Обычная семья из трёх человек жила в старом панельном доме небольшого города. Николай, сорокапятилетний инженер на заводе, приходил домой поздно, уже после девяти. Седеющие виски, тяжёлые мозолистые руки, которые уже давно не умели гладить по голове. Он устал не от одной только работы. Он устал от того, что каждый день выглядит одинаково: завод, автобус, магазин, ужин, телевизор. Руки у него были сильные, но в последнее время они всё чаще просто висели вдоль тела, будто не знали, куда себя деть. Когда-то он мог часами возиться с маленькой Деней — собирал конструктор, чинил сломанные игрушки. Теперь, когда она выросла и вернулась сломанной, он не знал, с какой стороны к ней подойти.

Таня, сорокадвухлетняя бухгалтерша, давно перестала краситься и следить за собой. Каждое утро она подходила к зеркалу в ванной, включала свет и смотрела на себя долгим, тяжёлым взглядом. Лицо стало серым, тело — тяжёлым и неживым. Она спала в старой выцветшей футболке мужа, которая пахла потом, сигаретами и старостью. Когда-то она надеялась, что жизнь будет другой. Что Николай будет приходить домой и обнимать её. Что дети будут расти и радовать. Но Андрей уехал. Деня уехала к парню. А Николай просто продолжал молчать. Таня уже не злилась. Она носила внутри себя тихую, привычную злость — на себя, на мужа, на жизнь, которая дала только счета и пустые разговоры.

Между ними уже несколько лет не было не только секса, но и простых прикосновений. Они спали в одной кровати, но лежали спиной друг к другу. Разговаривали только о счетах, о ремонте и о том, что «дочь надо бы пристроить». Последняя фраза звучала почти каждый вечер. Таня говорила её с раздражением, Николай — с тяжёлым вздохом. Это была их единственная общая тема.

Когда Деня вернулась домой с одним чемоданом и пустыми глазами, они оба замерли в дверях.

Николай открыл. Увидел дочь — бледную, с запавшими щеками, с чемоданом, который она еле держала. На секунду его тяжёлые руки дёрнулись, будто хотели взять чемодан. Но он только сказал тихо:

— Денюш... ты что, совсем?

Таня вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Посмотрела на дочь сверху вниз. На лице не было ни радости, ни ужаса. Только привычная усталость и лёгкая тень «я же говорила».

— Ну вот и дома, — произнесла она плоско. — Чемодан в коридор поставь, не загораживай.

Деня ничего не ответила. Просто прошла мимо них, поставила чемодан у стены и вошла в свою старую комнату, которая теперь была наполовину заставлена коробками и старой мебелью. Дверь за ней тихо закрылась.

Николай остался стоять в коридоре. Смотрел на чемодан. Вспомнил, как Деня уезжала отсюда с этим же чемоданом — тогда в нём было больше вещей и больше надежды. Теперь она пришла с пустыми глазами и не сказала ни слова.

Таня вернулась на кухню. Поставила чайник. Через минуту сказала, не оборачиваясь:

— Будет ночевать, значит. Надо будет постельное постирать.

Николай не ответил. Он всё ещё стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь дочери. Руки висели вдоль тела. Тяжёлые. Бесполезные.

В этой квартире когда-то было четверо. Старший сын Андрей уехал шесть лет назад, сразу после техникума. Ему предложили работу с общежитием в областном центре, и он уехал. Сначала звонил раз в месяц, потом — на праздники. Потом и это сошло на нет. Родители не спрашивали почему. Просто привыкли, что дети уходят. Теперь в квартире оставались только они и младшая — Деня.

А в комнате Деня сидит на старой кровати среди коробок и смотрит в стену. Она слышит, как за стеной тихо разговаривают родители. Не слова — только голоса. Знакомые, усталые, далёкие. Такие же, как и два года назад. Только теперь она сама стала такой же. Что-то внутри неё, очень тихое и очень холодное, начинает медленно шевелиться.

Она закрывает глаза и вспоминает, как всё началось.

Два года назад, в восемнадцать, она убежала отсюда к Артёму. Он был на пять лет старше — высокий, с лёгкой небритостью, уверенной походкой и той самой улыбкой, которая тогда казалась ей самой честной и взрослой вещью на свете. Они познакомились на дне рождения общей знакомой. Он угостил её сигаретой на балконе, посмотрел долгим взглядом и сказал низким голосом: «У тебя глаза, как у человека, который уже всё понял про жизнь». Тогда эти слова показались ей самым глубоким комплиментом в мире. Он поцеловал её в тот же вечер — жёстко, уверенно, как будто уже имел на это право.

Первый раз они занимались сексом в его машине на пустой парковке за торговым центром. Дене было больно и неловко, она была напряжена и суха, но он не остановился. Вошёл резко, почти грубо, прижимая её к сиденью. Она плакала — не только от боли. Она плакала от того, что впервые кто-то хотел её так сильно и так явно. Артём тогда ещё был нежным. Шептал ей на ухо «малышка», гладил волосы, говорил, что она «его теперь». Она поверила.

Через три месяца она уже жила у него в маленькой съёмной однушке на другом конце города. Бросила колледж после первого курса — «чтобы быть вместе». Днём работала продавщицей, вечером готовила, убирала, стирала его рубашки. Артём приходил поздно. Иногда трезвый и довольный, иногда пьяный и злой. Она влюблялась каждый день заново — в то, как он проводил пальцем по её спине, в то, как называл «малышкой», в обещания, что скоро они снимут нормальную квартиру и уедут из этого города навсегда.

Но постепенно всё начало меняться.

Сначала это были мелкие колкости. Он начинал критиковать её тело: «Ты что, потолстела?», «Сисечки стали меньше», «А ноги-то толстые стали». Она начинала меньше есть. Потом он начал проверять её телефон. Ругал за короткие юбки, за то, что она «слишком мило улыбается» продавцам в магазине. Секс стал требованием. Он больше не спрашивал. Просто брал — когда хотел, как хотел. Иногда молча, почти не глядя ей в лицо. Иногда с комментариями, которые резали сильнее ударов.

— Ты такая тугая только потому, что я первый тебя нормально трахнул, — говорил он однажды, входя в неё сзади, прижимая лицом к подушке. — До меня ты была никем. Запомни это.

Когда он приходил пьяный и грубый, она прощала. Когда он впервые ударил её — легко, открытой ладонью по щеке, — она сама извинилась. Сказала, что виновата. Что слишком много болтала. И поверила в это.

Постепенно её мир сузился до одной квартиры и одного человека. Она перестала звонить домой. Когда Николай пытался дозвониться, она писала коротко: «Всё хорошо, пап, не волнуйся». Артём начал всё чаще унижать её во время секса. Он любил, когда она плакала. Любил, когда она просила остановиться — и он не останавливался.

Однажды он пришёл сильно пьяный. Затащил её в ванную, заставил встать на колени и трахать её в рот так жёстко, что она давилась и плакала. Он держал её за волосы и говорил:

— Смотри на себя. Смотри, какая ты грязная сучка. Ты же сама хотела этого. Ты же сама ко мне приехала. Теперь не ной. Открывай рот шире.

После этого он часто начал делать так. Иногда бил её по лицу членом, смеялся, когда она начинала плакать. Иногда заставлял говорить вслух, какая она «пустая без него». А потом трахал так, будто хотел её сломать. Жёстко, глубоко, без нежности. Если она пыталась сопротивляться — бил по бёдрам или зажимал рот рукой.

— Ты никуда не денешься, — шептал он ей на ухо, когда она плакала под ним. — Ты теперь моя. Я тебя сделал такой. Без меня ты — никто.

Деня постепенно начала верить. Она действительно стала меньше есть. Перестала смотреть на себя в зеркало. Перестала звонить подругам. Единственным человеком в её жизни остался Артём — и он это прекрасно понимал. Он то ласкал её, то унижал, то игнорировал по несколько дней подряд. Она сходила с ума от страха, что он её бросит. Каждый раз, когда он исчезал, внутри неё поднималась холодная паника: «А вдруг он больше не вернётся? А вдруг найдёт кого-то лучше?». И каждый раз, когда он возвращался и грубо брал её, она испытывала странное, стыдное облегчение: «Он всё ещё хочет меня. Я ему ещё нужна».

Всё закончилось в один вечер.

Он пришёл поздно, с тяжёлым запахом чужих духов, сигарет и алкоголя. Она сидела на кухне и ждала. Когда он вошёл, она не выдержала и тихо спросила:

— Ты где был?

Артём остановился посреди комнаты. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно подошёл ближе.

— А тебе какое дело? — спросил он спокойно, но в голосе уже слышалась раздражённость.

— Я просто... беспокоилась, — тихо ответила она.

Он усмехнулся. Усмешка была неприятная.

— Беспокоилась. — Он повторил это слово с издёвкой. — Ты, блядь, уже и следить за мной начала?

Она хотела отойти, но он схватил её за руку и резко притянул к себе. Удар пришёлся неожиданно сильно — открытой ладонью по щеке. Она отлетела в сторону и упала на пол. Второй удар — уже ногой, не сильно, но больно, в бедро.

— Ты мне уже надоела, — сказал он равнодушно, стоя над неё. — Ты плаксивая, толстая и скучная. Я трахаю тебя только потому, что ты под рукой. И то уже без удовольствия. Смотри на себя. Сидишь на полу и скулишь. Тебе же самой противно, да?

Деня сидела на полу, держась за щёку. Внутри всё дрожало — от страха, от унижения, от того, что она уже знала: сегодня будет плохо.

Артём нагнулся, схватил её за волосы и потащил в комнату. Она пыталась идти на четвереньках, чтобы не было так больно, но он всё равно тащил. Бросил её на кровать лицом вниз.

— Раздевайся, — приказал он.

Она начала снимать одежду дрожащими руками. Он тоже разделся, но не лёг рядом. Просто встал у края кровати и посмотрел на неё сверху вниз.

— На колени, — сказал он.

Она встала на колени перед ним. Он взял себя за член и несколько раз ударил им по её лицу — не сильно, но унизительно.

— Открывай рот.

Она открыла. Он вошёл ей в рот глубоко, до горла, и начал трахать её лицо. Держал за волосы, двигал бёдрами резко и жёстко. Она давилась, текли слёзы, но он не останавливался.

— Вот так... хорошая сучка, — бормотал он. — Ты же любишь, когда тебя используют. Ты же сама приехала ко мне. Теперь не ной.

Через несколько минут он вытащил член из её рта, толкнул её на спину и резко раздвинул ей ноги. Не стал готовить. Просто плюнул ей на киску и сразу начал входить.

Деня вскрикнула. Она была сухая от страха и напряжения. Его член входил грубо, с сопротивлением, расталкивая её стенки. Боль была острой, жгучей. Он не остановился. Наоборот — вошёл до конца одним сильным толчком и начал трахать её жёстко, глубоко, почти злобно. Каждый раз, когда он входил до упора, она чувствовала, как его яйца шлёпают о неё, а кишка болезненно растягивается.

— Ааа... больно... — выдохнула она.

— Заткнись, — отрезал он. — Ты и так уже ни на что не годна. Хотя бы киску не жалей.

Он трахал её сильно и быстро. Кровать скрипела. Она лежала на спине, ноги были широко разведены, а он нависал над ней, глядя вниз с презрением. Иногда он шлёпал её по груди или по лицу — не очень сильно, но достаточно, чтобы она вздрагивала.

— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, как я тебя трахаю. Ты же это любишь. Ты же мокрая стала, несмотря на то, что скулишь.

Он был прав. Несмотря на боль и страх, тело предательски отреагировало. Она действительно стала мокрее. Это ещё сильнее унижало её.

Он трахал её долго. Меняя ритм — то быстро и жёстко, то медленно и глубоко, до самого дна. Иногда наклонялся и говорил ей прямо в лицо:

— Ты — ничто. Поняла? Без меня ты — пустое место. Я тебя сделал. Я тебя и сломаю.

Деня плакала. Слёзы текли по вискам. Она смотрела в потолок и думала только об одном: «Только бы он не бросил меня. Только бы он остался. Я всё стерплю. Я буду лучше. Я буду делать всё, что он хочет».

Когда он почувствовал, что уже близко, он резко вышел из неё, встал на колени над её лицом и начал дрочить. Через несколько секунд он кончил — сильно, обильно. Горячая густая сперма ударила ей в лицо, в губы, в волосы. Она зажмурилась.

— Открой рот, — приказал он.

Она открыла. Он продолжал кончать ей в рот, а потом прижал головку члена к её губам.

— Съешь всё. До последней капли. И пальцами собери с лица. Не смей пролить ни капли.

Деня дрожащими руками собрала сперму с лица и облизала пальцы. Потом взяла член в рот и вылизала его дочиста, глотая остатки. Ей было противно. Но она сделала это. Потому что боялась, что если не сделает — он точно её бросит.

Когда она закончила, он оттолкнул её и встал с кровати.

— Утром собирай вещи, — сказал он спокойно, почти равнодушно. — Я устал от тебя. Ты мне уже не нужна.

Он ушёл в ванную. Она услышала, как течёт вода.

Деня осталась лежать на кровати. Сперма ещё стекала по её лицу и подбородку. Внутри было пусто. Совсем пусто. Как будто он вынул из неё всё живое — и желание жить, и надежду, и даже страх. Осталась только тяжёлая, холодная пустота.

Она не спала всю ночь. Лежала и смотрела в потолок. Иногда тихо плакала. Иногда просто лежала и не могла пошевелиться. Утром она молча собрала вещи в тот самый чемодан, оделась и уехала. Не попрощалась. Не посмотрела на него. Просто уехала.

Когда она приехала домой с одним чемоданом и пустыми глазами, в квартире было тихо. Первые пять дней она почти не выходила из комнаты. Ела только когда Таня стучала в дверь и оставляла тарелку. Плакала ночами — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Днём лежала на спине и смотрела в потолок, пока пятна на обоях не начинали шевелиться. Иногда она забывала, где находится. Иногда ей казалось, что она до сих пор лежит в той съёмной квартире и слышит, как Артём трахает другую женщину в соседней комнате.

А потом, к концу первой недели, она начала выходить. Сначала по ночам — на кухню пить воду. Потом днём.

И именно тогда она начала замечать отца по-новому.

Он больше не был просто «папой», который приходит поздно и молчит. Она видела, как он тихо передвигает стулья, чтобы не шуметь. Как смотрит на неё, когда думает, что она не видит — быстро, тяжело, будто боится. Как пахнет его рубашка, когда он проходит мимо: потом, сигаретами, мужским телом, которое работало всю жизнь. Ей нравилось, как он ходит по квартире в одних трусах после душа — широкие плечи, тяжёлые руки с толстыми пальцами, след от ремня на животе. Она ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно. На то, как напрягаются мышцы на его спине. На то, как низко сидят трусы на его бёдрах.

И каждый раз, когда он проходил мимо неё в коридоре, внутри всё сжималось и становилось мокрым.

Потому что в нём не было той фальшивой улыбки Артёма. Не было издевательств. Не было слов, которые резали на куски. Был только тяжёлый, молчаливый, настоящий мужчина. И в её сломанной голове это вдруг начало казаться единственным, что ещё могло её спасти.

Однажды она проснулась среди ночи от того, что услышала, как он идёт в ванную. Дверь была приоткрыта. Она стояла в коридоре и смотрела, как он стоит у раковины, голый по пояс, и умывается. Вода стекала по его груди, по волосатому животу, ниже. Она не могла отвести взгляд. У неё внутри всё сжалось и потеплело. Она вернулась в свою комнату, легла, засунула руку в трусики и стала трогать себя, представляя, как он входит к ней сейчас. Представляла, как он молчит, просто подходит, снимает с неё одеяло и берёт. Как его тяжёлые руки ложатся ей на бёдра. Как он входит в неё медленно, глубоко, без слов. Она кончила быстро и жадно, прикусив подушку, но возбуждение не ушло. Наоборот — стало ещё сильнее.

К концу второй недели она уже не просто замечала его. Она начала делать это каждый раз, когда оставалась одна. Днём, когда мать уходила в магазин. Ночью, когда слышала, как отец храпит за стеной. Она представляла, как он приходит к ней, садится на край кровати и просто смотрит. Как проводит тяжёлой рукой по её волосам, по лицу, по телу. Как наклоняется и берёт её молча, жёстко, не спрашивая разрешения. Как говорит ей шёпотом «ты моя» прямо в ухо, пока трахает. Эти фантазии становились всё ярче. Она кончала по несколько раз подряд, прикусывая подушку, чтобы мать не услышала. После каждого оргазма лежала и смотрела в потолок, и внутри становилось всё холоднее и требовательнее.

Николай сначала ничего не замечал. А потом начал замечать. Он злился на себя за то, что иногда не мог отвести взгляд. Когда Деня прижималась к нему в коридоре, его тело реагировало раньше, чем разум успевал остановить. Он отводил глаза, уходил курить на балкон и злился ещё сильнее — на дочь, на себя, на эту тяжёлую, невозможную тягу, которую не мог объяснить.

Таня видела странности. Видела их отчётливее, чем ей самой хотелось бы.

Она замечала, как Деня смотрит на отца, когда думает, что никто не видит. Не просто смотрит — задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно. Как следит за ним, когда он проходит мимо в одних трусах после душа. Как специально задевает его в узком коридоре, прижимаясь грудью или боком. Таня видела, как Николай при этом вздрагивает и быстро отходит, как будто обжёгся. Видела, как он стал чаще курить на балконе, даже когда не курил раньше так много. Видела, как иногда смотрит на дочь — тяжело, виновато, и тут же отводит глаза.

По вечерам, когда они сидели втроём за ужином, Таня ловила себя на том, что между отцом и дочерью повисает какая-то новая, тяжёлая тишина. Деня говорила мало, но каждое её слово было обращено только к нему. Николай отвечал коротко, почти сухо, но Таня замечала, как у него напрягаются пальцы на вилке. Она видела, как Деня иногда оставляет свои вещи в странных местах — трусики в кармане его куртки, майку на стуле в их спальне. Однажды нашла их сама и молча положила обратно в комнату дочери, не сказав ни слова.

Она не была слепой. Просто очень устала.

Устала от того, что в её жизни всегда что-то ломалось. Сначала уехал Андрей. Потом Деня сбежала к этому парню и вернулась сломанной. А Николай... Николай уже много лет был рядом только телом. Они спали в одной кровати, но уже не касались друг друга даже случайно. И теперь, глядя на то, как дочь смотрит на мужа, Таня чувствовала внутри не ярость и даже не ревность в привычном смысле. Она чувствовала тихую, тяжёлую пустоту.

«Опять что-то не так, — думала она иногда по ночам, глядя в потолок. — Опять всё идёт криво. Только сейчас мне уже не хватает сил это вытаскивать. Пусть сама разберётся. Пусть переживёт. Молодые — они быстро отходят».

Она говорила это себе каждый раз, когда замечала очередной странный взгляд или случайное прикосновение. Говорила, чтобы не думать дальше. Потому что если начать думать — придётся признать, что в этом доме уже давно ничего не держится. Что муж давно стал чужим. Что дочь вернулась не просто сломанной, а какой-то другой. И что между ними происходит что-то, о чём лучше не знать.

Поэтому, когда Николай в очередной раз уходил курить на балкон после того, как Деня слишком долго стояла рядом с ним у холодильника, Таня только тяжело вздохнула и сказала тихо:

— Переживёт. Молодые, они быстро отходят.

Николай молчал и курил дольше обычного.

А на двенадцатый день после возвращения Деня начала настоящую охоту.

Она больше не просто хотела его. Она начала верить, что уже принадлежит ему, а он — ей. Что их тела уже «заключили договор», а разумы просто отстают. И она должна помочь разуму догнать тело. Каждый раз, когда он отталкивал её, она видела в этом не отказ, а доказательство того, насколько сильно он борется с собой. А значит — насколько сильно хочет.

Когда матери не было дома, она ходила по квартире голой. Не просто голой — она двигалась медленно, почти торжественно, останавливаясь перед зеркалами и смотря на себя долгим, тяжёлым взглядом. Оставляла свои трусики в самых разных местах: в кармане его куртки, в ящике с инструментами, однажды — прямо на подушке в их спальне, аккуратно сложив их в форме сердца. Ей нравилось представлять, как он найдёт их, как его пальцы коснутся тонкой ткани, пропитанной ею.

Она принимала душ с открытой дверью и стонала так, чтобы он слышал. Не громко — тихо, протяжно, почти жалобно, иногда шёпотом называя его имя. Однажды она вышла из ванной мокрой, с полотенцем на плечах, и «случайно» столкнулась с ним. Прижалась грудью к его груди. Он отшатнулся, как от огня, но она успела почувствовать, как его член дёрнулся в штанах.

— Прости, папа... — прошептала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я просто... не заметила тебя.

Он не ответил. Только быстро прошёл мимо, тяжело дыша.

По ночам он почти не спал. Лежал рядом с женой, смотрел в потолок и слышал, как Деня ходит по квартире. Иногда ему казалось, что она стоит за дверью их спальни. Он начинал считать удары своего сердца. Однажды он не выдержал. Пока Таня спала, он тихо встал, пошёл в ванную, закрыл дверь и быстро, зло, почти с ненавистью к себе, подрочил, представляя, как дочь снова берёт его в рот. После этого он долго стоял под холодной водой, но возбуждение не уходило. Оно только становилось гуще, тяжелее. Он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале и думал: «Я больной. Я конченый. Я трахаю свою дочь в голове, пока жена спит в соседней комнате». И всё равно член снова начинал твердеть.

Он начал пить. Каждый вечер — по рюмке, потом по две, потом по три. Таня замечала, но молчала. Она думала, что он переживает из-за возвращения дочери. Он и сам пытался убедить себя в этом. Но стоило Дене пройти мимо в короткой майке без лифчика, как все оправдания рассыпались.

На семнадцатый день после возвращения, на пятый день активной «охоты», Таня уехала к сестре на неделю. «Проветриться», как она сказала. Поцеловала Николая в щёку на прощание и ушла.

Деня стояла в своей комнате и слушала, как закрывается входная дверь. Когда звук шагов матери затих в подъезде, она медленно улыбнулась.

В ту же ночь Деня пришла к отцу в спальню уже не тайком.

У неё ещё оставались несколько тысяч рублей, которые она прятала от Артёма в тайном кармане чемодана. На эти деньги она и купила чёрное кружевное боди в маленьком магазине нижнего белья. Волосы распущены. Глаза блестят. В руке она держала бутылку водки — ту самую, которую он начал пить последние дни.

Николай сидел на кровати в одних трусах и смотрел на неё. Он был пьян — выпил почти полбутылки водки, пытаясь заглушить мысли. Но алкоголь сделал его только слабее. В голове всё плыло: стыд, страх, злость на себя и на неё, и то тяжёлое, тёмное желание, которое уже несколько дней жило в нём, несмотря на все попытки его задушить.

Он смотрел на дочь — в чёрном кружевном боди, с распущенными волосами и блестящими глазами — и понимал: если сейчас не остановит, то после этого уже ничего не будет по-старому. Никогда. Но тело уже не слушалось. Член уже напрягся под трусами, хотя разум кричал «нет». Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что последние дни, когда она ходила голой, оставляла свои трусики в его вещах, стонала в душе, он ловил себя на том, что представляет, как берёт её. Представляет жёстко. Представляет, как она просит. И теперь она стояла перед ним, и он уже не знал, сможет ли сказать «нет» так, чтобы она поверила.

— Деня... пожалуйста... не надо... — произнёс он хрипло. Голос был слабым, почти умоляющим.

Она подошла, встала между его ног и медленно опустилась на колени. Движения были спокойные, уверенные. Как будто она уже давно знала, чем всё закончится.

— Ты можешь меня остановить, — прошептала она, стягивая с него трусы. Его член выскочил наружу, уже твёрдый, предательски пульсирующий. — Но ты не остановишь.

Николай хотел оттолкнуть её. Хотел. Но вместо этого только крепче схватил край кровати, когда она обхватила его ладонью. Она провела языком от основания к головке, медленно, глядя ему в глаза. Потом обхватила губами и взяла глубоко в рот. С влажным, грязным чавканьем. Слюна сразу потекла по его члену и капала на яйца.

Николай застонал, запрокинул голову и схватил её за волосы. Не отталкивая. Прижимая. Пальцы сами вплелись в её волосы и прижали сильнее, когда она начала двигать головой — глубоко, жадно, почти до горла.

Деня сосала с жадностью, которая пугала даже её саму.

Внутри у неё всё дрожало от возбуждения. «Наконец-то, — думала она, пока его толстый, тяжёлый член наполнял ей рот. — Наконец-то он мой. Он уже не может сопротивляться. Я чувствую, как он дрожит. Он хочет меня. Он всегда хотел. Просто боялся. А теперь я беру его. Я беру то, что принадлежит мне по праву».

Ей нравился вкус. Он был тяжёлый, солоноватый, с лёгкой горчинкой. Запах был сильный — мужской, густой, пропитанный потом, кожей и тем, что он весь день работал. Не сладкий, как у Артёма. А настоящий. Тяжёлый. Взрослый. Она облизывала головку языком, водила им по уздечке, собирая выступившую смазку, и глотала. Ей нравилось, как он пульсирует у неё во рту. Нравилось, как его пальцы вцепляются ей в волосы всё сильнее. Нравилось, что он уже не отталкивает, а прижимает.

«Он пахнет мной, — продолжала она думать, пока двигала головой быстрее, глотая его глубже. — Даже сейчас, когда он пытается сопротивляться, его член уже знает, кто я. Он твёрдый для своей дочери. Он хочет кончить мне в рот. Я чувствую, как он напрягается. Он боится, но не может остановиться. И это прекрасно. Это правильно. Это судьба».

Она выпустила его член изо рта, чтобы отдышаться, и толстая струйка слюны потянулась от её нижней губи к головке. Она посмотрела на него снизу вверх — глаза полузакрыты, щёки ввалились, подбородок мокрый.

— Ты такой большой, папа... — прошептала она хрипло, проводя языком по всей длине. — И такой тёплый. И пахнет тобой так сильно... Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Хочу почувствовать, как ты кончаешь своей дочери в горло.

Николай смотрел на неё сверху вниз, и внутри у него что-то окончательно трещало.

«Это моя дочь, — билась в голове мысль. — Это Деня. Я знаю её с рождения. Я держал её на руках. А теперь она сосёт мне член и просит кончить ей в рот. И я... я не останавливаю её. Я держу её за волосы и хочу, чтобы она продолжала. Я больной. Я конченый. Я хочу, чтобы моя дочь глотала мою сперму».

Он попытался отстраниться, но она только сильнее обхватила его член рукой и снова взяла в рот — уже глубже, уже быстрее, с влажными, неприличными звуками. Слюна текла по его яйцам, капала на простыню. Она работала языком, горлом, губами, не давая ему ни секунды передышки. Ей нравилось, как он пытается сдерживать стоны. Нравилось, как его бёдра начинают невольно двигаться навстречу её лицу.

Николай чувствовал, как внутри рушится всё, что ещё держало его. Алкоголь, недели давления, постоянное возбуждение, которое он пытался глушить, — всё смешалось в одну тяжёлую, грязную волну. Он больше не мог сказать «нет». Не мог оттолкнуть её. Вместо этого он только крепче сжимал её волосы и начал сам двигать бёдрами, входя ей в рот глубже.

— Блядь... Деня... мы сходим с ума... — выдохнул он хрипло, почти растерянно.

— Да, папа, — выдохнула она, отрываясь на секунду. Губы были красные, мокрые, растянутые. Она смотрела на него с какой-то странной, почти религиозной нежностью. — Вместе.

Он не помнил, как оказался над ней. Как грубо стащил с неё боди, разоряв тонкое кружево. Как развернул её на живот и вогнал в неё одним резким, жёстким движением.

Деня вскрикнула, вцепилась в простыню.

Его член вошёл в неё резко и глубоко — до самого конца. Она была мокрой, но всё равно очень тугой. Он почувствовал, как её стенки сопротивляются, а потом с хлюпающим звуком обхватывают его по всей длине. Горячие, мокрые, пульсирующие. Каждый сантиметр входил с влажным, неприличным чавканьем. Когда он упёрся в самое дно, Деня вздрогнула всем телом и издала низкий, протяжный стон.

Николай замер на секунду, тяжело дыша. Он смотрел, как его толстый член полностью исчезает в ней. Как её розкая, набухшая киска растянута вокруг него. Как по основанию его члена стекает её сок, смешиваясь со слюной, которая осталась от минета. Он начал двигаться — жёстко, грубо, вбивая её в матрас. Каждый толчок сопровождался влажным, грязным звуком: чмок... чмок... чмок... Её соки хлюпали, вытекая наружу и стекая по её бёдрам и его яйцам.

Деня кричала. Не от боли — от возбуждения. Её киска пульсировала и сжималась вокруг него, как будто пыталась втянуть глубже.

— Трахай свою дочь... да... глубже... я твоя шлюха, папа... только твоя... трахай меня так, будто я ничего не значу... будто я просто твоя дырка...

Он ударил её по заднице — сильно, с хлёстким звуком. Кожа мгновенно покраснела. Она застонала и ещё сильнее выгнула спину, подставляя ему задницу.

— Ещё... бей меня... я твоя... бей свою дочь...

Николай бил её. И каждый раз, когда его ладонь шлёпала по её коже, внутри у него что-то сжималось от стыда и одновременно от тёмного, тяжёлого удовольствия. Он трахал её всё жёстче, почти выворачивая её наизнанку. Его член выходил почти полностью, блестящий от её соков, и снова резко входил до упора, заставляя её тело дёргаться вперёд. Он видел, как её дырочка растягивается, обхватывает его, как внутри всё мокрое, горячее и пульсирующее. Каждый раз, когда он входил до конца, Деня издавала короткий, захлёбывающийся стон.

Он чувствовал, как она сжимается вокруг него. Как её стенки дрожат и пульсируют, обхватывая член. Она была невероятно мокрой — соки текли по его члену, по яйцам, оставляя тёмные пятна на простыне. Он трахал её злобно, почти ненавидяще, пытаясь выместить на ней всю свою вину.

Деня повернула голову и посмотрела на него через плечо. Глаза у неё были мутные, губы приоткрыты.

— Кончи в меня, папа... — прохрипела она. — Не вытаскивай. Я хочу, чтобы ты кончил своей дочери прямо в киску. Хочу чувствовать, как ты заполняешь меня. Хочу, чтобы твоя сперма текла из меня потом.

Николай застонал. Он хотел вытащить. Хотел. Но она резко подалась назад, насаживаясь на него до самого конца, и сжала его член внутри себя. Сильно. Намеренно. Её стенки сжались вокруг него, как горячий, мокрый кулак.

— Нет... — выдохнул он. — Деня, я не могу...

— Можешь, — прервала она его, снова сжимая. — Ты уже трахаешь свою дочь. Уже кончил мне на лицо. Теперь кончи в меня. Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты заполнил меня. Пожалуйста, папа... кончи в свою дочь...

Её слова, вместе с тем, как она ритмично сжимала его член внутри себя, добили его.

Николай рывком вошёл в неё до самого конца и застонал — низко, протяжно, почти болезненно. Его член глубоко уткнулся в самое дно её матки, и он начал кончать.

Сильно. Толчками. Горячая, густая сперма вырывалась из него мощными, долгими струями. Он чувствовал, как его член пульсирует и сокращается внутри неё, выплёскивая сперму прямо в матку. Каждый толчок оргазма сопровождался новым выбросом — тёплым, липким, обильным. Он кончал так сильно, что ему казалось, будто он выворачивается наизнанку. Сперма била мощно, заполняя её изнутри, и он продолжал двигаться короткими, рывковыми толчками, вбивая её глубже, пока не почувствовал, как она начинает переполняться.

Деня выгнула спину и застонала. Она чувствовала всё — как его член дёргается и стреляет внутрь неё, как горячая жидкость заполняет её, как её матка наполняется. Она продолжала ритмично сжимать и разжимать мышцы киски, выкачивая из него остатки, словно хотела вытянуть из него каждую каплю.

— Дааа... папа... кончай в меня... — протянула она дрожащим голосом. — Я чувствую, как ты меня заполняешь... так много... так горячо...

Николай не мог остановиться. Оргазм был долгим и тяжёлым. Он продолжал кончать, пока сперма не начала вытекать наружу вокруг его члена — слишком много, чтобы поместиться внутри. Тёплая, густая жидкость стекала по основанию его члена, по яйцам и капала на простыню. Он всё ещё двигался — медленно, глубоко, размазывая свою сперму внутри неё, толкая остатки глубже.

Когда он наконец перестал кончать, он несколько секунд просто стоял на коленях, тяжело дыша, с членом, всё ещё погружённым в неё по самые яйца. Он чувствовал, как её киска продолжает мелко пульсировать вокруг него, выдавливая последние капли.

Он медленно вынул член.

Из её красной, распухшей, растянутой киски сразу потекла густая белая сперма. Она вытекала медленно, тягуче, вытекая из глубины и стекая по её промежности на простыню. Её дырочка слегка сокращалась, выталкивая новые порции его семени. Сперма была густой, белой, и её было много — она стекала вниз, оставляя длинные, липкие следы на внутренней стороне её бёдер.

Николай смотрел на это и внутри него снова поднималась тошнота. Он только что кончил своей дочери в матку. Заполнил её. И теперь смотрел, как его сперма вытекает из неё.

Деня лежала на животе, тяжело дыша. Она медленно перевернулась на спину, раздвинула ноги и провела пальцами по своей киске, собирая вытекающую сперму. Потом обмакнула два пальца в неё и медленно, глядя ему прямо в глаза, облизала их — медленно, смакуя.

— Теперь ты мой, — прошептала она тихо, почти благоговейно. — По-настоящему.

Николай сидел на краю кровати, тяжело дыша. Внутри всё тряслось. Он смотрел на дочь — голую, с растекающейся по животу и бёдрам его густой спермой, с красными отпечатками его ладоней на коже — и чувствовал одновременно тошноту от самого себя и новое, ещё более грязное, тяжёлое желание. Он хотел выгнать её. Хотел ударить. Хотел снова войти в неё по самые яйца.

Всю неделю, пока Тани не было, они трахались как животные.

Утром — на кухне. Он пытался налить себе кофе, а она уже стояла на коленях перед ним, стягивала с него штаны и брала член в рот, глядя снизу вверх с этой своей спокойной, почти счастливой улыбкой. Он кончал ей в горло, прижимая её голову к себе обеими руками, а она глотала, не проливая ни капли, и потом благодарила шёпотом:

— Спасибо, папа... твоя сперма такая тёплая... я люблю, когда ты кормишь меня с утра.

Днём — в ванной, под душем. Она поворачивалась спиной, упиралась руками в стену и просила:

— Войди в меня, папа. Глубоко. Я хочу чувствовать тебя весь день, пока ты на работе. Хочу, чтобы сперма текла по ногам, пока я хожу по квартире.

Он входил резко, с силой, прижимая её грудью к кафелю. Вода стекала между ними, смешиваясь с её соками. Каждый толчок сопровождался влажным чавканьем. Она стонала и повторяла одно и то же, как заклинание:

— Я твоя... я твоя дырка... только твоя... навсегда...

Вечером — на диване в гостиной. Она ложилась на спину, закидывала ноги ему на плечи и смотрела ему в глаза, пока он трахал её. Иногда она сама брала его руку и клала себе на горло.

— Сожми, папа. Сожми сильнее. Я хочу, чтобы ты чувствовал, как я сжимаюсь вокруг твоего члена, когда мне становится трудно дышать.

Он не всегда слушался. Иногда останавливался, тяжело дыша, и говорил хрипло:

— Деня... хватит... мы сходим с ума...

Но она только улыбалась шире, обхватывала его бёдра ногами и тянула к себе:

— Уже поздно, папа. Ты уже внутри меня. Ты уже кончал в меня сегодня три раза. Разве ты можешь остановиться?

Она была ненасытной. Заставляла его кончать в неё по несколько раз в день. Просила называть её «дочкой-шлюхой», «папиной дырой», «грязной сучкой». Просила, чтобы он бил её по заднице до синяков. И каждый раз, когда его ладонь с хлёстким звуком опускалась на её кожу, она вздрагивала всем телом и сжимала его член внутри себя ещё сильнее.

Однажды она легла на кровать матери, раздвинула ноги и тихо, почти мечтательно сказала:

— Трахни меня здесь. На маминой кровати. Хочу, чтобы ты кончил в меня именно здесь. Хочу, чтобы твоя сперма впиталась в её простыню. Чтобы каждый раз, когда она будет ложиться спать, она чувствовала запах нас.

Николай сначала отказался. Сел на край кровати, трясущимися руками потёр лицо.

— Деня... это уже слишком. Это... это наша кровать. Твоей матери. Я не могу...

Она просто встала на четвереньки, медленно поползла к нему, взяла его уже начинающий твердеть член в ладонь и начала медленно дрочить, глядя ему в глаза.

— Ты уже трахаешь свою дочь, папа. Ты уже кончал мне в рот, в киску и на лицо. Ты уже бил меня и называл шлюхой. Что ещё для тебя «слишком»? Это просто кровать. А я — твоя. Полностью. Делай, что я прошу.

Он не выдержал. Грубо развернул её на живот, прижал лицом к подушке, которая пахла Таниными духами, и вошёл в неё одним резким движением. Трахал жёстко, почти с ненавистью — к себе, к ней, к этой ситуации. Каждый толчок вбивал её в матрас. Она стонала в подушку матери, но стон был счастливый, почти благодарный.

Когда он кончил, заполнив её очередной порцией спермы, она перевернулась, раздвинула ноги и тихо, но твёрдо приказала:

— Вылижи. Вылижи свою сперму из меня. Прямо здесь, на маминой кровати.

Он сделал это. Лёг между её бёдер, провёл языком по её распухшей, текущей киске и начал вылизывать собственную густую сперму. Ему было тошно. Член при этом снова начинал твердеть. Деня гладила его по волосам, как собаку, и шептала с нежностью, от которой у него мурашки бежали по спине:

— Хороший папа... молодец... ты делаешь всё, что я хочу. Ты уже не можешь без меня. Видишь? Ты вылизываешь свою сперму из своей дочери и снова твердеешь. Это и есть любовь, папа. Настоящая.

Каждое утро, когда он просыпался рядом с ней, его тошнило от собственного отражения в зеркале. Он смотрел на себя и думал: «Я конченый. Я трахаю свою дочь. Я бью её. Я вылизываю свою сперму из её киски. Я больной ублюдок». Но стоило ей проснуться, повернуться к нему, провести пальцами по его груди и тихо сказать «доброе утро, папа», как всё внутри снова сжималось от тяжёлого, грязного желания. Он пытался уговаривать себя, что это в последний раз. Что завтра остановится. Но завтра приходило, и он снова брал её.

Однажды, ближе к концу недели, она попросила того, о чём фантазировала уже много дней.

Они лежали в родительской спальне. Деня была на четвереньках, он трахал её сзади. Она уже кончила два раза, киска была красная, набухшая, текла. Вдруг она повернула голову, посмотрела на него через плечо и сказала очень тихо, но отчётливо:

— Папа... я хочу, чтобы ты трахнул меня в попку. Прямо сейчас.

Николай замер. Член всё ещё был внутри неё.

— Деня... нет. Это... это неправильно. Даже для нас. Ты не готова. Тебе будет больно.

Она медленно выгнула спину, приподняла задницу выше и раздвинула ягодицы руками, глядя на него с этой своей спокойной, почти светлой улыбкой. В глазах было что-то не то.

— Я хочу, чтобы ты был во мне везде. Чтобы не осталось ни одного места, где ты меня ещё не трахал. Я думала об этом каждую ночь, пока ты спал рядом со мной. Я мастурбировала и представляла, как ты входишь мне в попку без ничего. Без смазки. Сильно. Я хочу чувствовать тебя даже там. Пожалуйста, папа... я хочу, чтобы ты сделал это.

Он пытался отказаться. Говорил, что это слишком, что он не хочет причинять ей боль. Но она только ещё сильнее раздвинула ягодицы, показывая ему розовую, слегка сокращающуюся дырочку, и прошептала уже почти умоляюще:

— Я хочу боль. Я хочу, чтобы ты вошёл грубо. Я заслужила это. Я хочу, чтобы ты порвал меня. Пожалуйста... сделай это для меня.

Николай смотрел на эту маленькую, тугую дырочку, на то, как она слегка пульсирует от возбуждения, и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Он вытащил член из её киски — он был мокрый от её соков и его спермы. Приставил головку к её заднему отверстию и начал медленно, но без всякой подготовки надавливать.

Деня сразу вскрикнула.

Вход был очень тугим. Её сфинктер сопротивлялся, не желая пропускать такую толщину без подготовки. Николай чувствовал, как головка его члена буквально расталкивает упругие кольца мышц. Кожа вокруг дырочки натягивалась, белела. Он продолжал давить, и наконец головка с влажным, сопротивляющимся звуком начала входить.

— Аааа... папа... больно... — выдохнула Деня, но в голосе не было просьбы остановиться. Наоборот — она сама медленно подалась назад, пытаясь насаживаться на него.

Николай видел, как её задница растягивается вокруг него. Как розовая кожа натягивается до предела, становится тонкой, почти прозрачной. Как его толстый член медленно, сантиметр за сантиметром, исчезает в её попке. Без смазки вход был суховатым, горячим и невероятно тугим. Он чувствовал каждую складку её кишки, каждое сопротивляющееся кольцо. Деня дрожала всем телом. Слёзы выступили на глазах, но она не отводила взгляд.

— Глубже... — прохрипела она. — Я хочу, чтобы ты вошёл до конца. Я хочу чувствовать тебя в животе.

Когда он наконец полностью вошёл, прижавшись яйцами к её промежности, Деня издала долгий, дрожащий стон. Её попка судорожно сжималась вокруг него, пытаясь вытолкнуть чужеродный объект. Боль была сильной — жгучая, глубокая, отдающая в низ живота. Но именно эта боль почему-то мгновенно превратилась в дикое возбуждение. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, как из её пустой киски хлынула прозрачная жидкость.

Сквирт был сильным. Струя брызнула на простыню между её колен, потом ещё одна, и ещё. Деня задрожала, выгнула спину и застонала протяжно, почти удивлённо:

— Оооо... папа... я... я кончаю... от того, что ты меня рвёшь...

Николай начал двигаться. Медленно сначала. Каждый толчок давался с трудом — её попка была слишком тугой, слишком горячей. Он видел, как его член выходит почти полностью, блестящий от её соков, и снова входит, растягивая её дырочку заново. Деня кричала. Не от боли — от смеси боли и удовольствия. Каждый раз, когда он входил до конца, она вздрагивала и из её киски снова выплёскивалась жидкость. Сквирт шёл почти непрерывно. Простыня под ней быстро намокла. По внутренней стороне бёдер текло.

— Больнее... — шептала она, голос срывался. — Трахай меня больнее... я хочу, чтобы ты порвал свою дочь... чтобы я потом не могла сидеть... чтобы каждый раз, когда я буду ходить, я чувствовала, как ты меня растянул... Это... это правильно... это то, что я заслужила...

Николай трахал её жёстче. Уже не сдерживаясь. Его яйца шлёпали по её мокрой промежности. Дырочка хлюпала и чмокала от каждого движения. Деня кончала снова и снова — мелкими, частыми сквиртами, которые выплёскивались из неё без всякого контроля. Она дрожала, рыдала и при этом улыбалась. Слёзы текли по её лицу, а на губах была эта странная, счастливая, безумная улыбка.

— Я люблю тебя... — выдохнула она между стонами. — Я люблю, когда ты делаешь мне больно... я люблю, что ты не можешь остановиться... мы теперь никогда не сможем быть без этого... никогда...

Николай кончил ей в попку. Глубоко, толчками, заполняя её горячим семенем. Когда он вынул член, из её слегка зияющей, красной дырочки сразу потекла густая белая сперма, смешанная с прозрачной жидкостью от её сквиртов. Дырочка сокращалась, выталкивая остатки.

Деня упала на живот, тяжело дыша. Её тело всё ещё мелко дрожало. Она медленно провела рукой между ног, собрала немного вытекающей смеси и, не оборачиваясь, облизала пальцы.

— Теперь ты был во мне везде, — прошептала она. — Теперь я полностью твоя.

Николай сидел на кровати, глядя на её изнасилованную попку и на лужу на простыне. Внутри было пусто и одновременно невыносимо тяжело. Он ненавидел себя за то, что кончил от этого ещё сильнее, чем когда-либо.

Деня же расцветала. Чем грязнее и извращённее было то, что он с ней делал, тем спокойнее и счастливее она становилась. Ей нравилось, что он ломается. Нравилось, что он делает вещи, которые ему противны. Потому что в её исковерканной голове это означало: «Он уже не может без меня. Он уже мой полностью. Я победила».

Когда Таня вернулась на день раньше, чем обещала, она застала их в спальне.

Дверь была приоткрыта. Она увидела дочь — голую, на четвереньках, с красными следами от рук на бёдрах и спине. А своего мужа — позади неё, с красным от натуги лицом, который трахал её в задницу так, будто хотел разорвать. Деня стонала и просила:

— Глубже, папа... ещё глубже... я твоя грязная дырка... трахай свою дочь в жопу... рви меня... я хочу, чтобы мне было больно...

Таня стояла в дверях и смотрела.

На секунду она замерла. В голове словно что-то щёлкнуло — картинка не укладывалась в реальность. Её муж. Её дочь. На их кровати. В такой позе. С такими звуками. С такими словами.

Потом внутри взорвалось — горячее, слепое, животное.

— Что за блядь здесь происходит?! — заорала она, распахнув дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. Голос сорвался на хрип. — Коля, ты что, совсем ебанутый?! Это твоя дочь, сука! Твоя дочь! Ты её трахаешь?! Ты её в жопу трахаешь на нашей кровати?! Я тебя рожала, тварь! Девять месяцев носила! А ты... ты позволила ему это сделать?!

Она вбежала в комнату. Схватила Деню за волосы обеими руками и с такой силой рванула назад, что та с криком упала на бок. Таня не отпускала. Била открытой ладонью — по лицу, по голове, по плечам, по спине. Резко, беспорядочно, с рычанием.

— Вставай, тварь! Вставай, я сказала! — голос срывался на визг. Слюна летела. — Я тебя в психушку упеку, поняла?! Я тебе сейчас милицию вызову! И тебя, — она повернулась к мужу, глаза горели ненавистью и чем-то почти животным, — я тебя тоже упеку, больной ублюдок! Ты свою дочь трахаешь?! В нашем доме?! На нашей кровати?! Ты конченый, Коля! Конченый! Ты изверг!

Николай стоял посреди комнаты. Член всё ещё был мокрым, сперма медленно стекала по его бедру. Он смотрел на жену пустыми, мутными глазами, будто не до конца понимал, где находится. Ноги слегка дрожали.

— Таня... я... я не знаю, что со мной... — выдохнул он хрипло. Голос был слабым, сломанным. — Прости... я не хотел... я не знаю, как это случилось...

— Она больная! — кричала Таня, продолжая держать Деню за волосы и трясти её голову. — И ты теперь тоже больной! Завтра я везу её в больницу. А тебя... я не знаю, что с тобой делать. Но ты отсюда уйдёшь. Сегодня же уйдёшь! Я не буду жить с человеком, который трахает свою дочь! Я не буду жить с человеком, который сломал мою дочь!

Она отпустила волосы Дени и вышла из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что в коридоре отвалилась штукатурка.

Деня осталась сидеть на полу. Кровь текла из разбитой губы, капала на грудь. Она не плакала. Не дрожала. Она просто смотрела в ту сторону, куда ушла мать, долгим, тяжёлым, совершенно спокойным взглядом. В глазах не было ни страха, ни вины. Только что-то холодное и очень сосредоточенное.

Таня прошла на кухню. Ходила туда-сюда, открывала и закрывала шкафчики, говорила громко, почти сама с собой:

— Завтра утром. Завтра. Я везу её в больницу. Пусть там с ней разбираются. А Коля... пусть уходит. Пусть уходит к чёртовой матери. Я не могу это видеть. Я не могу жить с этим. Я не могу жить с человеком, который... — голос сорвался. Она прижала ладони к лицу и тихо, хрипло зарыдала.

Потом вытерла слёзы тыльной стороной ладони, выпрямилась и вернулась в спальню. Ей нужно было выгнать его сейчас же. Пока она не сошла с ума.

Николай всё ещё стоял там же. Голый, мокрый, с опущенными руками. Он даже не попытался одеться.

— Собирай вещи и убирайся из моего дома сегодня же, — сказала Таня тихо, но очень отчётливо. Голос дрожал. — Я вызываю милицию. Ты и твоя больная дочь. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Николай молчал. Он смотрел на смятую, мокрую простыню и не мог пошевелиться.

Деня сидела в своей комнате в полной темноте.

Она лежала на кровати и слушала каждый звук из-за стены. Голос матери был приглушённым, но злым. Она говорила, что завтра они поедут в больницу. Что Деню заберут. Что Николай должен собрать вещи и уйти сегодня же.

Каждое слово падало в Деню, как тяжёлый камень.

Она лежала неподвижно и смотрела в потолок. Внутри неё что-то медленно, но верно переворачивалось. Не просто боль. Не просто страх. Это было что-то гораздо более глубокое и холодное.

«Она заберёт меня, — думала Деня. Голос в голове был тихий, но очень чёткий. — Она снова разлучит нас. Она всегда стояла между нами. Все эти годы. Молчала, когда надо было любить. Кричала, когда надо было молчать. Она никогда не любила его так, как я. Она не способна. Она — ошибка. Она — прошлое. А мы с папой — это будущее. Настоящее. Если она заберёт меня... он снова будет один. Он снова будет молчать и умирать внутри. Каждый день. Каждый вечер. Он будет возвращаться с завода и просто сидеть. Я не могу этого допустить. Я должна защитить нас. Защитить нашу любовь. Это не убийство. Это... очищение. Это то, что нужно сделать, чтобы мы наконец-то могли быть вместе. По-настоящему. Навсегда. Я сделаю то, что он не смог. Я сильная. Я его теперь».

Она встала. Босиком прошла на кухню. Кухня была пустой — Таня вернулась в спальню. Деня взяла нож. Долго стояла у окна и смотрела, как свет уличного фонаря ложится на лезвие. Лезвие было холодным. Рука не дрожала.

Она не помнила, как вошла в спальню. Помнила только одно — мать не должна больше стоять между ними. Никто не должен.

Когда всё закончилось, в квартире стало очень тихо.

Деня сидела на полу в спальне между двумя телами. Вся в крови. Руки были мокрыми и липкими. Она смотрела на свои ладони и медленно улыбалась. Улыбка была странная — спокойная, почти умиротворённая.

Николай стоял посреди спальни. Он видел жену. Видел дочь. Видел кровь. И понимал, что потерял всё. Окончательно и бесповоротно. Ноги подогнулись. Он тяжело опустился на колени, будто его ударили под дых. Внутри всё тряслось — не от страха. От отвращения. К себе. К тому, что он сделал. К тому, во что превратил свою дочь.

— Деня... что ты наделала... — прошептал он. Голос был пустой, как будто кто-то вынул из него всё живое.

Она подняла на него глаза. В них не было безумия в привычном смысле. Была странная, светлая, почти святая ясность. Будто она наконец-то сделала единственно правильное дело в своей жизни.

— Теперь мы можем быть вместе, папа, — сказала она тихо, но очень отчётливо. — По-настоящему. Никто не помешает. Никто больше не будет говорить, что это неправильно. Мы свободны.

Он сделал шаг назад, всё ещё на коленях. Ноги почти не слушались.

— Ты... ты убила свою мать...

— Она мешала нам любить друг друга, — ответила Деня. В её голосе не было ни капли раскаяния. Только тихая, твёрдая убеждённость. — Она всегда мешала. Все эти годы. Даже когда молчала. Даже когда не касалась тебя. Она была между нами. Теперь её нет. Теперь мы можем быть тем, чем должны были быть с самого начала.

— Ты сумасшедшая... — выдохнул он. Слёзы выступили на глазах. Не от горя. От ужаса. От осознания. — Я... я довёл тебя до этого. Это я. Я виноват. Я трахал свою дочь... я позволил тебе сломаться... а теперь ты...

Николай медленно потянулся к телефону на тумбочке. Рука дрожала так сильно, что пальцы не попадали в кнопки. Внутри была только одна мысль: «Нужно остановить. Нужно позвонить. Она уже не моя дочь. Она — то, что я создал. И теперь она убьёт и меня. И я это заслужил».

Деня не дала ему этого сделать.

Когда всё закончилось, она долго сидела между двумя телами. Гладила отца по волосам. Целовала его в лоб. Шептала что-то нежное и бессвязное. Иногда улыбалась. Иногда тихо плакала — не от горя, а от переполняющего облегчения.

А потом встала. Приняла душ. Очень долго смывала кровь. Переоделась в чистое. Взяла свой старый чемодан.

Утро было холодным и ясным.

Она шла по пустынной улице и улыбалась. На губах всё ещё была кровь — своя или чужая, она уже не различала. В голове звучал только один голос — его голос. Тот, который говорил ей ночью, когда они были вместе:

«Ты моя. Навсегда».

И Деня верила этому.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh