это могло быть раздражением - она краснела, когда злилась, я видел это раньше. Но сейчас румянец был другим, или мне казалось. Я не был уверен. Но я видел.

Она подошла к двери класса. Я подумал, что она уходит, но она повернула замок. Щелчок. Потом задёрнула шторку на стеклянной вставке двери.

— Сядь, - сказала она, кивнув на стул рядом с учительским столом.

Я сел. Она села рядом, не напротив, а рядом. Её колено коснулось моего. Она не отвела.

— Ты не первый раз так, - сказала она. - И каждый раз ты знаешь ответ. Каждый раз ты можешь рассказать тему. Но ты не пишешь. Ты не делаешь то, что нужно. Как будто ты специально.

Я промолчал. Она наклонилась ко мне, и блузка снова отошла. Теперь я видел больше - не только край белья, но изгиб, мягкую линию, кожу. Она наклонилась близко, и я чувствовал её дыхание.

— Ты делаешь это специально? - спросила она.

— Что именно?

— Это. Всё это. Приходишь пустой. Говоришь мне в лицо. Как будто хочешь, чтобы я...

Она не закончила. Она смотрела на меня, и я видел, как её губы приоткрылись, как она облизнула нижнюю губу - быстро, будто пересохло. Это не было тем жестом, который я видел раньше, у других. Это было другое. Она не пыталась привлечь внимание. Она пыталась справиться с чем-то.

— Чтобы вы что? - спросил я.

Она выпрямилась. Потом, без предупреждения, расстегнула ещё одну пуговицу. Не верхнюю - следующую. Теперь блузка открывалась ниже, и я видел кружево чёрного лифчика, натянутое, и тень между. Она смотрела на меня, и её лицо было строгим, как на лекции.

— Ты не готовишься к семинарам, - сказала она. - Ты не уважаешь предмет. Ты не уважаешь мой труд. И ты сидишь здесь и смотришь на меня, как будто ничего не происходит.

— Что происходит?

— Ты знаешь, что происходит.

Она подошла ближе. Её бедро касалось моего колена - она не отступила, а наоборот, прижалась плотнее. Потом взяла мою руку - не грубо, но уверенно, как берут вещь, которая нужна - и положила себе на бедро. Поверх юбки. Ткань под ладонью была тёплой, и я чувствовал, как под ней напрягаются мышцы - она стояла так, будто хотела отстраниться, но не могла.

— Ты чувствуешь это? - спросила она.

— Что?

— Что ты делаешь. Со мной.

Она не дала мне ответить. Она встала, и моя рука соскользнула с бедра. Она расстегнула юбку. Молния сбоку, тихий звук, и юбка упала на пол. Она осталась в блузке и колготках. Потом сняла колготки - быстро, без ритуала, как снимают что-то мешающее. Бельё чёрное, гладкое, простое. Ноги длинные, светлые.

Она стояла передо мной в расстёгнутой блузке и белье, и её лицо было лицом учительницы, которая недовольна учеником.

— Ты думаешь, это нормально? - спросила она. - Ты провоцируешь меня, и ты думаешь, что это нормально?

— Я не провоцирую.

— Ты провоцируешь. Каждый раз. Ты приходишь и делаешь это специально, и ты знаешь, что я... - она запнулась. Её дыхание стало быстрее. - Ты знаешь, что я реагирую. Ты видишь это.

Я видел. Я видел, как она стоит передо мной, и как её тело подаётся вперёд, ко мне, и как она пытается держать лицо, и как не может. Я видел, что её кожа покрылась лёгким румянцем не только на щеках, но и на шее, на верхней части груди. Я видел, как её соски обозначились сквозь тонкое кружево.

— Встань, - сказала она.

Я встал. Она подошла, взяла мою руку и положила себе на грудь. Поверх лифчика. Я чувствовал ткань, тепло, упругость. Её дыхание под моей ладонью. Она расстегнула лифчик. Сняла его, и её грудь была передо мной - небольшая, упругая, с тёмными сосками. Она не прикрылась. Она взяла мою руку и положила прямо на кожу. Я почувствовал тепло, мягкость, и как её сосок затвердел под моей ладонью.

Я возбудился. Это было невозможно скрыть, и я не пытался. Учительница посмотрела вниз, на мои джинсы, и её губы сжались.

— Вот, - сказала она. - Вот что ты делаешь. Ты приходишь с пустой тетрадью, и ты делаешь это.

Она опустилась на колени. Быстро, решительно, как будто это было частью наказания. Расстегнула мне джинсы, стянула вниз. Её руки были уверенными, и в то же время я видел, что они чуть дрожали.

— Ты не заслуживаешь, - сказала она. - Ты не заслуживаешь ни этого, ни хорошей оценки, ни моего внимания. Но ты...

Она не закончила. Ее рот был занят.

Это было не так, как с мамой. С мамой было медленно, как будто она боролась с собой. Учительница не боролась. Она действовала, и в этом было что-то яростное, как будто она злилась на меня через это, как будто это было продолжением выговора. Её губы, её язык, её рука - всё работало быстро, жёстко, и я слышал её дыхание через нос, прерывистое, быстрое.

Я стоял, вцепившись в край стола, и смотрел вниз, на её тёмные волосы, на её очки, которые она не сняла, на её голую спину, где блузка сползла с плеч. Я чувствовал её рот, и я чувствовал возбуждение, и я чувствовал что-то ещё - холодное, ясное, наблюдательное. Я думал: это сильнее. Это намного сильнее, чем с мамой. Она злилась на меня сильнее, и приложение работает сильнее.

Она остановилась. Поднялась, её лицо было красным. Она смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я не мог определить - не злость, не стыд, не желание. Может быть, всё вместе.

— Иди сюда, - сказала она и потянула меня за руку к учительскому столу.

Она очистила стол одним движением - тетради, листы, ручки полетели на пол. Села на край, откинулась назад. Сняла бельё - последнее, что на ней было, кроме расстёгнутой блузки, висевшей на локтях. Её ноги раздвинулись.

— Смотри, - сказала она. - Ты хочешь смотреть? Смотри.

Я смотрел. Я видел её. Она была открыта передо мной, и я видел всё, и она не закрывалась.

— Ты доволен? - спросила она. - Ты доволен тем, что ты сделал?

— Я не...

— Молчи.

Она протянула руку, взяла мою, и направила вниз, между своих ног. Я почувствовал тепло, влажность. Её тело под моей ладонью было горячим, мягким, мокрым.

— Чувствуешь? - спросила она. - Чувствуешь, что ты делаешь?

— Да.

— Это из-за тебя. Это всё из-за тебя.

Она потянула меня ближе, к себе. Другой рукой она направила меня, и я почувствовал, как она вводит меня внутрь. Горячо, тесно, мокро. Я никогда раньше не был внутри женщины. Ощущение было таким, что я на секунду перестал думать.

Она обхватила меня ногами, притянула ближе. Её руки легли мне на спину, ногти впились в ткань рубашки.

— Двигайся, - сказала она. Голос был тихим, хриплым. - Двигайся, и не думай, что это значит, что ты мне нравишься. Ты мне не нравишься. Ты ленивый, ты наглый, и ты...

Она снова не закончила. Я двигался, и она двигалась со мной, и её тело подо мной было живым, тёплым, отзывчивым. Её лицо было рядом, и я видел, как она закусила губу, как её глаза то закрывались, то открывались, и в них было что-то, что я не мог назвать, но что я узнавал, потому что видел раньше - в магазине, на лестнице, на кухне. То же самое, но сильнее.

Я двигался, и она двигалась, и я слышал её дыхание - рваное, быстрое, и звуки, которые она издавала, не были словами, но были чем-то большим, чем слова. Её ногти царапали мне спину через рубашку. Её бёдра сжимались вокруг меня.

— Ты... - сказала она, и голос сорвался. - Ты... не делаешь... домашнее... задание...

И я чувствовал, как подступает, и мне было не до того, чтобы думать.

Я кончил. Я видел по её лицу, как что-то дрогнуло, как она сжалась вокруг меня, и её дыхание остановилось на секунду, а потом пошло снова, уже медленнее.

Мы лежали на учительском столе. Я - на ней, она - на холодной поверхности, и её блузка сбилась, и её грудь касалась моей рубашки, и мы оба дышали тяжело. Я чувствовал, как моё сердце билось, и как её сердце билось - через кожу, через ткань.

Потом она сказала:

— Встань.

Я встал. Она села на столе, подтянула ноги, посмотрела на меня. Лицо было красным, волосы растрёпанные, очки съехали на нос. Она поправила очки - привычный жест, и в нём было что-то странное после всего, что произошло.

— Оденься, - сказала она.

Я оделся. Она тоже - молча, не глядя на меня. Натянула бельё, колготки, юбку. Застегнула блузку - не все пуговицы, верхнюю оставила. Собрала тетради с пола, разложила на столе.

— Можешь идти, - сказала она, не поднимая глаз.

Я подошёл к двери. Отодвинул шторку, повернул замок.

— Артём, - сказала она за моей спиной.

Я обернулся.

— Сделай домашнее задание. В следующий раз.

Я кивнул. Вышел. Дошёл до конца коридора, мимо пустых кабинетов, мимо окон, за которыми школьный двор был пустой. Спустился по лестнице. Вышел из здания.

На крыльце я достал телефон. Уведомление висело на экране - новое, четвёртое.

«Интенсивность импульса: максимальная. Статус: успешно.»

Максимальная. Не высокая, как с мамой и соседкой. Максимальная.

Я стоял на крыльце школы, и телефон был тёплый в моей руке, и я думал: это работает. Это действительно работает, и я знаю, как это работает. Чем сильнее женщина злится на меня - тем дальше заходит.

Я сунул телефон в карман и пошёл домой. Дома было пусто. Мама ещё на работе. Я прошёл в свою комнату, лёг на кровати, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Четыре случая, одинаковый механизм, одинаковый результат. Чем сильнее раздражение - тем сильнее реакция. Максимальная интенсивность - максимальный эффект.

Я больше не был тем, с кем это происходило. Я был тем, кто это запускал. Я мог это делать. Сознательно. Намеренно. Зная, что получится.

Часть 5. Охотник

Я лежал на кровати и думал о том, как это устроено.

Если бы кто-нибудь месяц назад сказал мне, что существует способ - надёжный, повторяемый, работающий четыре раза из четырёх - я бы спросил, в чём секрет. Быть красивее? Увереннее? Смешнее? Заботливее?

Нет. Секрет в другом.

Приложение берёт раздражение, направленное на меня, и превращает его во что-то другое. Не я делаю это. Не мой характер, не моя внешность, не мои слова. Программа. Алгоритм. Что-то в телефоне, что работает в фоне и конвертирует одну эмоцию в другую.

И всё-таки - без меня это не работало бы. Приложение не может заставить женщину разозлиться. Оно может только взять уже существующее раздражение и перенаправить его. А раздражение создаю я. Моим поведением. Своим присутствием.

Вот что было странно. Не то, что нужно разозлить - а то, что я стал инструментом. Спичкой. Приложение - бензин. Но без спички бензин не загорается.

Я перевернулся на бок. Телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. Четыре уведомления за четыре эпизода. Каждое - после того, как женщина злилась на меня, и после того, как эта злость превращалась в нечто другое. Не до. Не во время. После. Когда цикл был завершён.

Магазин - платье, бельё, её взгляд. Соседка - руки на теле, подол, задранный до талии. Мама - дальше, чем со соседкой. Учительница - дальше всех.

Четыре разных женщины. Четыре разных повода. Один механизм. Приложение конвертирует, я запускаю.

Я потянулся к телефону, разблокировал. Последнее уведомление - от учительницы - всё ещё висело в шторке.

«Интенсивность импульса: максимальная. Статус: успешно.»

Максимальная. Потому что она злилась на меня не один раз, а каждый урок, каждый день, годами. Накопленное раздражение. Фоновое, постоянное, которое я просто поджёг спичкой. И приложение сделало остальное.

Я закрыл шторку. Открыл приложение. Интерфейс был тот же - лаконичный, тёмный, с минимумом текста. Статус бета-тестирования: активен. Направление: эмоциональная коррекция и социальные взаимодействия. Ничего нового. Никаких подсказок, никаких новых экранов, никаких разъяснений. Программа не хвалила меня и не ругала. Она просто работала.

Я выключил экран.

Четыре случая - это уже не совпадение. Четыре случая - это правило. Я не просто понимаю, как это работает. Я могу это использовать. Намеренно. Сознательно. Создать ситуацию, спровоцировать раздражение, дождаться, пока приложение сделает остальное.

С учительницей я уже сделал это. Пришёл без тетради, сказал прямо, не оправдывался. Я выбрал её, потому что знал - её раздражение на меня уже есть, его просто нужно было усилить. И это сработало.

Но тогда - с учительницей - я всё-таки ещё экспериментировал. Проверял. Хотел убедиться.

Теперь я не проверял. Теперь я знал.

На следующий день я проснулся с ясной мыслью. Не отчётливым планом - скорее ощущением, что нужно сделать это ещё раз. Не с учительницей - с ней всё уже понятно. С кем-то другим. Кого я выберу сам, с нуля.

В школе я присматривался.

Не активно, не откровенно - просто замечал. Кто из женщин вокруг меня уже чем-то недоволен. Или может быть недоволен, если дать повод.

Перемена. Коридор. Я шёл к столовой и почти прошёл мимо, когда заметил её.

Женщина стояла у доски объявлений рядом с учительской, проверяла что-то в планшете. Вокруг было пусто - большая перемена ещё не началась, в коридоре гуляли только старшеклассники, и те в основном у столовой.

Я достал телефон. Не потому что он был нужен - а потому что хотел проверить. Приложение открылось одним касанием. Статус: активен. Я закрыл его и убрал телефон в карман.

Потом я сделал простую вещь.

Я подошёл к доске объявлений. Там висело расписание, листки с объявлениями, расписание кружков. Я остановился перед ним, поднял руку и начал читать вслух. Тихо, но не шёпотом. Не себе под нос - вслух, как будто повторял. Бормотал, перемежая словами, которые звучали как комментарии.

— Нет, ну серьёзно... кто это вообще пишет... «обязательная явка всех учащихся»... «обязательная» - это как, под конвоем?..

Я не оглядывался. Продолжал.

— «Недопустимо покидать территорию школы в учебное время»... Недопустимо. Серьёзно? Как в тюрьме. Кто это пишет, вообще в школе работает или в колонии?

Бормотал я негромко, но в пустом коридоре звук разносился. Я слышал, что позади что-то изменилось - лёгкий звук шагов, потом тишина.

— Может, ещё «передвижение по коридору только строевым шагом» повесить? - сказал я, обращаясь, казалось бы, к самому листку на стене.

— Ты.

Голос за спиной. Ровный, но с нажимом.

Я обернулся. Она стояла в двух шагах. Планшет прижат к груди. Смотрела жёстко, без злости, но без тепла

— Ты что делаешь? - спросила она.

— Читаю, - сказал я. - Вроде как для этого доска объявлений.

— Ты вслух комментируешь официальные документы школы.

— Ну, они же для нас написаны, - я пожал плечами. - Вот я и читаю. Думаю вслух.

— Думай молча.

— А что, читать вслух запрещено?

Она чуть прищурилась. Не крикнула. Но я видел, как напряглась её челюсть. Маленькое движение, почти незаметное, но я уже научился это замечать. Признак раздражения. Не гнева - раздражения. Того самого, направленного лично на меня.

— Эти объявления составляю я, - сказала она. - И они написаны для того, чтобы их выполняли, а не чтобы ученики стояли в коридоре и отпускали шуточки.

— Я не отпускал шуточки. Я просто читал.

— Ты прекрасно понимаешь, что делал.

Я понимал. И она понимала, что я понимаю. Это было видно по её взгляду - она знала, когда ученик издевается, а когда просто глупый. Я не был глупым, и она это знала.

— Ладно, - сказал я. - Извините.

Слово прозвучало ровно. Без интонации, без раскаяния. Я произнёс его так, как произносят «извините», когда не извиняются. Она это уловила - я видел по тому, как чуть дрогнули её брови.

— «Ладно» - это не извинение, - сказала она. - И я не уверена, что ты понимаешь, зачем это всё. Если тебе нечем заняться на перемене, я могу найти тебе занятие.

— Например?

— Например, подойти после уроков и помочь с оформлением стендов. Раз тебе так интересно содержание.

— Не, спасибо.

Она выдохнула. Коротко, через нос. Ещё один признак. Я уже знал эти признаки - видел их у всех четырёх. У незнакомой женщины в магазине, у соседки, у мамы, у учительницы. Один и тот же момент, когда раздражение переходит из фонового в направленное. Когда женщина перестаёт просто быть недовольной и начинает быть недовольной именно тобой.

— Артём, - она назвала моё имя. - Я говорю серьёзно. Если ты ещё раз будешь стоять у доски объявлений и комментировать документы школы, я вызову твою мать.

— Хорошо, - сказал я.

И снова - ровно. Без нажима, без испуга, без интереса. Просто «хорошо». Как будто она сказала, что на улице дождь.

Она смотрела на меня секунду. Две. Три. Потом развернулась и пошла по коридору. Планшет по-прежнему прижат к груди. Но что-то в том, как она держала голову - чуть опущенную, чуть напряжённую - говорило мне, что она злится. Не разозлилась - нет. Злилась. Продолжала.

Я стоял у доски и смотрел ей вслед.

В кармане лежал телефон.

Я не трогал его. Ждал.

Прислонившись плечом к стену, смотрел на расписание. Слова расплывались - я не читал, слушал собственное дыхание и ощущал вес телефона в кармане.

Возбуждение? Не совсем. Скорее - предвкушение. Охотничье чувство. Я знал, что должно произойти. Знал так же уверенно, как знаешь, что если бросить мяч - он упадёт вниз. Не потому что веришь, а потому что проверил. Четыре раза.

Она скрылась за поворотом коридора. Я достал телефон.

Экран загорелся. Приложение было свёрнуто. Открыл его - обычный тёмный интерфейс, статус активен. Ничего не происходило. Подождал. Ничего.

Тишина. Нет вибрации. Нет уведомления.

Я убрал телефон. Конечно. Ничего же не произошло. Она разозлилась - да. Раздражение зафиксировано - наверняка. Но уведомление приходило раньше только после того, как всё заканчивалось. После того, как цикл был завершён. После платья, после рук на теле, после того, что было с мамой, после того, что было с учительницей. Приложение не сообщало о начале. Оно сообщало о результате.

А результата пока не было. Была только злость. Направленная на меня. Где-то в коридоре, за поворотом, она шла по школе, и что-то в ней менялось - что-то перенаправлялось, перераспределялось, конвертировалось. Но процесс ещё не был завершён.

Я стоял у стены и ждал. Телефон молчал. Приложение работало.

Оно сделает остальное. Ему просто нужно время.