Последний отрезок подъёма оказался самым крутым.

Тропа сузилась до полуметра и змеёй ползла вверх, петляя между замшелых валунов и корявых сосен, которые цеплялись за склон кривыми корнями. Земля здесь была рыжая, каменистая, осыпалась под ногами мелкой крошкой. Дышать стало тяжелее — воздух сделался сухим и горячим, как из печки, и каждый вдох царапал горло. Я шёл, глядя под ноги, боясь подвернуть лодыжку, и слышал, как сзади пыхтят отстающие, а спереди — Виктор Петрович командует: «Не растягиваемся, держим темп, скоро вершина».

Мама шла впереди. Одна.

Ну, не совсем одна — просто на какое-то время рядом с ней никого не оказалось. Виктор Петрович ушёл далеко вперёд, проверять тропу перед финальным рывком. Девушки плелись где-то сзади, обсуждая что-то своё. А она шла сама по себе, покачивая бёдрами в такт шагам, и её задница в этих чёртовых шортах была как маяк — видно отовсюду, хочется подойти.

Первым не выдержал Дима.

Он вдруг ускорился, обогнал меня, чуть не сбив плечом, и нагнал маму. Я видел, как он поравнялся с ней, как подстроился под её шаг, как наклонил голову — типа, что-то говорит. Я прибавил ходу. Не специально. Просто чтобы слышать.

— Екатерина Игоревна, а можно вопрос? — начал он, и его голос звучал почти невинно. Почти.

— Конечно, Дима, — ответила она, не оборачиваясь. — Спрашивай.

— А вот вы в городе живёте или за городом?

Это был такой идиотский вопрос, такой бессмысленный и очевидно высосанный из пальца, что я чуть не фыркнул. Мама, кажется, тоже это поняла — она улыбнулась уголком губ.

— В городе, Дима. В спальном районе. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — он замялся. — Просто интересно. У вас там, наверное, природа рядом? Парки, озёра?

— Парки есть. Озёр нет. А что, ты хотел бы приехать в гости?

Дима споткнулся. Буквально. Я видел, как его нога запнулась о камень, и он чуть не полетел лицом вниз.

— Ну-у-у... — протянул он, пытаясь вернуть себе самообладание. — Вообще-то, я не против. Если пригласите.

— Посмотрим на твоё поведение в походе, — сказала она, и в голосе её звенел смех. — Если будешь хорошо себя вести — может, и приглашу.

— А что значит «хорошо»? — Дима явно осмелел.

— Не задавать глупых вопросов, — отрезала она, но тут же рассмеялась, смягчая удар. — Шучу. Спрашивай что хочешь. Я открыта к общению.

Дима что-то пробормотал — кажется, «я заметил, что открыта», — и отстал, потому что тропа стала уже, и двоим там было не разойтись. Он вернулся в хвост группы, а мама продолжила идти одна.

Но ненадолго.

Через пару минут рядом с ней уже был Илья — тот самый тощий и прыщавый. Я не ожидал от него такой смелости, но, видимо, жара и вид маминой задницы лишили его последних тормозов.

— Екатерина Игоревна! — окликнул он. — А можно с вами?

— Со мной — куда? — она обернулась через плечо, и солнце упало на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Ну, идти. Рядом. А то я отстал от своих, а одному скучно.

— Иди, — разрешила она. — Вдвоём веселее.

Илья пристроился слева. Он был выше неё на полголовы и теперь смотрел на неё сверху вниз — точнее, пытался смотреть в лицо, но его глаза то и дело сползали ниже, туда, где тонкая футболка обтягивала грудь.

— А вы часто в походы ходите? — спросил он. Тоже идиотский вопрос. Тоже из серии «лишь бы что-то спросить».

— Нет, нечасто. А ты?

— Я второй раз. В прошлом году с Виктором Петровичем ходили на соседнюю вершину. Там тоже красиво было. Но не так, как сейчас.

— А что сейчас по-другому? — она улыбнулась, явно догадываясь, что он скажет.

— Ну... — Илья замялся, покраснел, его прыщи стали ещё заметнее. — Компания приятнее.

— В прошлом году компания была плохая?

— Да нет, нормальная. Просто... — он судорожно подбирал слова. — В прошлом году не было вас.

Мама засмеялась — легко, открыто, без тени смущения. Илья расцвёл, как подснежник весной. Он явно гордился собой: получилось почти комплимент, почти флирт, почти как у взрослого.

— Ты милый, — сказала она. — Но не подлизывайся. Я всё равно старше тебя на двадцать лет.

— Девятнадцать, — поправил он.

— Что?

— Вам тридцать восемь, мне девятнадцать. Разница — девятнадцать лет. Это не двадцать.

— Ого, — она удивлённо подняла брови. — Ты и возраст мой знаешь. Серьёзная подготовка.

Илья смутился окончательно, пробормотал что-то про «случайно услышал» и отстал, сославшись на то, что ему нужно поправить рюкзак. Мама проводила его взглядом, улыбнулась и пошла дальше.

Потом подошел Серёга.

Он подошёл к ней не как Дима — нагло, и не как Илья — робко. Он подошёл как равный. Как человек, который знает себе цену и не собирается лебезить.

— Екатерина Игоревна, я смотрю, вы пользуетесь популярностью, — сказал он, поравнявшись с ней.

— Есть немного, — ответила она, не скрывая удовольствия. — А ты что, тоже хочешь задать мне какой-нибудь вопрос?

— У меня не вопрос. У меня наблюдение.

— Давай наблюдение.

— Вы идёте в гору третий час, на вас тонкая футболка без лифчика, короткие шорты, и вы ни разу не пожаловались на усталость. При этом парни падают, девушки стонут, даже Виктор Петрович и тот вспотел. А вы — как будто на прогулке. Это вызывает уважение.

Мама посмотрела на него с интересом. Серёга явно отличался от остальных: он не пытался быть милым или наглым, он говорил факты, и факты эти были ей приятны.

— Спасибо, Серёжа, — сказала она. — Приятно, когда кто-то замечает не только внешность, но и выносливость.

— Внешность я тоже заметил, — добавил он спокойно. — Просто решил, что об этом вы и так знаете.

— Знаю. Но всё равно приятно.

Они прошли ещё немного вместе, и Серёга задал ей ещё пару вопросов — на этот раз не глупых. Про работу, про город, про то, как она поддерживает форму. Она отвечала охотно, даже с энтузиазмом, и я видел, что ей действительно интересно с ним говорить. Он был умнее других, и это её подкупало.

Но даже Серёга не устоял. В какой-то момент он бросил взгляд на её грудь — быстрый, почти незаметный, — и мама его поймала. Она ничего не сказала. Только улыбнулась уголком губ и поправила лямку футболки.

Серёга отстал сам. Видимо, понял, что проигрывает.

Я шёл метрах в десяти позади и видел всё это. Видел, как парни подходят к ней один за другим, как они мнутся, краснеют, задают дурацкие вопросы, как она смеётся и отвечает, как слегка наклоняется, поправляя шорты, как касается своей шеи, привлекая внимание к ключицам, как откидывает волосы назад, открывая ухо и мочку с крошечной серёжкой. Она флиртовала. Со всеми. Сразу. И получала от этого огромное, почти наркотическое удовольствие.

А позади меня тем временем кипела совсем другая жизнь.

Группа из парней и нескольких девушек шла плотной кучей, и их голоса звучали всё громче. После того, как Серёга вернулся в хвост, обсуждение вспыхнуло с новой силой.

— Ну что, Серёг, как успехи? — спросил Дима с ехидцей.

— Лучше, чем у тебя, — ответил тот. — Я хотя бы не спрашивал, живёт ли она в городе.

Парни заржали.

— А чё такого? — обиделся Дима. — Нормальный вопрос. Надо же с чего-то начинать.

— С чего-то, — передразнил Серёга. — Ты бы ещё спросил, какой у неё знак зодиака.

— Кстати, — встрял Илья, — а какой у неё знак зодиака?

— Овен, — сказала вдруг Карина, которая шла рядом с Настей и слушала весь этот балаган. — Я спросила у Сани в автобусе. Он сказал — Овен.

— Овен! — Дима поднял палец. — Овны — они страстные. И упрямые. И в сексе — огонь.

— Ты-то откуда знаешь? — фыркнула Настя.

— Я гороскопы читаю.

— Ты читаешь только надписи на заборе, — сказала Карина. — Но про секс я тебе верю.

— А у меня мать — Овен, — подал голос Костя. — Так что я знаю, о чём говорю. Овны в постели — это ураган. Им нужно, чтобы их доминировали. Жёстко. С подчинением.

— Откуда ты знаешь про мать в постели? — изумился Руслан.

— Ну, у неё мужики были. Я слышал иногда. Стены тонкие. И она тоже орала.

— Бля-я, — выдохнул Илья. — Так это у них семейное? Мамаши трахаться любят?

— Это у всех Овнов, — пояснил Костя. — Не только у мамаш. Просто если ты Овен и родила — ты всё равно Овен. И трахаться хочешь так же.

— А у меня Лев, — вставил Андрей. — Мы с Овнами совместимы. Это судьба.

— Какая судьба? — заржал Дима. — Ты к ней даже не подходил. Она тебя в упор не видит.

— Зато она меня услышит, — сказал Андрей. — Когда я ночью стонать буду под её дверью.

— Девчонки, — Дима резко повернулся к ним, меняя тему. — А вы с ней в туалет ходили. Ну, на привале. Что видели?

Карина переглянулась с Настей. Настя пожала плечами: мол, говори ты.

— Короче, — Карина понизила голос почти до шёпота, и парни тут же сбились плотнее, чтобы слышать. — Она без трусов.

Повисла пауза. Такая тишина, в которой было слышно, как у Димы открылся рот.

— В смысле — без трусов? — переспросил он.

— В прямом. Вообще без ничего. Под шортами — голая. Мы с Настей видели, когда она... ну, присела поссать.

— Да ладно! — выдохнул Илья. — Пиздите!

— Я не пизжу! — возмутилась Карина. — Настя, подтверди!

— Подтверждаю, — сказала Настя спокойно. — У неё там всё выбрито. И пизда, и... ну, всё. Чисто, как у порноактрисы. И никаких трусов. Вообще.

— Так, стоп, — Руслан аж остановился. — То есть она весь день идёт, а у неё там всё голое? И шорты трутся прямо по пизде?

— Именно, — кивнула Карина.

— И когда она нагибается — у неё всё видно?

— Всё. До мельчайших подробностей.

— Бля-я-я, — Руслан схватился за голову. — А я-то думал, почему у меня стоит уже третий час. Я думал, это от жары. А это вот почему.

Парни замолчали. Переваривали. Потом Дима медленно, почти благоговейно произнёс:

— Она... она в этих шортах... три часа... без трусов... идёт в гору...

— Именно, — кивнула Карина.

— И её голая пизда трётся об эти шорты...

— Ага.

— И она знает, что мы на неё смотрим...

— Конечно, знает. И ей это нравится. Она когда ссала, на нас смотрела и улыбалась. Как будто специально показывала.

— Бля-я-я-ять, — выдохнул Дима. — Это самая охуенная женщина, которую я встречал.

— Подожди, — Андрей выставил вперёд руки, как будто пытался остановить поток информации. — То есть когда она нагибалась шнурки завязать, и я видел её жопу... а там не было трусов? Я видел голую жопу?

— Голую, — подтвердила Настя. — Без ничего. Прям кожу. И складку между ягодиц.

— И я это видел и не знал? — Андрей выглядел так, будто его обманули. — Я думал, там хотя бы стринги. А там — ничего?

— Ничего, — повторила Карина. — Голая жопа. Голая пизда. Всё голое.

— Я сейчас кончу, — честно предупредил Андрей. — Прямо в шорты. Без предупреждения.

— Терпи, — посоветовал Дима. — Мы все на грани.

— Просто представьте, — подхватил Серёга. — Идёшь ты. Жара. Пот течёт по всему телу. Шорты впиваются между ног. Грубая джинсовая ткань трётся о голые половые губы. Каждый шаг — это микроконтакт. Трение. Стимуляция. Три часа. Она, наверное, уже мокрая насквозь.

— И когда она присела, — добавила Настя, — я видела. У неё там реально блестело. Она текла. От возбуждения.

— Сука-а-а, — простонал кто-то из парней, кажется, Костя. — Я сейчас кончу просто от описания.

— А она красивая там? — вдруг спросил Руслан. — Ну, пизда? Как выглядит?

— Аккуратная, — ответила Карина. — Полные губы, розовые. Всё выбрито, чисто. Ни одной складки лишней.

— Как в порно, — добавила Настя. — Даже лучше. Потому что настоящее.

— И она сидела и ссала? — продолжил Руслан. — А вы смотрели?

— Ну… почти, — кивнула Карина. — Она была не против.

— А я тебе больше скажу, — Карина понизила голос ещё сильнее. — Она там, в лесу, сидела на корточках с голой жопой и ни капли не стеснялась. Наоборот. Она как будто... гордилась.

— Гордилась? — переспросила Настя. — Чем? Тем, что у неё пизда голая?

— Нет, — ответила Карина. — Тем, что она в свои тридцать восемь выглядит так, что молодые парни на неё дрочат, а молодые девки ей завидуют.

— Я не завидую! — тут же ощетинилась Настя.

— А я завидую, — честно сказала Карина. — У неё жопа — мечта. Грудь — своя, натуральная, второй размер. Кожа гладкая, ни целлюлита, ни растяжек. Я вблизи видела. Она реально хороша. И она это знает.

— Шлюха она, — отрезала Настя. — Красивая жопастая шлюха. Вот и всё.

— Ну, не скажи, — вмешался Серёга. — Шлюха — это та, кто даёт за деньги. А она даёт за внимание. Это другое. Это сексуальный альтруизм.

— Чё? — не понял Дима.

— Ей нравится, когда на неё смотрят и хотят. Она от этого кайфует. Деньги ей не нужны, ей нужны взгляды. Чем больше мужиков возбуждено вокруг неё — тем она счастливее. Это такой психотип. И, кстати, довольно редкий.

— Психотип «мамка-давалка», — подытожил Дима. — Я такой знаю. У меня соседка такая же. Тоже без трусов ходит.

— И как? — оживился Илья.

— Никак. У неё муж — боксёр. Я лучше подрочу, чем без зубов останусь.

Все засмеялись. Но разговор не утихал.

— А у меня знакомая была, — вдруг сказал Костя. — Тоже Овен. Мы с ней два раза трахались, и оба раза она просила в жопу. Говорила, что без этого не кончает.

— Вот! — Дима поднял палец. — Я же говорю! Овны — они такие. Им нужен анал. Это их тема.

— Значит, она даёт в жопу, — резюмировал Руслан. — Мы уже выяснили: без трусов ходит, голая ссыт при всех, с мужиками флиртует. Плюс Овен. Значит — анал.

— И глотает, — добавил Андрей.

— Почему ты так решил? — спросила Карина.

— По глазам. Я же говорю — я смотрел. У неё взгляд такой... голодный. Она смотрит на мужика и как будто прикидывает, как он у неё во рту поместится.

— Бля, Андрюх, — Костя покачал головой. — Ты прям поэт.

— Я не поэт. Я просто внимательный. И я заметил, что когда она смотрит на Виктора, она облизывается. Буквально. Кончиком языка по верхней губе. Она это делает неосознанно. Но это значит, что она хочет.

— Сосать, — подсказал Дима.

— Сосать, — согласился Андрей.

— А кого она вам напоминает? — спросил вдруг Илья. — Из порно, в смысле.

— О, — Дима оживился. — У неё жопа — один в один как у Алексис Тексас. Такая же круглая, огромная, упругая. Вот честно. Ты посмотри, как она колышется при ходьбе. Это ж один в один.

— Не, — возразил кто-то. — У Алексис Тексас жопа жирнее. А у неё — подтянутая. Спортивная. Она больше на Кендру Ласт похожа. Тоже милфа, тоже светлые волосы, тоже с такими формами.

— Кендра Ласт старая уже, — сказал Серёга. — А эта — в самом соку. Я бы сказал, она похожа на Брэнди Лав в молодости. До того, как она силикон вставила.

— Брэнди Лав! — Илья хлопнул себя по лбу. — Точно! Я всю дорогу думал, кого она мне напоминает. Брэнди Лав в сцене, где она играет мать, которая соблазняет друзей сына.

— Охуеть, — выдохнул Дима. — Ты смотрел эту сцену?

— Все смотрели эту сцену.

— Да, но ты вспомнил её сейчас. В походе. Применительно к Саниной мамаше. Это дохуя точное сравнение.

— А мне она напоминает Лизу Энн, — подал голос Руслан. — В зрелом возрасте. Когда она уже милфа, но ещё в форме. Такая учительница, которую хочется трахнуть после уроков.

— Или Аву Аддамс, — добавил Костя. — Только с белыми волосами. А так — один в один. И грудь своя, и жопа, и это выражение лица: «Я знаю, что ты меня хочешь».

— Бля, парни, — вздохнул Андрей. — Мы сейчас всех порноактрис переберём. А она — она живая. Настоящая. Идёт впереди нас и даже не знает, что мы тут о ней говорим.

— Знает, — сказал Серёга. — Она всё знает. И именно поэтому она улыбается.

— Слушайте, — сказал вдруг Андрей, который до этого молчал. — А вам не кажется, что это немного... ну, неудобно? Обсуждать её вот так? Всё-таки она мать нашего одногруппника.

Все замолчали. Обернулись на меня.

Я шёл в пяти шагах позади. Смотрел в землю. Делал вид, что ничего не слышу.

— Саня далеко, — тихо сказал Дима. — И вообще, мы же ничего плохого не говорим. Мы восхищаемся. Правда, Сань?

Я поднял голову. Все смотрели на меня.

— Ты это, извини, если что, — сказал Дима, и в его голосе было ноль раскаяния. — Мы ж не со зла. У тебя мать реально красивая. Просто... ну, мы по-мужски обсуждаем.

— По-мужски — это когда без девчонок, — заметила Карина.

— А вы и так свои, — отмахнулся Дима. — Вы тоже обсуждаете. Мы все одна большая семья. И у всех стоит на Санькину мать.

— И у тебя стоит? — спросила Настя.

— А ты проверь.

— Обойдёшься.

Я отвернулся, не сказав ни слова.

— Ну и отлично, — подытожил Дима. — Продолжаем.

И они продолжили. Как будто меня не было. Как будто я — пустое место. Как будто моё присутствие ничего не значит. И самое поганое — они были правы. Моё присутствие действительно ничего не значило. Я не мог их остановить. Я не мог ударить их. Я не мог ничего.

Я мог только слушать.

И тут мама нагнулась.

Она остановилась метрах в пятнадцати впереди, у большого замшелого валуна. Поставила ногу на камень, наклонилась — и начала завязывать шнурок.

Шорты задрались.

Задрались так высоко, что стала видна нижняя складка ягодиц — та самая, круглая, налитая, где задница переходит в бедро. Солнце упало на открытую кожу, и она заблестела — влажная от пота, гладкая, без единого изъяна. Футболка задралась на спине, открыв полоску поясницы и два аккуратных позвонка. Поза была такая, как будто она специально выставила задницу на обозрение — откровенная, вызывающая, провокационная.

Группа за моей спиной замерла.

— Твою мать, — прошептал Дима. — Вы это видите?

— Я не могу это видеть, — ответил Серёга. — У меня член встал так, что я идти не могу.

— Смотрите, — голос Карины дрожал от злости и возбуждения одновременно. — Смотрите, как она специально выгнулась. Это же просто... просто...

— Жопа столетья, — подсказал Илья.

— Жопа, в которую хочется вгрызться зубами, — добавил Андрей.

— Жопа, ради которой можно умереть, — подвёл итог Дима. — Честно. Я не знаю, видел ли я что-то более совершенное. Она круглая, как шар для боулинга. Упругая, как мяч. Огромная, но не жирная. Идеальная.

— А знаете, что самое охуенное? — тихо сказала Настя. — Когда она так нагнулась, я видела... на секунду… ну, там, между ног. У неё половые губы приоткрылись. Они розовые. И мокрые.

— Ты серьёзно? — выдохнул Дима.

— Абсолютно. Она возбуждена. От того, что на неё смотрят. От того, что она без трусов. От того, что шорты трутся. Она мокрая, как после душа.

— Я больше не могу, — сказал кто-то из парней. — Мне нужно в кусты.

— Терпи, — приказал Серёга. — Если ты сейчас уйдёшь в кусты, все поймут зачем.

— Да и пусть понимают! Это нормальная реакция здорового мужика на такую жопу!

Мама тем временем завязала шнурок, выпрямилась, поправила шорты — одёрнула их вниз, но они всё равно остались короткими, всё равно впивались в бёдра, всё равно ничего не скрывали. Она обернулась, бросила взгляд на группу — и улыбнулась.

Она знала. Она всё знала. И улыбалась.

— Пошли, чего встали? — крикнула она. — Вершина уже рядом. Виктор Петрович нас ждёт.

И пошла дальше. А мы пошли за ней. Как заворожённые. Как привязанные. Как стадо баранов, которые идут за пастухом, даже если пастух ведёт их на бойню.

Я смотрел на её покачивающуюся задницу и думал: ещё два дня. Два дня. И ночь между ними. Ночь, которая изменит всё.

— Сань, — Дима вдруг оказался рядом. — Можно вопрос? Только честно.

— Что?

— Ты... ну... ты когда-нибудь видел её голой?

Я остановился. Повернулся к нему. Сжал кулаки.

— Это моя мать, — сказал я.

— Я знаю, — он поднял руки. — Я не со зла. Просто... ну, интересно. Она такая красивая женщина. Ты живёшь с ней. Должен же был случайно увидеть.

Я молчал.

— Ладно, забей, — Дима хлопнул меня по плечу и ускорил шаг. — Но если что — ты счастливчик, Саня. Реально. Не каждый может похвастаться такой мамой.

Он ушёл вперёд, к остальным. А я остался стоять посреди тропы, глядя в небо и считая про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.

Не помогло.

Впереди была вершина.

А за вершиной — лагерь.

А в лагере — палатки.

И ночь.

Господи, дай мне сил. Или не давай. Я уже не знаю, чего просить.

***

Вершина оказалась ближе, чем я думал.

Ещё полчаса подъёма — и лес внезапно кончился. Просто расступился, как занавес в театре, и мы вышли на открытое пространство: широкая каменистая площадка, поросшая жёсткой травой и мелкими белыми цветами, которые жались к земле, спасаясь от ветра. А впереди, насколько хватало глаз, лежала долина — зелёная, золотая, подёрнутая сизой дымкой, с серебряной ниткой реки где-то далеко внизу.

— Пришли! — объявил Виктор Петрович. — Полчаса отдыха. Перекусите, воды попейте. Дальше — спуск к озеру. Там будем ставить лагерь.

Народ с облегчением побросал рюкзаки. Кто-то сел прямо на камни, кто-то достал телефоны — здесь, на высоте, связь снова появилась, — кто-то пошёл фотографировать вид. Я отошёл к краю площадки, сел на большой плоский валун и уставился в долину. Ветер здесь был совсем другой — прохладный, свежий, пахнущий водой и камнем. Он приятно холодил разгорячённую кожу и немного прояснял голову.

Немного. Но недостаточно.

Потому что краем глаза я видел, как Виктор Петрович снова подошёл к маме.

Она стояла у самого обрыва, спиной ко мне, и смотрела на долину. Ветер трепал её светлые волосы, прижимал футболку к телу, обрисовывая каждую линию — плечи, талию, бёдра. Виктор Петрович подошёл к ней вплотную. Ближе, чем требовали приличия. Ближе, чем подходят к чужой жене или чужой матери. Он встал у неё за спиной, почти касаясь грудью её плеча, и что-то сказал.

Я не слышал слов — ветер уносил их в пропасть. Но я видел, как мама повернула голову, как улыбнулась, как кивнула. И я видел, как Виктор Петрович положил руку ей на поясницу.

Это не был дружеский жест. Не был инструкторский. Он положил руку так, как кладёт мужчина, который уже всё для себя решил. Пальцы легли чуть выше ягодиц, на то самое место, где позвоночник переходит в крестец, и большой палец медленно, почти незаметно погладил ткань футболки.

Мама не отстранилась.

Более того — она чуть подалась назад, прижимаясь к его ладони. И продолжала смотреть в долину, как будто ничего не происходило.

— Ну вот, началось, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Девушки — Лена, Таня, Оля, Настя и Карина — сидели на камнях метрах в десяти от меня. Они тоже смотрели на маму с Виктором. И, судя по их лицам, им это не нравилось.

— Ты только посмотри, — Лена кивнула в сторону парочки. — Он её лапает. Прямо при всех. Вообще не стесняется.

— А чего ему стесняться? — Таня пожала плечами. — Она сама ему разрешает. Видишь, как она к нему прижалась? Это же сигнал. Прямой.

— Сигнал «трахни меня», — уточнила Карина. — Явный, как светофор. Красный — стой. Жёлтый — приготовься. А у неё сразу зелёный. Даже без жёлтого.

— Да ладно вам, — попыталась возразить Оля. — Может, они просто разговаривают. Ветер шумит, вот и приходится стоять близко.

— Оль, ты наивная, — вздохнула Настя. — Если бы они просто разговаривали, он бы не держал руку у неё на заднице.

— Не на заднице, а на пояснице, — поправила Оля.

— Это одно и то же, когда у женщины такая задница, — отрезала Таня. — Поясница — это предбанник. Сейчас рука сползёт ниже. Вот увидишь. Я бы на его месте уже давно сползла. Прямо в шорты. Проверить, есть ли там трусы.

— А мы-то знаем, что их нет, — хмыкнула Карина. — А он, может, ещё не знает. Но сейчас узнает. Пальцами.

Я снова посмотрел на маму. Рука Виктора Петровича действительно лежала на пояснице, но его пальцы — я видел это отчётливо — уже касались верхнего края шорт. Того самого, где ткань впивалась в кожу. И он не убирал их. И она не просила убрать.

— Смотрите, смотрите! — зашипела Лена. — Он её жопу гладит. Открыто. Средь бела дня. При всех.

— Не гладит, а массирует, — поправила Таня. — Видите, как пальцы двигаются? Круговыми движениями. Он её разминает. Готовит.

— К чему готовит? — спросила Оля.

— К тому, что будет ночью. Он её трахать будет. А перед этим надо разогреть.

— Слушайте, — Лена вдруг понизила голос, — а давайте по-честному. Как вы думаете, она ему сегодня даст?

— Сегодня? — переспросила Карина. — Ты ещё сомневаешься? Да она ему даст сегодня, завтра и послезавтра. И возможно, не только ему. Если парни подсуетятся — они тоже в очереди.

— Я не про «даст» вообще. Я про «даст» в жопу.

Повисла пауза. Девушки переглянулись.

— В жопу? — Таня удивлённо подняла бровь. — Ты думаешь, она на первом свидании даёт в жопу?

— А это не первое свидание, — возразила Лена. — Они весь день вместе. Он её уже лапает. Она без трусов. Ты сама видела. По-моему, это сразу секс без границ. По полной программе. Она не похожа на женщину, которая будет ломаться. Трахнет и в пизду, и в жопу, и в рот. Всё за один заход.

— Я думаю, да, — сказала вдруг Карина. — Даёт. И в жопу, и в рот, и куда угодно. Она из тех, кому нравится, когда их имеют жёстко. Это видно.

— С чего ты взяла? — спросила Оля.

— По глазам. У неё взгляд такой... голодный. Она смотрит на мужиков, как на еду. Как будто она не просто хочет, а пожирает их взглядом. И ей мало одного. Ей нужно много. Грубо. Грязно. Чтобы её использовали. Чтобы её за волосы оттянули и в жопу выебали.

— Фу, — Настя скривилась. — Что ты такое говоришь.

— Правду. Ты сама так думаешь, просто боишься признать. Посмотри на неё. Вот она стоит, а Виктор её лапает. И она не просто стоит — она трётся об него. Как кошка. Ей нравится. Она хочет, чтобы он её прямо там, у обрыва, раком поставил и отодрал.

— А я бы хотела на это посмотреть, — вдруг сказала Настя, и все удивлённо обернулись к ней.

— Что? — Лена уставилась на неё. — Ты же только что говорила «фу».

— Говорила. Но потом представила. И знаете... — она замялась. — Я бы правда посмотрела. Как он её ставит раком. На жопу бы ее посмотрела, на пизду. Как раздвигает ей ноги. Как входит — медленно, со смаком, чтобы она прочувствовала каждый сантиметр. А потом начинает долбить. Жёстко. Быстро. Чтобы её сиськи тряслись и она орала на весь лес.

— Настя! — Оля покраснела. — Ты что такое говоришь?

— А что? Мне интересно. Она взрослая, опытная. Я хочу увидеть, как это — по-настоящему. Не в порно, а вживую. Как она стонет, как извивается, как просит ещё. Как он её за волосы хватает и насаживает на член. Как шлёпает по жопе — а у неё жопа краснеет. Это же... захватывающе.

— Особенно когда он ей в жопу войдёт, — подхватила Карина. — Я тоже хочу это увидеть. Как она раздвигает ягодицы руками. Как он пристраивается сзади. Как она закусывает губу и стонет сквозь зубы: «Давай... глубже... трахай мою грязную задницу». А он ей: «Какая узкая... какая тугая... сейчас я тебя растяну». И начинает входить — медленно, по сантиметру, а она орёт.

— Бля-я-я, — выдохнула Таня. — Девочки, вы чего? Вы реально этого хотите?

— А ты нет? — спросила Карина.

Таня помолчала.

— Ну... может, и да. Чисто из любопытства. Как она себя ведёт. Что говорит. Как двигается. Мне интересно, что она такого умеет, что мужики с ума сходят.

— Вот именно! — подхватила Лена. — Я тоже хочу понять. Может, у неё техника какая-то. Может, она там внутри всё сжимает и разжимает, и у мужика крышу сносит.

— Или у неё глотка без рвотного рефлекса, — добавила Настя. — И она может брать до самого основания. Я слышала, что такие женщины есть. У них член полностью входит в горло. И они не давятся.

— Она такая, — уверенно сказала Карина. — По ней видно. Она может взять глубоко. До яиц. И глотать. Я слышала, как она говорила про «мне нравится, когда мужчине хорошо». Это значит — она всё умеет.

— Я бы хотела, чтобы меня так же трахнули, — тихо сказала Оля, и все замолчали.

— Оль? — Лена подняла бровь. — Ты это серьёзно?

— А что такого? — Оля пожала плечами. — Вы все говорите, что хотите посмотреть. А я хочу, чтобы меня. Чтобы так же. Жёстко. Грубо. Чтобы за волосы. Чтобы в жопу. Чтобы я орала и просила ещё. Я никогда такого не пробовала. И, наверное, уже не попробую. Но посмотреть, как это делают с другой, — может быть, это поможет мне понять, чего я хочу.

— Оль, ты меня пугаешь, — сказала Настя.

— Я себя пугаю. Но когда ты смотришь на неё... или слушаешь её... что-то внутри переворачивается. Она такая... свободная. Ей плевать. Она делает что хочет. И это... притягательно.

— Ладно, — Таня подняла руки. — Давайте вернёмся к реальности. Мы все тут хотим посмотреть, как Виктор трахает мамашу Сани. Это нормально или нет?

— Ненормально, — сказала Лена. — Но нам плевать.

— Именно, — кивнула Карина. — Плевать. Я лично сегодня ночью не усну. Буду лежать и слушать. А если получится — ещё и смотреть.

— Как ты собралась смотреть? — спросила Настя. — Они же в палатке будут.

— Палатка — это ткань. Ткань можно отодвинуть. Или просто лечь рядом и слушать. Там всё слышно будет.

— И ты будешь лежать и слушать? — уточнила Лена.

— Да. И представлять. Как он её в жопу трахает. Как она стонет. Как просит ещё. И, может быть, я тоже... ну, вы понимаете.

— Что? — спросила Оля.

— Руку между ног. И под стоны. Это же идеальный звуковой фон.

— Карина, ты извращенка, — сказала Таня.

— Я человек, — ответила Карина. — И мне интересно. А вам?

Девушки переглянулись.

— Мне тоже, — призналась Настя. — Я, наверное, тоже не усну.

— И я, — сказала Лена. — Буду лежать и слушать, как она орёт. И представлять, что это меня так трахают. Грубо. Жёстко. Без жалости.

— Вот именно, — подхватила Карина. — Без жалости. Чтобы член входил на всю длину. Чтобы за волосы. Чтобы по лицу ладонью — не сильно, но ощутимо. Чтобы она чувствовала себя использованной. И чтобы ей это нравилось.

— Мне кажется, ей именно это и нравится, — сказала Таня. — Быть использованной. Она же сама сказала — «я не спешу, пусть помучается». Она хочет, чтобы её хотели. Чтобы её добивались. А потом — чтобы её имели. Как вещь. Как шлюху.

— Да, — кивнула Карина. — И именно это мы сегодня услышим.

— Или увидим, — добавила Настя.

— Или и то, и другое, — подвела итог Лена. — И я жду этого. Честно. Я жду, когда она начнёт стонать. Потому что это будет значить, что она — обычная баба. Не королева. Не идеал. А просто баба, которую трахают.

— Но трахают-то её качественно, — заметила Таня. — Не как нас. Не два раза и перерыв на сон. А по-настоящему. Чтобы она орала.

— Вот именно, — вздохнула Карина. — Поэтому мы и хотим посмотреть. Потому что нас так не трахают.

— Может, поэтому мы её и ненавидим, — тихо сказала Оля.

— Да ну вас, — Карина отмахнулась. — Я вообще не про себя. Я про неё. Просто любопытно. Она такая... яркая. Необычная. Я таких женщин в реальной жизни не видела. Только в кино или в порно.

— Потому что нормальные женщины так себя не ведут, — подвела итог Лена. — Нормальная мать не поедет в поход с сыном в таком виде. Нормальная тётка не будет без трусов ходить. Это всё — патология. А ты ей восхищаешься.

— Я не восхищаюсь, — возразила Карина. — Я анализирую. Это другое.

— Анализируй тише, — сказала Таня. — Вон Санек сидит. Услышит — обидится.

Они все разом посмотрели на меня. Я сидел к ним спиной, но чувствовал их взгляды кожей. Чувствовал их слова. Чувствовал, как внутри всё сжимается и горит.

— Да он вроде не слышит, — тихо сказала Лена. — Сидит, в долину смотрит.

— Или делает вид, что не слышит, — добавила Таня. — Бедный парень. Представляете, каково ему? Все вокруг обсуждают, как его мать будут иметь в жопу, а он должен делать вид, что всё нормально.

— Может, ему и правда нормально? — предположила Карина. — Может, он привык?

— К такому не привыкают, — отрезала Настя.

Они ещё что-то говорили, но я перестал слушать. Я смотрел на маму и Виктора. Они отошли от обрыва и теперь сидели на камнях, совсем рядом друг с другом. Виктор Петрович что-то рассказывал, размахивая руками, мама смеялась, запрокидывая голову назад. Её рука лежала на его колене. Её рука. На его колене. И она не убирала её.

— Кстати, — услышал я голос Карины, — а слабо́ подойти к Саньку и поговорить? Ну, поддержать типа.

— Зачем? — не поняла Лена.

— Ну, ему хреново наверняка. Сидит один, молчит, а тут все вокруг его мать полощут. Может, ему слова доброго не хватает.

— Вот ты и иди, — сказала Настя. — А я не пойду. Мне нечего ему сказать. Я считаю, его мать ведёт себя как шлюха, и врать ему про то, что это не так, я не собираюсь.

— Ну и молодец, — сказала Карина. — Очень по-человечески.

Она поднялась и пошла ко мне.

Я услышал её шаги — лёгкие, осторожные, как будто она не была уверена, что делает правильно. Потом она села рядом, на соседний валун. Помолчала. Потом сказала:

— Красиво тут.

— Ага.

— Ты как, Саш? Нормально?

Я повернулся к ней. Карина смотрела на меня внимательно, и в её глазах было что-то похожее на сочувствие. Не жалость — именно сочувствие. Она понимала. Или думала, что понимает.

— Нормально, — сказал я.

— Слушай... — она замялась. — Я просто хотела сказать... ну, ты это... не обращай внимания. На то, что говорят. Парни — они дураки. И девчонки тоже. Им лишь бы языками почесать. Ничего личного.

— Я знаю.

— Правда? — она как будто удивилась. — Ну, хорошо. А то я думала, ты обижаешься.

— На что обижаться? — я пожал плечами. — Они обсуждают мою маму. Но это их дело. Моя мама не такая, как они думают. Так что мне всё равно.

Карина замолчала. Я посмотрел на неё. Она кивнула, но в глазах её было что-то неуловимое — сомнение? недоверие? или то самое выражение, с которым взрослые соглашаются с ребёнком, чтобы не спорить.

— Конечно, не такая, — сказала она. — Я же и говорю: они дураки.

Но я видел. Я слышал её интонацию. «Конечно, не такая» — это было сказано так, как говорят: «конечно, конечно, я тебе верю». С той самой ноткой, которая означала ровно обратное.

— Ты сама-то как думаешь? — спросил я вдруг.

— В смысле?

— Ну... ты же тоже с ней в лес ходила. И слышала, что парни говорят. И сама что-то говорила. Как ты думаешь, моя мама — она какая?

Карина замерла. Я видел, как она подбирает слова — осторожно, как идут по минному полю.

— Я думаю... — она сделала паузу, — что твоя мама очень красивая женщина. И она это знает. И ей нравится, когда на неё смотрят. Это... ну, это нормально. Многие женщины хотят внимания.

— И всё?

— А что ещё? — она развела руками. — Она — взрослый человек. Что она делает и с кем — это её дело. Ты тут ни при чём. А парни... парни всегда будут обсуждать красивых женщин. Так устроен мир. Ты не должен из-за этого переживать.

— Я и не переживаю.

— Вот и молодец.

Она улыбнулась — тепло, почти ласково. Потом встала, отряхнула шорты от каменной крошки.

— Ладно, пойду к своим. А то там уже, наверное, придумали, что я с тобой на свидании.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что подошла.

Она кивнула и ушла. А я остался сидеть на валуне, глядя, как мама и Виктор Петрович поднимаются и идут к группе — и он снова кладёт руку ей на поясницу, уже ниже, уже откровеннее, уже почти на ягодицы.

«Конечно, не такая».

Эти слова звенели у меня в ушах, как проклятие. Она не верила мне. Никто не верил. Потому что правда была у всех перед глазами. Моя мать — та самая «мамка-давалка», о которой шептались парни. И сегодня ночью она докажет это всем. И Виктору. И парням. И девушкам. И мне.

Я посмотрел на Карину — она уже сидела с подругами и что-то тихо им рассказывала. Наверное, пересказывала наш разговор. Наверное, они смеялись. Наверное, они считали меня дураком. Слепым дураком, который не видит, что его мать — шлюха.

Или, может, они считали, что я всё вижу. Просто притворяюсь.

И в этом они были правы.

Виктор Петрович объявил подъём. Народ зашевелился, закидывая рюкзаки на плечи. Мама отошла от Виктора и помахала мне рукой — мол, иди сюда. Я встал и пошёл к ней.

— Как ты, сынок? — спросила она, когда я подошёл. — Не устал?

— Нет, нормально.

— Молодец. Видишь, какой вид? Ради такого стоит подниматься.

— Стоит, — сказал я.

Она улыбнулась, поправила лямку моего рюкзака — опять этот материнский жест, который должен был успокаивать, а на самом деле рвал меня на части, — и пошла вперёд, к началу тропы.

— Екатерина Игоревна, — окликнул её Виктор Петрович, — давайте-ка теперь вместе пойдём. Спуск крутой, надо быть осторожнее.

— С вами — хоть куда, — ответила она.

— А что, вы хотите хоть куда? — засмеялся Виктор Петрович.

— Может и хочу, — игриво шепнула мама.

И они пошли вдвоём. Плечом к плечу. А я — сзади. Как всегда.

До лагеря оставалось совсем немного. А до ночи — и того меньше.

***

Спуск к озеру оказался тяжелее подъёма.

Тропа вилась между камней, уходила вниз резкими зигзагами, и каждый шаг отдавался в коленях тупой болью. Ноги скользили по осыпающейся крошке, приходилось хвататься за ветки, за стволы деревьев, за всё, что попадалось под руку. Лес снова сомкнулся вокруг нас — густой, влажный, пахнущий прелыми листьями и грибами. Солнце едва пробивалось сквозь кроны, и внизу, в овраге, было сумрачно и прохладно.

Я шёл в середине группы и старался ни на кого не смотреть. Просто переставлял ноги. Просто дышал. Просто ждал, когда этот день закончится.

Но день не хотел заканчиваться. И парни не хотели замолкать.

— Сань, а можно вопрос? — Дима возник рядом, как чёрт из табакерки. — А твоя мама всегда так одевается или только в поход?

Я промолчал. Смотрел под ноги. Считал шаги.

— Ты чё, обиделся? — он зашёл с другой стороны, как акула, которая кружит вокруг добычи. — Я ж без подъёба. Просто интересно. Она у тебя стильная очень. Модная. Не каждая женщина в её возрасте так за собой следит.

— В её возрасте? — переспросил я, не поднимая головы. — Ей тридцать восемь. Это не возраст.

— Ну да, ну да, — он закивал с преувеличенной серьёзностью. — Просто я хотел сказать, что она моложе выглядит. Лет на десять. Если бы я не знал, что она твоя мама, я бы подумал, что это твоя старшая сестра. Или подруга. Или...

— Или кто? — я всё-таки поднял глаза.

Дима осёкся. Что-то в моём взгляде ему не понравилось. Он отступил на шаг, но ухмылка осталась на месте — кривая, масляная, мерзкая.

— Да ладно, Сань, не кипятись. Я ж комплимент делаю.

— Сделай комплимент кому-нибудь ещё. Вон, Лене. Она скучает.

Сзади заржали. Лена, которая шла в паре метров позади, фыркнула:

— А я тут при чём?

— При том, что ты тоже красивая, — сказал я, не оборачиваясь. — И стильная. И модная. И в твоём возрасте ты тоже хорошо выглядишь.

— В каком возрасте? — её голос стал ледяным. — Мне девятнадцать, Саш.

— Я знаю. Я и говорю — для девятнадцати ты выглядишь неплохо.

Ржание стало громче. Лена что-то зашипела, но слов было не разобрать. Дима хлопнул меня по плечу и сказал:

— О, Саня огрызается. Смотри-ка. А то я думал, ты вообще молчаливый.

— Я молчаливый, когда есть что слушать, — ответил я. — А когда слушать нечего — приходится говорить самому.

— Ого! — Серёга присвистнул. — Это ты сейчас на что намекаешь? Что мы херню обсуждаем?

— Я не намекаю. Я прямо говорю: вы обсуждаете херню.

Повисла пауза. Парни переглянулись. Я чувствовал, как дрожат руки, и сжимал лямки рюкзака, чтобы это не было заметно. Сердце колотилось где-то в горле. Я не умел так разговаривать — колко, резко, агрессивно. Но сегодня что-то сдвинулось внутри, и слова выходили сами, без спроса.

— Ну, извини, — сказал Дима с издёвкой. — Мы не хотели тебя обидеть. Просто твоя мама — она... ну, как бы это сказать... — он сделал вид, что подбирает слова, — она очень заметная. Её трудно не обсуждать.

— Обсуждайте. Но не при мне.

— А что, при тебе нельзя? — встрял Илья. — Ты что, обижаешься? Мы же ничего плохого не говорим. Мы восхищаемся.

— Восхищайтесь молча.

— Так молча неинтересно, — подал голос Андрей. — Если честно, Сань, я тебя не понимаю. У тебя мать — огонь. Реально. Я бы гордился.

— Чем? — я резко обернулся к нему. — Тем, что вы на неё дрочите? Этим гордиться?

Андрей осёкся. Кто-то сзади хохотнул, но тут же осёкся. Дима поднял брови:

— О как. А ты, значит, в курсе, что мы дрочим?

— Трудно не догадаться. У вас на лицах всё написано.

— Ну, знаешь, — Дима развёл руками, — это физиология. Мы же живые люди. А твоя мама реально сексуальная. Ты не можешь нас винить за то, что у нас встаёт.

— Я не виню. Я просто прошу вас заткнуться.

— А если не заткнёмся — что?

Я остановился. Повернулся к нему лицом. Дима был выше меня на полголовы и шире в плечах, и драться с ним было бы глупостью. Но сейчас мне было всё равно.

— Ничего, — сказал я. — Просто я буду знать, что ты не понимаешь слов.

— Ой-ой-ой, — Дима театрально поднял руки. — Пацаны, вы слышали? Саня нам угрожает.

— Я не угрожаю. Я предупреждаю.

— Да ладно тебе, — он вдруг перестал улыбаться и посмотрел на меня в упор. — Ты чего такой злой? Мы ж по-дружески. Если тебя это реально парит — мы можем перестать. Но скажи честно: тебя парит? Или тебе самому интересно?

— Что? — я растерялся.

— Ну, смотреть на неё. Думать о ней. Ты же с нами весь день идёшь. Мы видим, куда ты смотришь.

Внутри всё оборвалось. Они видели. Они действительно видели. И теперь он использовал это, чтобы заткнуть меня — не кулаками, а словами. И это работало. Я открыл рот и не нашёл, что ответить.

— Эй, хватит, — раздался голос за моей спиной.

Карина. Она подошла неслышно и встала рядом со мной — невысокая, с пирсингом в языке и злыми глазами.

— Что «хватит»? — Дима уставился на неё.

— Хватит доёбываться до человека. Вы весь день его травите. Он вам что, сделал что-то?

— Мы не травим, — возразил Серёга. — Мы общаемся.

— Общаетесь? — Карина скрестила руки на груди. — Вы обсуждаете его мать так, как будто она вещь. Вы задаёте ему идиотские вопросы. Вы ржёте над ним. Это не общение. Это травля.

— О, защитница нашлась, — хмыкнула Лена. — Карина, ты чего? Ты же сама с нами обсуждала.

— Я обсуждала, — спокойно согласилась Карина. — И мне стыдно. Потому что это реально перебор. Мы все тут сидим и перемываем кости женщине, которая нам ничего не сделала. И её сыну, который просто приехал в поход. Вы вообще понимаете, как это выглядит со стороны?

Повисла тишина. Даже Дима замолчал.

— Мы же не со зла, — пробормотал Илья.

— Да мне плевать, со зла или нет. Вы стаей на одного накинулись. Девять человек — на одного. Это мерзко. Если бы я была Сашей, я бы давно кому-нибудь врезала.

— Пусть врежет, — Дима пожал плечами. — Я не против.

— А я против, — отрезала Карина. — Потому что ты здоровый лось, а он — обычный парень. Это не драка будет, а избиение. И ты это знаешь. Поэтому такой смелый.

— Карина, ты чего реально? — Лена нахмурилась. — Мы же шутим.

— Шутка — это когда смешно всем. А когда смешно девяти человекам, а десятый молча страдает — это не шутка. Это буллинг. И если вы этого не понимаете, то вы просто тупые.

Она сказала это громко, чётко, с расстановкой. И слово «тупые» повисло в воздухе, как пощёчина.

— Ну, знаешь, — начал Дима, но Карина не дала ему договорить.

— Что «знаешь»? Что ты мне скажешь? Что я не права? Что вы просто веселитесь? Что Саша сам виноват, потому что реагирует? Что его мама сама напросилась? Я всё это уже слышала. И это всё — херня. Вы просто не можете остановиться, потому что стадный инстинкт. Один начал — все подхватили. А теперь вам стыдно признать, что вы перегнули.

— Мне не стыдно, — буркнул Дима.

— Вот именно. В этом и проблема.

Она повернулась ко мне.

— Саш, не слушай их. Они реально дураки. Не все — но те, кто сейчас ржал, — точно.

— Эй! — возмутился Илья.

— Илья, ты первый начал. Я слышала. Так что заткнись.

Илья заткнулся. Удивительно, но заткнулся. Может, потому что Карина была в ярости, а в ярости она выглядела так, будто могла испепелить взглядом. А может, потому что она была права, и все это знали.

— Ладно, — сказал вдруг Серёга. — Карина права. Мы перегнули.

— Серёг, ты чё? — Дима уставился на него.

— А чё? Я могу признать, когда неправ. Мы реально целый день обсуждаем мать Сани. С утра и до вечера. Это уже не смешно. Это навязчивая идея. Я предлагаю сменить тему.

— Да, — поддержала его Настя, которая до этого молчала. — Давайте сменим тему. А то реально какой-то балаган.

— Ну и ладно, — Дима пожал плечами. — Не хотите — не будем. Я просто хотел повеселиться.

— Веселье закончилось, — сказала Карина. — Теперь можно просто идти и любоваться природой. Или вы на это не способны?

— Способны, — буркнул Дима. — Пошли, парни. Оставим Санечку в покое. А то у него защитница, а у нас — чувство вины.

Он развернулся и зашагал вперёд, обгоняя остальных. За ним потянулись Илья и Андрей. Серёга задержался на секунду, посмотрел на меня, на Карину — и сказал:

— Кстати, Сань, если что — извини. Я правда не хотел тебя обидеть. Просто увлёкся.

— Проехали, — сказал я.

Он кивнул и ушёл. Девушки — Лена, Таня, Настя и Оля — тоже прошли мимо, стараясь не смотреть на нас. Лена что-то шептала Тане, но слов было не разобрать.

Мы с Кариной остались вдвоём на тропе.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — она пожала плечами. — Я терпеть не могу, когда толпа на одного. Это нечестно.

— И всё равно спасибо. Ты единственная, кто...

— Кто что?

— Кто сказал им заткнуться. Я сам не смог.

— Ты пытался, — она улыбнулась. — Я слышала. У тебя неплохо получалось, пока Дима не начал про...

Она замолчала.

— Про то, куда я смотрю? — закончил я за неё. — Можешь не стесняться. Я знаю, что вы все это заметили.

Карина вздохнула.

— Саш, это нормально. Правда. Твоя мама красивая. Ты живёшь с ней. Ты её любишь. Это всё естественно.

— Любить — да. А хотеть?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я не психолог, чтобы это разбирать. Но я знаю одно: то, что ты чувствуешь — это твоё дело. И её. И больше ничьё. А то, что говорят парни — это просто шум. Белый шум. Его нужно игнорировать.

— Легко сказать.

— Легко, — согласилась она. — Но ты попробуй. Ради себя. А если они опять начнут — скажи мне. Я им ещё раз объясню. У меня хорошо получается.

Я невольно улыбнулся.

— Да, я заметил.

— Вот и славно. — Она поправила рюкзак и кивнула вперёд. — Пошли. А то отстанем. А впереди, говорят, озеро. И закат. И всё такое.

— Пошли.

Мы двинулись вниз по тропе. Впереди шумела группа, но теперь их голоса звучали тише и не касались моей матери. Может, они действительно устыдились. Может, просто устали. А может, побоялись, что Карина снова на них накричит.

Я смотрел на Карину, которая шла рядом, и думал о том, как странно устроен мир. Все эти люди — Дима, Серёга, Илья, Лена, Таня — они были моими одногруппниками. Я видел их каждый день. Я думал, что знаю их. Но сегодня они показали себя с такой стороны, что мне стало страшно. А Карина — девушка, с которой я почти не общался до этого похода, — вдруг оказалась единственным нормальным человеком среди всей этой своры.

— Карин, — позвал я.

— Что?

— А почему ты... ну, за меня вступилась? Ты же могла просто промолчать. Как остальные.

Она пожала плечами.

— Потому что я была на твоём месте. В школе. Меня травили за пирсинг. За одежду. За то, что я «не такая». И я знаю, каково это — когда все против тебя, а ты ничего не можешь сделать. Это ужасное чувство. И я пообещала себе, что когда вырасту — не буду молчать. Если вижу несправедливость — говорю.

— Это круто.

— Это просто честно, — сказала она. — Ладно, давай догонять. А то заблудимся.

И она ускорила шаг. А я пошёл за ней — и впервые за весь день мне было легко идти.

Потому что в этом лесу, среди всего этого грязного шёпота и жадных взглядов, нашёлся хотя бы один человек, который не хотел ни обсуждать мою мать, ни смеяться надо мной. Который просто был рядом.

И этого оказалось достаточно. На какое-то время.

***

До лагеря оставалось совсем немного — может быть, полчаса ходу, — когда тропа вдруг вынырнула из леса на открытое плато. Это была не вершина в строгом смысле слова, а скорее широкая каменистая терраса, нависающая над долиной. Внизу, метрах в трёхстах по склону, блестело озеро — длинное, узкое, неестественно синее, как будто кто-то опрокинул на землю банку с акварелью. Вокруг озера темнели сосны, а за ними, насколько хватало глаз, уходили к горизонту горы — сизые, с белыми шапками на дальних вершинах.

— Так, привал пятнадцать минут! — объявил Виктор Петрович, сбрасывая рюкзак. — Дальше — крутой спуск, будет не до фотографий. Так что снимайте сейчас, потом пожалеете.

Народ тут же рассыпался по террасе, доставая телефоны. Платформа была идеальной смотровой площадкой: ровная, как стол, с огромным плоским валуном на краю, который выглядел так, будто его специально поставили сюда для фотографий. За валуном — обрыв, за обрывом — бесконечность.

Я отошёл в сторону и сел на траву, привалившись спиной к нагретому солнцем камню. Ноги гудели. В висках стучало. Хотелось закрыть глаза и никого не видеть.

Но маму я всё равно видел.

Она стояла у самого края, рядом с валуном, и ветер играл её волосами, отбрасывая их назад, открывая шею и плечи. Футболка прилипла к телу — после трёх часов подъёма она промокла насквозь, и теперь ткань стала почти прозрачной. Соски проступали отчётливо, тёмные и твёрдые, и я видел, как парни, делая вид, что фотографируют пейзаж, на самом деле наводят камеры на неё.

— Екатерина Игоревна! — крикнул Дима. — Можно вас на фоне гор? Для истории.

— Можно, — она улыбнулась и встала в позу: рука на бедре, подбородок поднят, спина выгнута ровно настолько, чтобы грудь выделялась под футболкой. — Так нормально?

— Идеально, — выдохнул Дима, щёлкая камерой. — А можно ещё вот так, с поворотом? Чтобы и горы, и вы.

— Так? — она повернулась в профиль, и её задница — огромная, круглая, упругая — обрисовалась на фоне неба, как скульптура.

— Оху... ого, — поправился Дима. — Отлично. Супер. Шикарно.

— А теперь я! — Илья оттолкнул Диму и тоже поднял телефон. — Екатерина Игоревна, можно вы на камень обопрётесь? Типа, задумчиво смотрите вдаль.

Мама оперлась на валун, выставив бедро и прогнув спину. Шорты задрались ещё выше — теперь они едва прикрывали верхнюю треть ягодиц. Нижние две трети, круглые и гладкие, были открыты солнцу и взглядам. И взглядов было много.

— Бля, — прошептал Андрей, стоявший в паре метров от меня. — Это просто открытка. Бери и печатай.

— Я бы на такой открытке другой текст написал, — отозвался Серёга. — Не «с приветом из гор», а «приходи и возьми».

— А можно групповое? — спросила вдруг мама, оборачиваясь. — Давайте все вместе. Саша! — она замахала мне. — Иди сюда! Общее фото!

Я не двинулся.

— Саш, ну что ты сидишь? Иди, встань с мамой. А то ни одной фотографии с похода не будет.

— Я не хочу, — сказал я.

— Почему?

— Просто не хочу. Фотографируйтесь без меня.

Мама нахмурилась, но спорить не стала. Она пожала плечами и повернулась к остальным:

— Ну, тогда давайте без него. Кто хочет — в кадр.

Хотели все. Даже Лена, которая весь день шипела про «мамку-давалку», вдруг оказалась в первом ряду и натянула на лицо дежурную улыбку. Парни столпились вокруг мамы — кто-то встал слева, кто-то справа, а Дима умудрился пристроиться прямо за ней, так что её задница почти касалась его бёдер. Он это специально сделал — я видел его довольную рожу.

— Все готовы? — спросила Таня, которая вызвалась фотографировать на чей-то телефон. — Раз, два, три...

— Подожди! — мама вдруг повернулась к Диме. — Дима, отойди на полшага назад. А то ты слишком близко. Жарко же.

— А мне не жарко, — ответил он с ухмылкой.

— Зато мне жарко. Отойди.

Она сказала это с улыбкой, но в голосе прозвучала сталь. И Дима отошёл. Нехотя, но отошёл. А она повернулась обратно и снова улыбнулась в камеру.

— Вот теперь готовы. Снимай!

Таня сделала несколько кадров. Потом ещё несколько — с разных ракурсов. Потом мама попросила снять её отдельно, «для себя», и Таня, скрипя зубами, согласилась.

— Встаньте вот сюда, — командовала она. — Чуть левее. Теперь правее. Теперь повернитесь. Теперь нагнитесь, как будто шнурок завязываете.

— Зачем? — мама удивлённо подняла бровь.

— Ну... для естественности. Типа, вы идёте, и вас случайно сфотографировали.

— А, понимаю. Как папарацци?

— Да, типа того.

Мама нагнулась. Шорты задрались до предела. Таня сделала кадр. Потом ещё один. И ещё.

— Хватит, наверное? — спросила Оля, стоявшая рядом.

— Да, достаточно, — Таня опустила телефон, и я заметил, как у неё дрожат пальцы. От злости. От унижения. Она только что сделала десяток фотографий женщины, которую ненавидела, — и та на каждой выглядела как модель.

— Дай посмотреть, — мама подошла к ней и заглянула в экран. — Ой, хорошо получилось. И горы видно, и я не щурюсь. Спасибо, Танечка.

— Не за что, — процедила Таня.

— А можешь мне переслать? У тебя телефон ловит?

— Здесь не ловит. В лагере, может, будет.

— Хорошо, тогда в лагере. Спасибо!

Мама отошла к своему рюкзаку, а Таня осталась стоять с телефоном в руке. К ней тут же подскочили Лена и Настя.

— Ты зачем её фоткала? — зашипела Лена. — Она же тебя попросила, как прислугу!

— А что я должна была сказать? «Нет, Екатерина Игоревна, я не буду вас снимать, потому что вы шлюха»?

— Можно было просто сказать, что телефон разрядился.

— У меня восемьдесят процентов. Она бы увидела.

— И что? — Лена всплеснула руками. — Пусть видит! Мы не обязаны её обслуживать!

— Да ладно вам, — вмешалась Карина, которая стояла рядом. — Подумаешь, фотографии. Она красивая женщина, ей нравится сниматься. Что в этом такого?

— А то, — отрезала Лена, — что она ведёт себя как королева, а мы — как свита. Ты заметила, как она Диму отшила? «Отойди, мне жарко». А сама весь день перед ним задницей крутит.

— Может, ей реально жарко? — предположила Оля.

— Оль, ты дура? Он стоял у неё за спиной и почти тёрся об неё членом. Она это заметила и отшила. Это нормально. Любая бы отшила.

— Любая бы отшила, — согласилась Карина. — А вы бы на её месте что сделали? Позволили бы какому-то потному парню тереться о вашу задницу?

Лена замолчала.

— Вот именно, — подытожила Карина. — Она себя уважает. И это бесит вас больше всего. Потому что вы думали, она доступная, а она — с характером. И это ломает вам всю картину мира.

— Ничего она не ломает, — буркнула Таня. — Просто лицемерие. Весь день строит из себя секс-бомбу, а когда парень подходит слишком близко — включает недотрогу. Это лицемерие.

— Или чувство меры, — сказала Карина. — Можно быть сексуальной и не давать каждому встречному лапать себя. Это нормально.

— Нормально — это когда не ходишь без трусов перед чужими мужиками, — отрезала Лена. — А это — ненормально. И ты это знаешь.

— Я знаю, что вы ей завидуете.

— Кто? Я? — Лена аж задохнулась. — Чему завидовать? Тому, что на неё смотрит старый инструктор и кучка озабоченных прыщавых студентов?

— Тому, что она красивее вас, — спокойно сказала Карина. — И тому, что она это знает. И тому, что ей плевать, что вы о ней думаете.

Лена открыла рот и закрыла его. Таня отвернулась. Оля смотрела в землю. Настя делала вид, что её это не касается.

— Ладно, — сказала Карина. — Пошлите уже. А то Виктор Петрович нас ждёт. И озеро. И закат. И всё такое.

Девушки нехотя засобирались. Я сидел на траве и смотрел на них — на их злые лица, поджатые губы, напряжённые плечи. Они правда завидовали. Каждой клеткой своего молодого тела они завидовали моей матери, которая была вдвое старше их и втрое привлекательнее. И от этой зависти они становились злыми, мелочными, жестокими.

А мама стояла у края обрыва, подставив лицо ветру, и улыбалась. Она смотрела на озеро внизу, на горы вдалеке, на облака, которые ползли над долиной, как белые корабли. И была в этот момент абсолютно, совершенно, неприлично счастлива.

— Саня! — она вдруг обернулась ко мне. — Иди сюда. Быстро.

Я нехотя поднялся и подошёл.

— Что?

— Давай фотографию. Вдвоём.

— Я же сказал, что не хочу.

— А я хочу. — Она взяла меня за руку и подтащила к валуну. — Ты мой сын, и я хочу, чтобы у меня была наша общая фотография с этого похода. Одна. Для меня. Пожалуйста.

Я вздохнул и встал рядом.

— Вот так, — она прижалась ко мне плечом и вытянула руку с телефоном. — Улыбнись. Раз, два, три...

Щёлк.

— Дай посмотреть, — она уставилась в экран. — Ой, я моргнула. Давай ещё одну.

— Мам...

— Саш, не будь занудой. Одна нормальная фотография. Обещаю, последняя.

Она снова прижалась ко мне, но на этот раз её рука легла мне на поясницу. Тёплая. Родная. И одновременно — чужая, потому что я помнил, где эта рука была полчаса назад. На колене Виктора Петровича.

— Улыбнись, — прошептала она.

Я улыбнулся.

Щёлк.

— Вот, — она показала мне экран. — Видишь? Прекрасно получилось. Мы с тобой красивая пара.

Пара. Она сказала «пара». Не «семья», не «мать и сын» — «пара». Я знал, что она имела в виду другое. Просто «мы хорошо смотримся вместе». Но слово уже прозвучало и застряло у меня в голове, как заноза.

— Ладно, — я отстранился. — Пойду собираться. А то все уже уходят.

— Саш, — она вдруг остановила меня. — Ты не обижаешься на меня?

— За что?

— За всё. За то, что я так оделась. За то, что я... ну, веду себя так. Тебе, наверное, неудобно перед ребятами.

Я посмотрел на неё. В её глазах — впервые за весь день — не было ни блудливой искры, ни кокетства. Только тревога. Настоящая, материнская тревога.

— Всё нормально, — сказал я. — Это твоя жизнь. Ты можешь одеваться как хочешь и вести себя как хочешь. Я не судья.

— Правда?

— Правда.

Она обняла меня — крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. Я почувствовал её запах — пот, духи, нагретая солнцем кожа. Почувствовал её грудь — мягкую, тёплую, без лифчика. Почувствовал, как предательски напрягается член в шортах.

— Я люблю тебя, сынок, — прошептала она мне в ухо. — Ты самое дорогое, что у меня есть.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я.

И это была правда. Самая страшная и самая прекрасная правда в моей жизни.

Она отпустила меня, улыбнулась и пошла вперёд — туда, где Виктор Петрович уже строил группу для спуска. А я остался стоять у валуна, глядя, как её задница покачивается в такт шагам, и думая о том, что она сказала: «Ты самое дорогое, что у меня есть».

Самое дорогое.

Но не единственное, чего она хотела.

И я знал, что сегодня ночью она получит то, что хочет. А я получу то, что заслужил. Ад. Настоящий ад, в котором моя мать будет стонать под чужим мужчиной, а я буду лежать в палатке, слушать и ненавидеть себя за то, что не могу перестать хотеть её.

— Саша, не отставай! — крикнула она снизу, уже с тропы.

— Иду, — ответил я.

И пошёл. Потому что больше мне идти было некуда.

До лагеря оставалось полчаса. До заката — час. До ночи — два.

***

Спуск к озеру был крутым, и идти приходилось осторожно.

Тропа вилась между огромных замшелых валунов, петляла, уходила вниз резкими зигзагами, и на каждом повороте открывался новый вид на озеро — оно становилось всё ближе, всё больше, и вода в нём была такого густого синего цвета, что, казалось, её можно зачерпнуть ладонью и она останется в руке, как жидкое стекло.

Солнце уже начало клониться к закату и висело над дальней грядой гор — огромное, оранжевое, чуть сплющенное снизу. Длинные тени от сосен пересекали тропу, и в этих тенях было что-то тревожное: день заканчивался, и вместе с ним заканчивалась та часть похода, где всё было ещё прилично. Впереди была ночь. И все это понимали.

Я шёл в хвосте группы, стараясь не слушать чужие разговоры. Но не слушать было невозможно: парни, уставшие и одновременно взбудораженные, обсуждали вечер. Их голоса разносились по всему склону.

— Значит так, план на вечер, — говорил Дима, размахивая руками. — Первое: ставим палатки. Это святое. Второе: костёр. Третье: бухло.

— А у кого бухло? — спросил Илья.

— У Виктора, — ответил Серёга. — Я видел, у него в рюкзаке бутылка чего-то тёмного. Коньяк, наверное. Или виски.

— Виктор — мужик, — уважительно сказал Андрей. — Запасливый.

— Он не нам запасал, — усмехнулся Дима. — Он для неё запасал.

И он кивнул вперёд, где мама и Виктор Петрович снова шли вместе, плечом к плечу, о чём-то тихо разговаривая.

— Думаешь, он её споит? — спросил Илья.

— Зачем споит? Она сама напьётся. Для храбрости. Или наоборот — чтобы совесть заглушить. Хотя какая там совесть, она ж без трусов ходит.

— Ты опять? — одёрнула его Карина, которая шла рядом со мной. — Мы же договорились.

— А я что? Я ничего. Я просто строю прогнозы. Это не обсуждение, это научный анализ.

— Диман, у тебя вся наука — о том, кто кому даст, — фыркнула Карина. — Ты бы хоть раз о чём-то другом подумал. О птичках. О рыбках. О цветочках.

— О птичках неинтересно, — ответил он. — О рыбках — тоже. А о том, как Виктор будет вечером клеить Санину маму, — очень даже интересно. Между прочим, это социальная динамика. Я такое в документалках видел.

— В каких документалках? — не понял Андрей.

— Про животных. Про брачные игры. Там всё то же самое: самец ухаживает за самкой, демонстрирует ресурсы, самка оценивает и либо даёт, либо прогоняет. Виктор вон уже продемонстрировал ресурсы: он главный, он знает маршрут, у него бухло, у него отдельная палатка. Всё, он победил.

— А если она его прогонит? — спросил Илья.

— Не прогонит, — уверенно сказал Дима. — Она уже согласилась. Ты видел, как она на него смотрит? Как кошка на сметану. Сегодня ночью у них будет случка. Это даже не прогноз, это констатация.

— Ты так говоришь, как будто завидуешь, — заметила Настя.

— Я? Завидую? — Дима хохотнул. — Да я вообще не по милфам. Мне молодые нравятся. Свежие. Нецелованные.

— Ну да, конечно, — Карина закатила глаза. — Поэтому ты весь день на неё смотришь и фоткаешь.

— Я фоткаю пейзажи!

— У тебя в телефоне двадцать фотографий её задницы крупным планом. Я видела, когда ты на вершине снимал. Это пейзаж?

Дима покраснел. Остальные заржали.

— Ладно, — признал он. — Допустим, я немного увлёкся. Но это чисто эстетический интерес. Как к произведению искусства.

— Ага, — сказала Карина. — Произведение искусства под названием «Жопа, ради которой я бы убил». Масло, холст, восемнадцать плюс.

— Девятнадцать, — поправил Серёга. — Ему девятнадцать.

— Тем более.

Парни продолжали гоготать, но разговор сворачивал всё в ту же сторону — к маме, к Виктору, к предстоящей ночи. Я шёл и делал вид, что меня это не касается.

— А что девчонки думают? — спросил вдруг Андрей. — Ну, про вечер. У вас какой план?

— План — выжить, — ответила Настя. — И не слушать, как в соседней палатке трахаются.

— А если это будет не соседняя палатка, а наша? — подмигнул Дима. — У нас большая палатка, на десять человек. Вдруг она к нам придёт?

— К вам? — Настя скривилась. — Зачем ей вы? Малолетние дрочеры. У неё Виктор есть.

— Виктор — это один. А нас — много. Может, ей разнообразие нравится.

— Дима, ты дурак, — сказала Карина беззлобно. — Реально. Ты думаешь, взрослая женщина поедет в поход, чтобы трахаться с толпой студентов? У неё, наверное, и дома кто-то есть. Муж, любовник. Кто-то, кто умеет больше, чем просто вставить и подёргать.

— Откуда ты знаешь, что я умею? — обиделся Дима.

— А ты умеешь?

— Я... — он замялся. — Я учусь.

Все снова заржали.

— Кстати, о мужьях, — сказал Серёга. — Сань, а где твой отец?

Вопрос ударил меня под дых. Я не ожидал, что они переключатся на меня. Я думал, после сцены на подъёме они будут обходить меня стороной. Но нет.

— А какая разница? — спросил я, не оборачиваясь.

— Ну, интересно. Мама у тебя — огонь. А отец, наверное, тоже видный мужчина? Они вместе?

— Они в разводе, — сказал я. — Давно.

— А почему? — спросил Илья.

— Это моё дело.

— Да ладно, Сань, не кипятись, — примирительно сказал Серёга. — Мы же просто общаемся. Не хочешь — не говори.

Я промолчал. Сзади повисла тишина. Потом Дима тихо сказал:

— Развод — это хорошо. Значит, она свободна. И Виктору повезло.

Я сжал зубы и ничего не ответил.

— А кстати, о вечере, — снова заговорил Дима, меняя тему. — У кого колонка? Музыку включим.

— У меня, — отозвался Андрей. — Только она маленькая. И зарядки мало.

— Нам много не надо. Буквально на час. Пока костёр горит, пока бухло пьётся. А потом уже будет не до музыки.

— Почему не до музыки? — спросила Оля.

— Потому что начнутся естественные звуки, — подмигнул Дима. — Скрип палатки, ритмичные шлепки, женские стоны. Это лучшая музыка, между прочим. Живая. Натуральная. В исполнении Екатерины Игоревны и оркестра. Ахаха!

— Ты опять? — Карина стукнула его по плечу.

— А что? Я же не говорю ничего плохого. Я просто предвкушаю. Мы все предвкушаем. Даже ты.

— Я ничего не предвкушаю.

— Врёшь. Тебе тоже интересно. Всем интересно. Это же как кино. Эротическая драма в прямом эфире. С элементами триллера.

— Почему триллера? — не понял Илья.

— Потому что Саня будет в соседней палатке, — объяснил Дима. — И это добавляет остроты. Представь: ты трахаешь женщину, а её сын лежит в десяти метрах и всё слышит. Это же дикость. Но в этой дикости есть что-то... цепляющее.

— Ты больной, — сказала Карина.

— Я нормальный. Просто честный.

Тропа снова повернула, и впереди показался просвет между деревьями — там, внизу, была поляна на берегу озера. Место для лагеря. Конец пути.

— Смотрите! — крикнул кто-то спереди. — Пришли!

Народ ускорился. Парни перестали обсуждать маму и Виктора и теперь думали только о том, как сбросить рюкзаки и растянуться на траве. Я тоже ускорил шаг, но Карина придержала меня за локоть.

— Саш, — сказала она тихо, — не слушай Диму. Он реально больной. У него фильтров нет.

— Я уже понял.

— И ещё... — она замялась. — Ты как, вообще? Держишься?

— Держусь.

— Если что — я рядом. Если они опять начнут — я их опять осажу. Или просто можем отойти куда-нибудь, где их нет.

— Спасибо.

— Не за что. Просто... мне жалко тебя.

Я посмотрел на неё. Она не улыбалась. Она действительно смотрела на меня с жалостью — но не с той жалостью, которая унижает, а с той, которая поддерживает.

— Не надо меня жалеть, — сказал я. — Я в порядке.

— Ну да, ну да, — она кивнула, но в глазах её было сомнение. — Ладно, пошли. Там озеро. Хоть ноги помоем.

И она пошла вперёд. А я за ней.

Мы спустились на поляну. Она была прекрасна: ровная, покрытая мягкой травой, окружённая соснами, с видом на озеро, которое теперь лежало прямо перед нами — огромное, синее, с золотой дорожкой от заходящего солнца. Вода была такая спокойная, что в ней отражались горы на том берегу.

— Разбиваем лагерь! — скомандовал Виктор Петрович. — Палатки ставить по периметру. Вон там — мужская, на десять человек. Дальше — женская. И две одноместные — моя и Екатерины Игоревны. Вопросы?

Вопросов не было. Все начали сбрасывать рюкзаки и разбирать снаряжение. Я отошёл к воде и сел на большой камень, глядя на озеро.

— Екатерина Игоревна, — услышал я голос Виктора, — ваша палатка — крайняя справа. Я специально поставил её подальше от общей. Чтобы вам не мешали спать.

— Это очень предусмотрительно с вашей стороны, — ответила мама, и в её голосе была улыбка.

— Я вообще предусмотрительный.

— Я заметила.

Они стояли метрах в двадцати от меня, но каждое слово долетало отчётливо. Я видел, как Виктор Петрович подошёл к ней ближе и что-то сказал — так тихо, что я не расслышал. Мама кивнула. И он пошёл к своей палатке, которая стояла совсем рядом с маминой.

Две палатки. Рядом. Отдельно от всех.

План на вечер был ясен. Ясен всем. И мне — особенно.

Солнце наполовину скрылось за горами. Небо из оранжевого становилось розовым, потом сиреневым, потом тёмно-синим. На поляне зажгли костёр. Кто-то уже достал гитару, кто-то — ту самую бутылку. Смех, голоса, запах дыма. Обычный лагерный вечер.

Но для меня он был не обычным.

Я сидел у воды и смотрел, как мама выходит из своей палатки, переодевшись в длинное худи, которое едва прикрывало бёдра. Она подошла к костру, села рядом с Виктором Петровичем, приняла из его рук кружку с чем-то тёмным. Улыбнулась. Запрокинула голову и рассмеялась над какой-то его шуткой.

Худи задралось на бедре. В свете костра блеснула голая кожа.

Никаких трусов. Никаких шорт. Только длинное худи и голая задница, которая сейчас сидела на бревне у костра, в десяти сантиметрах от колена Виктора Петровича.

Я закрыл глаза. Дыши, Саша. Дыши.

Через два часа начнётся ночь.

И я не знал, переживу ли её.

***

Костёр разожгли, когда солнце окончательно ушло за горы и небо из сиреневого стало густо-фиолетовым, а потом и вовсе чёрным — таким чёрным, каким оно бывает только в горах, где нет ни одного фонаря на сто километров вокруг. Звёзды высыпали разом, как будто кто-то опрокинул над нами коробку с бриллиантами, и в их свете озеро внизу казалось вторым небом — перевёрнутым, глубоким, бесконечным.

Палатки уже стояли. Наша, огромная десятиместная, — ближе к лесу, чтобы не загораживать вид. Женская — чуть дальше, под двумя высокими соснами. И две отдельные двухместки — мамина и Виктора Петровича — на другом краю поляны, метрах в тридцати от всех остальных. Якобы потому, что там ровнее земля. Якобы потому, что там меньше ветра. На самом деле — потому, что так удобнее.

Я сидел у костра на поваленном бревне и смотрел в огонь. Пламя пожирало сухие ветки, трещало, выбрасывало в небо снопы искр, и в его свете лица людей казались оранжевыми и чужими. Народ постепенно подтягивался к костру, рассаживался, доставал кружки.

— Ну что, у кого что есть? — спросил Дима, потирая руки. — А то я свою воду уже допил, а пить хочется чего-то... покрепче.

— У меня есть, — Виктор Петрович, сидевший с краю, полез в рюкзак и достал литровую бутылку тёмного стекла. Потом еще одну. — Коньяк. Армянский. Пять звёзд. В такую ночь — самое то.

— О! — Дима аж подпрыгнул. — А я говорил! Говорил же, что у Виктора бухло!

— У меня тоже есть, — сказал Серёга и вытащил из своего рюкзака плоскую флягу. — Виски. Правда, немного. Зато настоящее, не палёное.

— И у меня, — Илья извлёк откуда-то из недр своих вещей две банки пива. — Тёплое только. Но если в озеро опустить — через полчаса будет холодное.

— Я тоже взяла, — вдруг сказала Таня, и все удивлённо обернулись к ней. Она достала из рюкзака небольшую, но пузатую бутылку. — Ром. Кубинский. Мне брат подарил, а я не пью обычно. Но сегодня — особый случай.

— Ничего себе! — Дима восхищённо уставился на бутылку. — Танюха, ты полна сюрпризов. А с чем ты его пьёшь? Просто так?

— С колой. Но колы нет. Так что будем пить просто так.

— Отлично! — подытожил Дима. — Коньяк, виски, ром, пиво. Коктейль «Смерть в горах». Кто за?

Лес рук. Я тоже поднял. Не потому что хотел пить — просто хотел отключиться. Хотя бы на пару часов. Хотя бы до того момента, как всё начнётся.

Алкоголь разлили по кружкам. Кто-то смешивал, кто-то пил чистым, кто-то только пригубил. Я сделал большой глоток коньяка — он обжёг горло и провалился в желудок тёплой волной. Второй глоток было уже легче. Третий — почти приятно.

Андрей тем временем достал гитару. Старую, потрёпанную, с наклейкой «AC/DC» на деке, но настроенную.

— Что сыграть? — спросил он, пробегая пальцами по струнам.

— Что-нибудь медленное! — крикнула Оля. — Для костра.

— «Звезда по имени Солнце»?

— Давай!

Первые аккорды поплыли над поляной, и голоса подхватили мелодию. Пели все, даже те, кто не знал слов. Атмосфера была тёплой, почти уютной: костёр, звёзды, гитара, алкоголь. На минуту я почти забыл, зачем мы здесь и что будет дальше. Почти.

А потом я посмотрел на маму.

Она сидела на бревне напротив, по другую сторону костра. В том самом длинном худи — сером, свободном, с капюшоном, который она не накидывала. Худи было ей велико на пару размеров — плечевой шов сползал с плеча, открывая ключицу и бретельку... нет. Не бретельку. Под худи ничего не было. Никакой майки, никакого лифчика. Только голая кожа, которую я видел каждый раз, когда ткань соскальзывала с плеча.

Но это было не самое страшное.

Самое страшное было ниже. Худи едва прикрывало бёдра. Когда мама садилась, подол задирался до середины бедра — и выше. Когда она наклонялась к костру, чтобы поправить дрова, подол задирался ещё выше. И под ним не было ничего. Ни шорт, ни трусов, ни намёка на бельё. Только голая кожа, которая в свете костра казалась золотой.

Я не один это заметил.

— Гляньте, — услышал я шёпот Ильи, который сидел слева от меня. — Она под худи голая. Вообще.

— В смысле? — не понял Андрей, отвлёкшись от гитары.

— В прямом. Смотри, как она сидит. У неё под худи ничего нет. Ни шорт, ни трусов. Голое тело. И когда она ноги перекладывает... ну, в общем, там всё видно.

— Да ладно, — выдохнул Андрей и уставился на маму поверх гитары. — Ты гонишь.

— Я не гоню. Вон, смотри. Она сейчас ногу на ногу положила — и подол задрался. Там... ну, между ног. Всё голое. И бритое.

Я перевёл взгляд. Мама сидела, закинув ногу на ногу, и худи задралось до середины бедра. В отблесках костра я увидел гладкую, чистую кожу на лобке — ни единого волоска. И на секунду мне показалось, что я разглядел даже больше. Розовую складку. Влажную от тепла костра.

Я отвёл взгляд и сделал ещё глоток коньяка.

— Она без трусов, — прошептал кто-то из девушек — кажется, Лена. — Весь день без трусов. Я думала, она в лагере переоденется. А она... ещё и это худи надела. Специально.

— Конечно, специально, — отозвалась Настя. — Чтобы было удобнее. Снимается одним движением.

— Ты думаешь?

— Я уверена. Пришла, села, показала голую пизду — и всё, мужики готовы. Ей даже делать ничего не надо.

Я сжал кружку так, что побелели костяшки. Они были правы. Она это специально. Она знала, что делает. Знала, что видно. И ей это нравилось.

А Виктор Петрович уже сидел рядом с ней. Он подвинулся ближе, когда начались песни, — типа, чтобы лучше слышать. Но я видел, как его рука легла на бревно позади маминой спины, почти обнимая её. Потом рука сползла ниже и легла на поясницу. Потом — ещё ниже.

— Холодно? — спросил он, наклонившись к её уху.

— Немного, — ответила она. — У костра тепло, а от спины ветер.

— Я могу согреть.

И он обнял её. Просто взял и обнял — правой рукой за плечи, левой за талию. Мама не отстранилась. Наоборот — она чуть подалась к нему, прижимаясь боком, и положила голову ему на плечо. Худи задралось ещё выше. Теперь подол был где-то на уровне паха, и я видел — все видели — её голое бедро, голый лобок, голую кожу, которая в свете костра блестела так, будто была влажной.

— Охренеть, — прошептал Дима. — Вы это видите?

— Мы все это видим, — шипела Карина. — И что? Они взрослые люди.

— Да нет, ты не поняла. Я про то, что у неё... ну, там... всё видно.

— Я поняла. И что?

— И ничего. Просто констатирую. Виктор её обнимает, она без трусов, у неё худи на лобке. Это... живописно.

— Сфоткай, — посоветовал Серёга с издёвкой.

— Иди в жопу.

Песни продолжались. Андрей играл «Пачку сигарет», потом «Выхода нет», потом что-то из «Кино». Мама и Виктор сидели обнявшись и смотрели в огонь. Иногда она поднимала голову и что-то шептала ему на ухо, и он смеялся. Иногда он наклонялся и что-то шептал ей, и она закусывала губу. Это было невыносимо. И одновременно — прекрасно. Потому что я никогда не видел её такой: расслабленной, счастливой, желанной. И я ненавидел себя за то, что не мог просто порадоваться за неё.

— Ладно, — мама вдруг поднялась, и худи упало вниз, снова прикрывая бёдра. — Я, наверное, пойду. Устала за день. Глаза слипаются.

— Уже? — Виктор Петрович посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было разочарование.

— Уже. Завтра трудный день. Нужно выспаться.

Она потянулась всем телом, и худи задралось снова, но теперь она стояла спиной к костру, и только я — я сидел как раз напротив — видел, как ткань поднялась до ягодиц, открывая её огромную, круглую, голую задницу. Полностью. Без единой нитки. Луна осветила гладкую кожу, и она засияла, как мрамор.

— Спокойной ночи, — сказала мама и пошла к своей палатке.

Я смотрел, как она удаляется в темноту: серое худи, голые ноги, босые ступни, которые бесшумно ступают по траве. Она не обулась. Она вышла к костру босиком и ушла босиком. Словно была у себя дома. Словно весь этот лес был её спальней.

— И что, никакой ебли? — разочарованно спросил Дима, когда она скрылась в палатке.

— Ты слышал: она устала, — сказала Карина.

— Ага, устала. Знаем мы эту усталость. На самом деле это значит: «Приходи через час, когда все уснут».

— Думаешь, придёт? — спросил Илья.

— Я думаю, он придёт. К ней. Когда костёр догорит.

Виктор Петрович сидел у костра ещё минут пятнадцать. Пил коньяк, смотрел в огонь, изредка бросал взгляд на мамину палатку. Потом поднялся, потянулся и сказал:

— Ну, я тоже пойду. Завтра подъём в семь. Советую всем выспаться.

— Спокойной ночи, Виктор Петрович, — хором сказали несколько голосов.

Он кивнул и ушёл. В свою палатку.

— Ну вот, — разочарованно протянул Дима. — Разошлись по разным углам. Никакой романтики. А я так надеялся.

— Может, ещё не всё потеряно, — заметил Серёга. — Ночь длинная.

Костёр догорал. Песни стихли. Андрей отложил гитару и зевнул.

— Я спать. Кто со мной?

— Я, — сказал Илья.

— Я тоже, — поднялась Оля.

Постепенно народ начал расползаться по палаткам. Кто-то ещё сидел, допивая остатки алкоголя, кто-то пошёл к озеру — умыться перед сном, кто-то просто сидел и смотрел на угли. Я остался у костра одним из последних.

— Саш, ты идёшь? — спросила Карина, которая тоже ещё не ушла.

— Сейчас. Посижу ещё пять минут.

— Не замерзай. И не пей больше. А то завтра голова будет болеть.

— Хорошо.

Она ушла. Я остался один у догорающего костра. Угли мерцали оранжевым и красным, и в их свете поляна казалась волшебной: тени от сосен колыхались, как живые, озеро внизу дышало тихим плеском, где-то в лесу ухала сова. Идеальная ночь для того, о чём говорили все. Идеальная ночь для любви. Или для того, что они называли любовью.

Я сидел и смотрел на угли, пока не услышал шорох.

Он был тихим, почти незаметным, — но в ночной тишине, когда всё вокруг замерло, этот звук прозвучал как выстрел. Я поднял голову.

Тень мелькнула между его палаткой и маминой.

Я не был уверен, что видел это. Может, показалось. Может, это просто ветер качнул ткань палатки, и тень легла неудачно. Может, я слишком много выпил и у меня галлюцинации. Но тень двигалась — низко, пригнувшись, быстро. И исчезла за пологом маминой палатки.

Я замер. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на всю поляну.

— Ты видел? — раздался шёпот сзади.

Я вздрогнул. Дима сидел у входа в большую палатку и курил. Я думал, он уже спит.

— Что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Тень.

— Может, показалось.

— Ага, — он затянулся и выпустил дым. — Показалось. Конечно. Тень сама по себе гуляет. В два часа ночи. От палатки к палатке.

Я молчал.

— Не ссы, Сань, — сказал он, и в его голосе не было издёвки. — Это жизнь. Твоя мама — взрослая женщина. Имеет право.

— Я не ссу, — ответил я.

— Ну и хорошо. Тогда иди спать. Завтра тяжёлый день.

Он затушил сигарету о камень, закинул окурок в костёр и скрылся в палатке. А я остался сидеть у углей, глядя на мамину палатку — тёмную, безмолвную, с плотно задёрнутым пологом.

Через минуту из палатки донёсся звук. Тихий. Низкий. Протяжный.

Её голос.

Я закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Звук повторился — теперь громче, отчётливее. И к нему добавился другой: ритмичный, влажный, ни с чем не сравнимый звук шлепков. Тяжёлых, размеренных, животных.

Озеро плескалось о берег. Сова в лесу замолчала. Где-то в женской палатке кто-то перевернулся во сне. В нашей — раздавался чей-то храп.

А в маминой палатке начиналась ночь. Та самая, о которой говорили весь день. Та самая, которую я боялся и ждал одновременно. Та самая, которая изменит всё.

Я встал и пошёл к своей палатке. Лёг на спальник, натянул его на голову, зажал уши руками.

Не помогло.

Звуки пробивались сквозь ткань, сквозь руки, сквозь кожу и кости — прямо в мозг, прямо в душу, прямо в ту часть меня, которую я ненавидел и любил одновременно.

Моя мать стонала в двадцати метрах от меня.

Я лежал и смотрел в темноту. Спать было невозможно. Думать было невозможно. Жить было невозможно.

Но я жил. И слушал. И ждал утра.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня