Тишина в кабине стояла такая, что Рита слышала собственное дыхание. И его — Петра, с лежанки. Ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе. Спал. После всего, что он с ней сделал, — спал, отвернувшись к стене, как будто ничего не было.

Она сидела на пассажирском, подобрав ноги под себя, и смотрела, как за окном проплывают редкие фонари. Сарафан лип к телу — всё ещё влажный после ливня, всё ещё ничего не скрывающий. Под ним — голая кожа. Трусики лежали в сумке, скомканные, со следами его пальцев на лентах. Она не надела их. Не хотела. Пусть будет так.

Между ног саднило. Не больно — скорее, напоминание. Его член, его пальцы, его кляп. Она потрогала губы — припухшие, с красной полоской в уголках, там, где ремешок врезался в кожу. Провела языком по зубам — всё ещё чувствовался привкус резины. Чужой резины. Чужих слюней.

И — ничего. Ни стыда, ни сожаления. Она думала: «Неужели это была я?» — и не находила ответа. Вернее, находила, но он ей нравился. Да, это была она. Да, она кончала на его пальцах, на его члене, с его кляпом во рту. Да, ей понравилось. И да — она хочет ещё.

От этой мысли её бросило в жар. Она поёрзала на сиденье, и кожаная обивка скрипнула под голыми бёдрами. Лёха покосился на неё — коротко, без ухмылки, просто отметил движение — и снова уставился на дорогу.

Он был другой. Не как Пётр. Пётр — молчаливый зверь, который решает и делает. Лёха — живой, вертлявый, с татухами по предплечьям и кепкой козырьком назад. Он не командовал. Он ждал. И от этого ожидания Рите было почти не по себе — как будто он знал что-то, чего она сама о себе ещё не знала.

Они проехали молча минут десять. Дождь кончился, и за окном теперь была только мокрая трасса и редкие огни заправок. Лёха крутил руль одной рукой, второй — постукивал по рычагу КПП, и в этом постукивании было что-то ритмичное, почти музыкальное. Рита поймала себя на том, что смотрит на его пальцы — длинные, с костяшками, выбитыми синими чернилами татуировок, — и представляет, как они будут лежать на её коже.

— Ну что, красивая, — сказал он вдруг, не отрывая глаз от дороги, — очухалась?

— А что, не видно? — Рита усмехнулась.

— Видно. Сидишь, молчишь. После Петра все такие. Он у нас — молоток. Трахнет — и спать. А баба потом сидит и думает: что это было и кто я теперь.

Рита хмыкнула. Он попал. Именно это она и думала. Именно этими словами.

— А ты, значит, другой? — спросила она.

— Я — другой. Я люблю, когда баба сама хочет. Пётр — он командует. Ему нравится, когда подчиняются. А мне — когда сами. Когда она уже мокрая, уже готовая, уже всё решила — и сама идёт. Вот это — кайф.

Он говорил и не смотрел на неё. Но его голос — ниже, чем у Петра, с хрипотцой, как будто он только что проснулся, — проходил сквозь неё, и каждое слово отдавалось где-то внизу живота. «Сама идёт». «Уже мокрая». «Уже всё решила».

Она была мокрая. Уже. Не от его слов даже — от того, что было до. От Петра. От кляпа. От его пальцев. И от того, что Лёха не лез, не требовал, не командовал, — а просто сидел рядом и ждал, когда она сама.

Она чуть развела колени. Незаметно. Просто расслабила ноги. Сарафан пополз вверх, обнажая бедро. Лёха скосил глаза. Заметил. Ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. Его рука легла на её колено.

Тяжёлая, горячая. Не сжала — просто легла. Рита не убрала ногу. Не вздрогнула. Смотрела на его пальцы — синие чернила, костяшки, коротко стриженные ногти. Рука дальнобойщика. У Петра — мозоли-лопаты, у Лёхи — длинные, цепкие.

— Тёплая, — сказал он. — А Пётр говорил — горячая.

— Пётр много чего говорил.

— Пётр вообще не говорит. Он делает. А я — говорю. И делаю. Но сначала — говорю.

Его пальцы двинулись вверх по бедру — медленно, миллиметр за миллиметром. Рита смотрела как заворожённая. Кожа под ними покрывалась мурашками, соски затвердели и проступили через тонкую ткань двумя тёмными точками. Он дошёл до края сарафана и остановился. Палец лёг на кромку ткани, туда, где она задралась выше середины бедра. Замер. Рита задержала дыхание.

— Можно руку под сарафан? — спросил он.

— Можно.

Его рука скользнула под ткань. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра, на самое чувствительное место, нагретое её желанием. Пальцы двинулись выше, прямо к лобку, к голой, выбритой коже. Он не спрашивал больше — он уже знал: она гладкая, как девочка, и мокрая.

— Ты мокрая.

— Да.

— Давно?

— С утра.

Он хмыкнул. Его пальцы чуть раздвинули её губы, просто констатировали факт, а не ласкали. Рита втянула воздух сквозь зубы. Он держал её так — без движения, без спешки. И от этого неподвижного обладания у неё темнело в глазах.

И тогда зазвонил телефон.

Рита дёрнулась. Лёха не убрал руку — напротив, пальцы сжались на клиторе, и она вскрикнула, коротко, придушенно.

— Ответь, — сказал он.

Она поднесла трубку к уху и увидела на экране: «Олег». Муж. Тот, к кому она ехала. Тот, для кого брилась и выбирала трусики. Тот, кто остался в номере и скучает.

— Да? — голос удалось сделать почти спокойным.

— Ты где? Я тут подумал — может, зря я не приехал. Сижу один в номере, скучаю.

Лёха не двигал пальцами, но давление не ослаблял. Рита чувствовала, как набухает клитор, как горячая влага течёт по его пальцам к ладони.

— Я дома, — сказала она ровно. — Ложусь спать. Всё нормально.

Его палец скользнул круговым движением, и она закусила губу до боли.

— Ну ладно. Спокойной ночи. Целую.

— И я тебя.

Она сбросила. Телефон выпал из руки. Она сидела, вцепившись в сиденье, с его рукой между ног, и не могла дышать.

— «И я тебя», — повторил Лёха. — Убедительно. Я бы поверил.

— Заткнись.

— А то что? Мужу расскажешь?

Она посмотрела на него. В её глазах не было слёз — только яростное возбуждение и понимание: только что она перешла черту. Солгала мужу, когда чужие пальцы лежали на её клиторе, и не испытала ничего, кроме прилива жара. Ни стыда. Ни вины.

— Ты специально, — сказала она.

— Конечно. Интересно же, как ты врёшь. Красиво врёшь. Я люблю, когда баба врёт мужу, а сама — мокрая.

Он убрал руку. Резко. Вытащил из-под сарафана и положил на руль. Пустота обожгла холодом. Она почти застонала от потери.

— Зачем ты убрал?

— Затем, что теперь твоя очередь. Я больше ничего не сделаю, пока ты сама не попросишь.

— Я не умею.

— Научись.

Секунду она колебалась. Потом встала. Сарафан задрался сам — до талии, открыв всё: голый живот, влажные бёдра, блестящую от смазки выбритую плоть. Она взялась за подол, потянула вверх. Ткань пошла через голову, зашуршала, волосы рассыпались по плечам. Сарафан упал на пол — скомканный синий лоскут.

Она осталась голой. Только босоножки на ногах. Маленькая грудь с тёмными торчащими сосками, плоский живот, гладкий лобок, по которому стекала блестящая дорожка. Бёдра дрожали от напряжения.

Лёха присвистнул — тихо, почти благоговейно.

— Ну нихера себе.

— Ты говорил — любишь, когда баба сама. Вот я сама. Что дальше?

Она села обратно на сиденье. Откинулась. Развела колени широко, без стеснения. Пусть смотрит. Видит, как набухли губы, как блестит клитор, как всё дрожит от нетерпения. Видит то место, которое совсем недавно сжималось вокруг пальцев Петра, а теперь ждёт новых пальцев, нового члена — чего угодно, лишь бы заполнить эту тянущую пустоту.

Лёха не торопился разглядывать. Он повернулся к ней всем корпусом, в глазах — тяжёлый жар оценки. Он смотрел не как Пётр — не как на товар. Он смотрел как на женщину, которая только что сама разделась перед ним, и этот факт заводил его сильнее любых команд.

— А дальше, — сказал он, и его рука снова легла на её бедро, — иди сюда.

* * *

Рита перебралась через рычаг КПП, пригнувшись под низким потолком кабины. Села на водительское сиденье — не на колени, боком, прижавшись голым бедром к его ноге. Кожзам под ней был тёплый от его тела. От него пахло табаком и дешёвым дезодорантом — резко, по-мужски, и этот запах добивал остатки её сомнений.

Она положила руку на его ширинку. Ткань джинсов натянулась, под ней угадывался твёрдый, горячий ствол. Она провела ладонью снизу вверх — медленно, с нажимом, — и Лёха выдохнул сквозь зубы.

— Не тяни, — сказал он. — Сама же хотела.

— Теперь я решаю, тянуть или нет, — ответила она. — Ты сам сказал — любишь, когда баба сама.

— Люблю. Но мужика тоже понять надо. У меня тут — бетон.

Она усмехнулась и расстегнула молнию. Медленно, зубчик за зубчиком — звук был сухой, трескучий, перекрывающий шум мотора. Запустила руку под ткань, обхватила его член через трусы — он был горячий, твёрдый, и пульсировал под её пальцами. Она сжала его, и Лёха чуть повёл плечами.

— Доставай уже.

Она достала. Член выскочил из ширинки — длинный, с изогнутым стволом и крупной головкой, уже влажной на кончике. Рита посмотрела на него — не как на часть тела, а как на вещь, которую ей предстояло освоить, — и впервые за весь вечер почувствовала что-то похожее на контроль. Он был в её руке. Она решала, что с ним делать.

— Красивый, — сказала она.

— Спасибо. А теперь — в рот.

Она наклонилась. Медленно, не спеша — провела языком по головке, пробуя на вкус. Соль. Кожа. Капля смазки — горьковатая, чужая. Она обвела языком вокруг, и Лёха шумно втянул воздух. Его рука легла на её затылок — не давила, просто держала.

— Глубже, — сказал он. — Ты можешь.

Она могла. Она взяла его в рот — до середины, потом глубже, пока головка не упёрлась в горло. Сглотнула, подавляя рвотный рефлекс, и Лёха застонал — низко, гортанно.

— Вот так... Вот так, красивая...

Она начала двигаться. Ритмично, глубоко, с причмокиванием. Кабина наполнилась влажными звуками — её рот, его дыхание, шум мотора за стенкой. Она сосала старательно, как будто от этого зависело что-то важное — не его удовольствие, а её собственное право быть здесь, делать это, брать то, что она хочет.

Его левая рука оставалась на руле — он вёл фуру, не сбавляя скорости. Правая — скользнула по её спине, по позвоночнику, вниз, к пояснице. Пальцы легли на ягодицу, сжали — сильно, по-хозяйски. Потом двинулись дальше, в ложбинку, туда, где кожа была особенно чувствительной.

Она застонала с полным ртом. Его пальцы нашли анус — надавили, размазали влагу, которая стекала по промежности. Он не входил внутрь — пока. Просто массировал круговыми движениями, разрабатывая, подготавливая. Рита подставила попу выше, прогнула спину, и его палец скользнул глубже — на первую фалангу.

Она вскрикнула. Звук вышел придушенный, смазанный — член Лёхи был во рту, и крик превратился в мычание. Она дёрнулась, но не отстранилась. Наоборот — насадилась ртом ещё глубже, и одновременно подала таз назад, навстречу его пальцу.

— Вот так, — прохрипел Лёха. — Сама. Сама на палец. Нравится?

Она не могла ответить. Только замычала громче. Его палец в её очке, его член в её рту, и фура несётся по трассе, и она — голая, на водительском сиденье, с чужими руками в самых интимных местах, — и никогда в жизни ей не было так хорошо.

Пётр проснулся.

Рита не заметила, когда именно. Она услышала скрип лежанки — и поняла. Он не кашлянул, не спросил ничего. Просто смотрел. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на своей попе, на пальце Лёхи, который всё ещё был в её анусе. Ей стало жарко — не от стыда, а от того, что он видит. Что он смотрит. Что он, может быть, тоже хочет.

Она косилась через плечо — и поймала его взгляд. Пётр лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Его лицо было спокойным, но рука — другая — уже лежала на паху. Он расстегнул ширинку, достал член. Не спеша, как будто делал это каждый день. И начал дрочить — медленно, глядя на неё.

Рита оторвалась от Лёхи. Слюна тянулась нитью от губ к головке. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на Петра, потом на Лёху, и улыбнулась — разбитой, мутной улыбкой женщины, которая потеряла стыд.

— Ну что, мальчики? — сказала она. — Кто первый?

— Я первый, — сказал Лёха. — Но я хочу больше. Мне мало рта.

— А что ты хочешь?

— Хочу тебя. Всю. Везде. — Он покосился на Петра. — Братан, не против, если я её попробую?

Пётр ничего не ответил. Просто кивнул — коротко, как отмашку дал. И продолжал дрочить.

Лёха резко вывернул руль. Фуру качнуло — Рита едва удержалась на сиденье. Машина съехала на обочину, подпрыгнула на грунте и замерла. Прямо под знаком «Остановка запрещена».

— Всё, — сказал Лёха, глуша мотор. — Приехали. Давай теперь мне давалка. Иди к Петру.

Она перебралась на лежанку.

Пётр уже сидел — откинувшись на подушку, с членом в руке, и ждал. Рита встала перед ним на четвереньки, лицом к его паху, попкой к Лёхе. За спиной она слышала, как Лёха возится — расстёгивает ремень до конца, спускает джинсы, сплёвывает на ладонь.

— Не надо слюны, — сказала она. — Я мокрая.

— Знаю, — ответил Лёха. — Но я хочу, чтобы ты была ещё мокрее.

Она услышала мокрый звук — он смазывал член её соком, который обильно тёк по бёдрам. Его пальцы снова легли на анус — на этот раз два, — раздвинули, растянули. Она вскрикнула — и в этот момент взяла член Петра в рот.

Она сосала Петру — глубоко, ритмично, чувствуя его вкус, его тепло, его тяжесть на языке. Его рука легла на её затылок — не давила, просто направляла. Он был спокоен, как всегда. Его член двигался в её рту ровно, размеренно, как поршень.

А сзади — Лёха. Он вошёл в анус одним движением, до конца, и Рита закричала — с полным ртом, и крик вышел глухой, придушенный, звериный. Она чувствовала, как он растягивает её изнутри, как заполняет ту пустоту, которая мучила её с того момента, как Пётр вынул из неё член и уснул. Лёха был уже, чем Пётр, но длиннее — и он двигался иначе. Быстрее. Грубее. Рваными, резкими толчками, от которых её бросало вперёд — и она насаживалась ртом на член Петра ещё глубже.

Ритм был несинхронный. Пётр — ровный, механический, как машина. Лёха — горячий, быстрый, как будто он не мог сдерживаться. Риту кидало между ними — вперёд, назад, вперёд, назад, — и каждый толчок отдавался в её теле волной. Она не могла контролировать ничего. Только принимать. Только чувствовать.

Два члена внутри. Один в горле, второй в заднице. Она была переполнена — так, как никогда в жизни. Она вспомнила утро: ванна, бритва, её собственные пальцы на анусе, мысль «а вдруг Олег решится». Олег не решился. А она — решилась. И теперь её поимели двое чужих мужиков в кабине фуры, и она не просто не сопротивлялась — она хотела этого. Она сама этого хотела.

Она кончила. Первый раз — резко, неожиданно, как будто кто-то включил ток. Волна прошла от живота к горлу, и она замычала, задёргалась, и бёдра её сжались, и анус сжался вокруг члена Лёхи, и он выдохнул:

— Бля-я-я... Вот это да...

Он не остановился. Никто не остановился. Её тело ещё содрогалось, а они уже двигались снова — спереди и сзади, зажимая её между собой. Рита не успела опомниться, как накатила вторая волна. И третья. Она потеряла счёт. Она потеряла реальность. Она перестала быть Ритой — женщиной, которая ехала к мужу. Она стала телом. Дырой. Мясом, которое берут двое мужиков в кабине фуры, и которое от этого берёт кайф.

Она слышала их голоса — обрывками, сквозь шум крови в ушах.

— Хорошая сучка... — это Лёха.

Пётр ничего не говорил. Только угукнул — низко, угрюмо, не разжимая зубов. И от этого «угу» — скупого, как всё, что он делал, — Риту продрало новой дрожью. Он не хвалил. Он подтверждал. Как ставят печать на накладной: годен.

— Давай, давай... Ещё... — это снова Лёха.

И она давала. Она мычала, стонала, захлёбывалась слюной и членом. Её соки текли по бёдрам на лежанку. Кожаный чехол под ней был мокрый. Она чувствовала запах — секса, пота, табака, солярки. Запах трассы. Запах того, чем она теперь стала.

И когда она уже не могла — когда мышцы сводило судорогой, а крики превратились в хрип, — перед фурой вспыхнул синий свет.

Патрульная машина стояла поперёк обочины, перегородив выезд, и её «люстра» заливала кабину мертвенным синим огнём. Короткий вой сирены — и тишина.

— Бля-я-я, — выдохнул Лёха и замер. — Менты.

Он вынул из неё член — резко, и Рита охнула от пустоты. Пётр не отпустил её голову. Наоборот — его рука на затылке сжалась крепче, удерживая её на месте. Член остался у неё во рту. Он не собирался останавливаться. И она — не собиралась.

Лёха натянул джинсы, выпрыгнул из кабины, хлопнув дверью. Снаружи — голоса. Лёха, громкий, с нервным смешком:

— Командир, ну войди в положение! Такую кралю сняли, аж шишка дымится!

Второй голос — молодой, строгий, но с ноткой любопытства:

— Ты мне тут не рассказывай. Остановка под знаком — нарушение. Что там у вас?

— Да ничего. Девушка отдыхает.

— Девушка? А ну покажь.

Рита услышала шаги — приближающиеся к кабине. Она всё ещё стояла на четвереньках, голая, лицом к Петру. Его член был у неё во рту, его рука — на её затылке. Она не могла оторваться, даже если бы хотела. Но она не хотела. Она продолжала сосать — медленно, почти лениво, с влажным причмокиванием. Ей было всё равно, кто сейчас войдёт. Она не остановится. Она не могла остановиться.

Дверь кабины открылась.

* * *

В проёме стоял гаишник — молодой, лет двадцати пяти, с короткими усиками. Форма сидела на нём ладно, но было видно, что он в ней недавно — погоны ещё не обмялись, складки на рукавах держали стрелки. Он заглянул внутрь и замер.

В кабине было полутемно — только синий свет «люстры» заливал всё мертвенным, стробоскопическим огнём. И в этом свете он увидел её.

Голая женщина на четвереньках. Попка — круглая, плотная — поднята высоко. Между ягодиц — блестящий, растянутый анус, по которому ещё стекала смазка. Ниже — припухшая щель, мокрая, раскрытая. И выше — её лицо, повёрнутое на три четверти, с членом во рту. Член был толстый, с багровой головкой, и принадлежал мужику, который сидел на лежанке, держал её за затылок и не собирался останавливаться.

Гаишник присвистнул. Тихо, непроизвольно. Его кадык дёрнулся. Он переступил с ноги на ногу, и Рите было видно — даже в полутьме, даже с членом во рту, — как топорщится его ширинка. Он попытался повернуться боком, чтобы скрыть стояк, но вышло только хуже — теперь это было заметно даже со стороны.

Пётр не остановился. Его рука на затылке Риты удерживала её на месте, и она продолжала сосать — медленно, с влажным чмоканьем. Ей было всё равно, что на неё смотрят. Даже наоборот — от того, что этот молоденький мент пялится на неё и не может отвести глаз, ей становилось ещё горячее.

— Так, бойцы, — сказал гаишник, пытаясь вернуть голосу строгость. Голос дрогнул. — Значит, так. Остановка под знаком — нарушение. А тут ещё и... это. — Он осёкся. — Короче. Выбирайте: или по пятере с каждого — и разъехались. Или шалава ко мне в машину для оформления.

Лёха, стоявший у кабины, хмыкнул. Пётр промолчал. Рита оторвалась от члена — не потому, что хотела ответить, а чтобы вдохнуть. Слюна тянулась от губ к головке, и она вытерла рот тыльной стороной ладони, глядя на гаишника снизу вверх.

— А меня никто спросить не хочет, а? — спросила она с вызовом.

Гаишник посмотрел на неё. Их взгляды встретились, и Рита увидела: он не знает, куда девать глаза. Не потому что она голая — он уже насмотрелся. А потому что она смотрит прямо на него, без стыда, и от этого ему неловко. Он начальник, он при исполнении, а она — голая баба на четвереньках — имеет над ним больше власти, чем всё его начальство.

— А ты против, дамочка? — спросил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на надежду. Что она скажет «да». Что откажется. Что ему не придётся хотеть того, чего он хочет. — Можем до отделения прокатиться. Мужики на дежурстве будут рады. Там знаешь сколько нас по ночам скучает?

Рита смотрела на него. Молодой. Симпатичный. Возбуждённый — ширинка топорщится, как он ни старается повернуться боком. И стесняется. Пытается быть грозным, а у самого пальцы дрожат. Она вдруг почувствовала власть — настоящую, не ту, что даёт подчинение, а ту, что даёт превосходство. Этот мальчик в форме хочет её. И она может дать ему — или не дать. И от этого осознания у неё сладко заныло внизу живота.

Она медленно, с расстановкой, произнесла:

— Нет-нет, что вы. Зачем в отделение? Лучше оформление в вашей машине. Прямо здесь.

Гаишник сглотнул. Кадык дёрнулся снова. Он посмотрел на Лёху — тот стоял рядом, ухмылялся, руки в карманы, как будто всё шло по плану. Потом на Петра — Пётр даже не обернулся. Потом снова на Риту.

— Выходи, — сказал он, и голос сорвался на полтона выше.

Она вылезла из кабины.

Вечерний воздух после дождя ударил в разгорячённое тело прохладой. Кожа покрылась мурашками — сразу, повсюду: на груди, на животе, на бёдрах. Соски сжались в твёрдые комочки. Она стояла на мокром асфальте в одних босоножках на небольшой танкетке — та самая женщина, которая утром вышла из дома, подкрашенная, в синем сарафане, с трусиками на верёвочках для мужа. Теперь от всего этого остались только босоножки. И она.

Она пошла к патрульной машине. Шла не спеша, покачивая бёдрами, и её попа — упругая, плотная, с блестящей полоской между ягодиц — двигалась в такт шагам. Босоножки цокали по асфальту — единственный звук, кроме далёкого шума трассы.

В этот момент по встречной полосе пронеслась одинокая легковушка. Свет фар на секунду выхватил её из темноты — голую, с гордо поднятой головой, с мокрыми бёдрами и каплей чужой смазки на подбородке. Водитель, наверное, ничего не понял — просто мираж, просто трасса. Машина умчалась, и темнота сомкнулась снова.

Гаишник ждал у патрульной машины, держа заднюю дверь открытой. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то среднее между ужасом и голодом. Она подошла, остановилась в шаге от него.

— Ну? — сказала она.

Он посторонился. Она села на заднее сиденье — голая, на холодный дерматин, — и он залез следом прижав её к дальнему краю сиденья, закрыв дверь.

Внутри пахло формой, кофе из термоса и дешёвым освежителем — «ёлочка» болталась на зеркале заднего вида. Рация на приборной панели потрескивала. В тесноте салона их колени соприкоснулись — её голая кожа и его форменные брюки, — и гаишник вздрогнул.

— Ну? — повторила она. — Что стоим? Доставай.

Его руки дрожали, когда он расстёгивал ширинку. Пальцы не слушались — он спешил, стеснялся, возбуждался ещё больше от собственной неловкости. Наконец достал. Член выскочил наружу — молодой, крепкий, с розовой головкой и вздувшейся веной вдоль ствола. Капля смазки уже блестела на кончике.

Рита посмотрела на него — и облизнулась. Не специально. Просто рот наполнился слюной при виде этого члена, и она сглотнула.

— Не бойся, — сказала она. — Я не кусаюсь.

И взяла его в рот.

Она сосала глубоко, ритмично, с опытом. Не дразнила, не тянула — понимала: ему нужно быстро. Мальчик на дежурстве, мальчик, который никогда не трахал бабу, снятую с трассы, мальчик, у которого шишка дымится, а форма жмёт в паху. Она работала языком — обводила головку, надавливала на уздечку, брала до основания и сглатывала, сжимая горлом. Причмокивала громко, чтобы он слышал, чтобы возбуждался ещё сильнее.

Гаишник застонал. Его руки легли на её голову — сначала неуверенно, потом крепче. Пальцы зарылись в волосы, сжались. Он начал двигать бёдрами ей навстречу — неумело, рвано, как будто не знал, можно ли. Она позволила. Она поощряла — взяла его за ягодицы, притянула ближе, насадилась ртом до самого основания.

Он кончил быстро — со сдавленным вскриком, который он попытался подавить и не смог. Сперма была тёплая, густая, и Рита проглотила её — всю, до последней капли. Не потому что должна была. А потому что хотела.

Она оторвалась от него и вытерла губы тыльной стороной ладони. Гаишник сидел, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, с всё ещё твёрдым членом в руке, и не мог отдышаться. Волосы его растрепались, щёки горели.

Рита посмотрела на него — раскрасневшегося, ошарашенного, с приоткрытым ртом — и улыбнулась.

— Ну что? — спросила она. — Оформили? Или ещё что-то?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то новое. Не похоть. Не стыд. Благодарность. Как будто она сделала ему подарок, которого он не ожидал и не заслуживал.

— Езжайте, — сказал он. — И больше не нарушайте.

— Постараемся.

Она открыла дверь и вышла.

Обратно к фуре она шла так же — голая, в босоножках, по мокрому асфальту, с мокрыми губами и каплей чужой спермы на подбородке. Но что-то изменилось. В ней самой. Она больше не была той Ритой, которая садилась в эту фуру несколько часов назад. Она была другой. И все это видели.

Лёха стоял у кабины, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. Его ухмылка была всё та же, но в глазах — что-то новое. Пётр сидел на пассажирском сиденье. Он перебрался туда, пока её не было, освободив лежанку.

Рита залезла в кабину. Медленно, не торопясь. Подошла к лежанке. Посмотрела на Петра — он сидел, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. Она чуть улыбнулась.

— Подвинься, — сказала она.

Он подвинулся.

Она легла на лежанку — голая, липкая, с мокрыми губами и саднящим телом. Вытянулась, поёжилась от прикосновения холодного кожаного чехла к разгорячённой коже. Потянулась — как кошка, медленно, с наслаждением.

Лёха залез в кабину, сел за руль. Завёл мотор. Фура дрогнула и покатилась по трассе. За окном проплывали фонари, и их свет падал на её голое тело полосами — свет, тень, свет, тень.

Рита закрыла глаза. Она была не пленницей, не шалавою, не попутчицей. Хозяйкой. Она сама выбрала эту кабину, этих мужиков, эту трассу и всё, что на ней произошло. И завтра она выберет снова.

С этой мыслью она заснула — с улыбкой на губах, под шум мотора и далёкий вой встречных фур.