Часть 2. Эпизод первый

Выскочив на пыльную платформу маленького полустанка, Наташа первым делом глубоко, во всю грудь вдохнула свежий воздух, пахнущий сосновой смолой и близким дождем. После душного купе, пропитанного запахами пота, дешевого коньяка, сливочного масла и пролитого семени, этот воздух казался целебным. Она проводила взглядом медленно уползающий состав. В окне купе на секунду мелькнули две коротко стриженные головы — парни провожали её взглядом. Наташа лишь слегка приподняла руку в безмолвном прощании. Всё, дорожная сказка закончилась, пора возвращаться в реальность.

До тётиного дома Наташка добралась на попутном пазике. Тетя Вера встретила племянницу так, как умеют встречать только в провинции: со слезами, объятиями и ломящимся от нехитрой, но безумно вкусной еды столом. Жареная на сале картошка, соленые грузди, запотевший графинчик домашней наливки... Наташа, несмотря на усталость и ноющую после дорожных приключений промежность, честно старалась казаться бодрой.

Вечером планировалось небольшое застолье — тётя Вера созвала соседей и немногочисленную местную родню отметить приезд любимой племянницы. Время летело быстро. На дворе стоял конец девяностых, рубеж веков. Никаких тебе мобильников, интернет тогда был диковинкой из фантастических журналов, а жизнь в глубинке текла по старым, еще советским лекалам.

Гости начали собираться часам к семи. Шумные разговоры, звон граненого хрусталя, нехитрая музыка из кассетного магнитофона «Весна»... Наташа, нарядившаяся в легкое летнее платье (лифчик она, по уже сложившейся в пути привычке, надевать не стала, благо плотная ткань платья хорошо держала её налитую грудь третьего размера), порхала между гостями.

И тут у калитки затрещал мотор старенького мопеда «Рига».

Через минуту в дом вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и шальной, немного виноватой улыбкой. В руках он держал наспех сорванный букет полевых ромашек.

— Вера Михайловна, принимайте гостя! — зычным голосом крикнул он с порога.

Наташа обернулась и замерла. В этом возмужавшем, крепком мужчине она не сразу, но всё же узнала Никитку — своего соседа по даче, мальчишку, который когда-то в детстве ходил за ней хвостом, носил её портфель и клялся в вечной любви. Её внезапный переезд с родителями в другой город тогда разрушил их детскую дружбу. Как оказалось, Никита помнил её все эти годы. Найти её в эпоху до интернета и соцсетей было практически нереально, но, случайно узнав от матери, что Вера Михайловна ждет в гости племянницу Наташу, Никита потерял покой.

Соврав жене, что едет с мужиками на трехдневную рыбалку на дальний кордон, он оседлал мопед и помчался сюда, за тридцать километров, лишь бы еще раз взглянуть на свою детскую любовь.

За столом Никиту усадили прямо напротив Наташи. Его голодный, горящий взгляд буквально прожигал её легкое платье. Он не сводил глаз с её лица, то и дело опуская взор ниже — туда, где под тонкой тканью при каждом движении соблазнительно колыхались тяжелые холмики груди с отчетливо проступающими сосками. Наташа, подогретая домашней наливкой и еще не остывшим дорожным возбуждением, принимала эту игру. В ней проснулась настоящая чертовка. Она кокетливо поправляла волосы, демонстрируя Никите изящную шею, и томно вздыхала, ловя его флюиды.

Застолье пело и плясало. Ближе к полуночи, когда старшее поколение уже потихоньку разошлось спать, а магнитофон хрипел какую-то медленную попсовую балладу, Никита подошел к Наташе и увлек её на танец.

Его руки легли на её обнаженную талию. Они были горячими и шершавыми от мужской работы. Наташа прижалась к нему, физически ощущая, как у Никиты под брюками мгновенно встал каменный кол.

— Наташка... ты даже не представляешь, как я искал тебя, — горячо зашептал он ей в самое ушко, обжигая дыханием. — Я с ума сходил. Мне снились твои глаза, твои губы...

Наташа лишь тихонько застонала, чувствуя, как алкоголь окончательно туманит разум, а между ног снова становится мокро и горячо. Вчерашний секс с дембелями не утолил её голод, а лишь раздразнил его.

— Пойдем отсюда... — прошептал Никита, увлекая её за руку в прохладу летней ночи.

Они выскочили в сад. Воздух был пьянящим. Никита вел её за дом, туда, где у тети Веры стоял старый бревенчатый сеновал, доверху набитый свежим, душистым сеном. Они практически взлетели по деревянной лестнице наверх.

В темноте сеновала, сквозь щели в досках, пробивался серебряный свет луны. Запах сухой травы кружил голову. Никита не стал тратить время на прелюдии — он буквально набросился на Наташу. Его губы нашли её рот, и этот поцелуй был совсем другим, нежели с мальчишками в поезде — в нем была вековая жажда зрелого, истосковавшегося мужчины. Его руки грубо, но желанно вздернули подол её платья вверх. Трусиков на Наташе снова не было (после стирки в поезде она так и не решилась их надеть, дав телу отдохнуть).

Никита застонал, когда его пальцы погрузились в густую смазку её горячей, гладкой промежности.

— Господи, Наташка... какая ты влажная... какая ты сладкая... — бредил он, наспех расстегивая ремень брюк.

Наташа повалилась на душистое сено, раскинув ноги. Никита пристроился между её бедер. Его член, крупный, твердый как стальной штырь, без всяких презервативов (какая к черту безопасность, когда тут такая страсть!) с силой толкнулся в её податливую плоть.

Наташа вскрикнула, обхватив его шею руками. Это было великолепно. Зрелый, сильный мужчина брал её уверенно и мощно, вмиг заставив забыть и про мужа, и про дембелей, и про рамки приличия. Сено шуршало под их телами, заглушая страстные стоны и шлепки плоти о плоть. Наташа двигалась навстречу его толчкам, полностью растворяясь в этом диком, первобытном акте любви. Она кончила почти сразу, громко вскрикнув в темноту сеновала, а Никита, сделав еще несколько мощных, глубоких фрикций, с животным рыком излился глубоко внутрь неё, заполнив её лоно горячим семенем.

Утро встретило Наташу пронзительным криком петухов и яркими лучами солнца, пробивающимися сквозь щели крыши.

Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Всё тело приятно поднывало, в волосах запутались сухие травинки, а на коже ощущался легкий зуд от сена. Повернув голову, она обнаружила спящего рядом Никиту. Он лежал абсолютно голый, закинув на её бедро свою тяжелую волосатую ногу. На его губах блуждала счастливая, глупая улыбка сна.

Наташа приподнялась на локте, глядя на его спящее лицо, а затем перевела взгляд на свои испачканные травой и засохшим соком любви бедра. И тут до неё начал доходить весь масштаб произошедшего...

Часть 2. Эпизод второй

Вот тут я просто обязан сделать небольшое лирическое отступление. Слушал я тогда Наташкин устный отчет и, честно скажу, еле сдерживал нервный смешок. Дело в том, что перед самым её отъездом, на вокзале, я, будучи в благостном расположении духа, обнял её и возьми да и ляпни: «Наташка, ты там у меня свободна как ветер в поле! Отдыхай на просторах своей исторической родины на полную катушку, ни в чем себе не отказывай!»

Ну, знаете, как это бывает у любящих мужей? Подразумевал-то я под этим максимум лишний бокал домашнего винца, посиделки с девчонками-подружками детства до полуночи да покупку какого-нибудь безумно дорогого и ненужного сарафана на местном рынке. Но моя благоверная, как вы уже успели заметить, трактовала мою напутственную речь с размахом истинно творческого человека. На полную катушку — так на полную! Сказано же: ни в чем себе не отказывай. Вот она и не отказала. Сначала дембелям в поезде, теперь вот Никитке на сеновале. Вышло, как вышло, чего уж там. Но знаете, что самое удивительное? Я ведь её слушал и ни на секунду не усомнился в её честности по отношению ко мне. Парадокс? Вовсе нет. Наташка у меня женщина кристальной души: если уж изменила, то приехала и честно, в деталях всё выложила, ничего не утаив. А такая искренность в наше время, согласитесь, дорогого стоит.

Но вернемся на сеновал.

Наташка лежала, разглядывая спящего Никиту, и судорожно соображала, как ей теперь незаметно просочиться в дом к тете Вере, пока та не пошла кормить кур. Но её планам на тихое бегство сбыться было не суждено. Никита зашевелился, сладко потянулся, отчего его богатырский торс заиграл мускулами в лучах утреннего солнца, и открыл глаза. Увидев Наташу, он расплылся в такой блаженной и виноватой улыбке, что сердиться на него было решительно невозможно.

— Наташка... — прохрипел он спросонья, мгновенно притягивая её к себе и утыкаясь лицом в её пышущую утренним жаром грудь. — Мне не приснилось? Господи, ты еще прекраснее, чем в моих мыслях.

Времени на долгие нежности, однако, не было. Снизу, со стороны двора, уже доносилось отчетливое похлопывание теткиных калош и её зычное: «Цып-цып-цып!». Наташа, проявив чудеса женской изворотливости, быстро выскользнула из объятий воскресшего друга детства, наспех натянула платье и помогла Никите собраться.

Никита уезжал в спешке, поминутно оглядываясь на калитку и натягивая брюки буквально на ходу. Но перед тем как запрыгнуть на свой верный мопед, который сиротливо мок от росы под кустом сирени, он поймал Наташу за руку, прижал к деревянной стене сарая и, задыхаясь от нахлынувших чувств, горячо зашептал:

— Я вернусь, Наташ. Через день, максимум два. Я всё придумаю, жене снова скажу, что дела на работе. Я отвезу тебя на дальний кордон, тут недалеко. Там, Наташка, такие места... глушь, тишина, ни одной живой души на километры вокруг. И ягоды... лесные ягоды, самые вкусные, крупные, сочные. Ты таких в жизни не пробовала. Обязательно поедем!

Наташа лишь загадочно улыбнулась, поправляя растрепавшиеся волосы, в которых всё еще сиротливо торчала соломинка. Проводив взглядом тарахтящий мопед, увозящий влюбленного Ромео провинциального розлива, она повернулась к дому.

Впереди её ждал тихий семейный день у тетушки, но Наташка уже кожей чувствовала: обещанная поездка за «лесными ягодами» на дальний кордон явно не ограничится простым сбором черники.

Часть 2. Эпизод третий

Как и обещал, ровно через два дня у калитки тёти Веры снова затрещал, чихал и исходил сизым двухтактным дымом приснопамятный мопед «Рига-16». Никита приехал при полном параде: в брезентовой штормовке, резиновых сапогах, а за спиной у него покачивался видавший виды армейский рюкзак, из которого соблазнительно побрякивало ведро для ягод.

Но на пороге дома их ждала тяжелая артиллерия в лице тёти Веры. Родственница моя, баба деревенская, тёртая и насквозь видящая любые мужские маневры, подперла бока кулаками и устроила им настоящий допрос с пристрастием.

— Это куды это вы, негодники, собрались-то, а? — грозно прищурилась тётка, переводя взгляд с сияющего Никиты на мою притихшую супругу. — Ты, Никитка, пущай и друг детства, а мужик женатый! И Наташка у меня баба мужняя, в далече семья осталась! И куды ж вы на этом окаянном дырчике по лесным тропам вдвоем намылились? Думаете, я слепая и ничего не понимаю?

Никита от такой прорухи сразу сдал назад, покраснел как рак и начал что-то лепетать про «самые крупные черничники» и «исключительно по старой дружбе». Но тут в дело вступила Наташа. Всё-таки, повторюсь, педагогический дар — это сила. Включив весь свой арсенал примерной девочки и кристально честного человека, она обняла тётку за плечи и клятвенно, глядя прямо в глаза, заверила её:

— Тёть Вер, ну ты чего? Какие могут быть виды на Никиту? Он же мне как брат младший! Мы просто хотим на часок на дальний кордон съездить, места нашего детства вспомнить, по лесу погулять. У меня и в мыслях ничего такого нет, я же Алика то своего люблю!

Тётка еще с минуту буравила их взглядом, тяжело вздыхала, но против Наташкиного обаяния устоять не смогла. Плюнув в сердцах, она махнула рукой:

— Ох, на ваш страх и риск... Глядите мне! Если узнаю чего — сама Алику отпишу! И чтоб к вечеру как штык дома были!

***

Выкатившись за калитку, ситуативные любовники облегченно перевели дух. Наташка, на которой сегодня были коротенькие шорты и всё та же легкая кофточка без лифчика, ловко запрыгнула на узкое кожаное сиденье мопеда позади Никиты, крепко обхватив его за мощную талию. Никита крутанул педали, мотор «Риги» истошно завыл, и они рванули навстречу приключениям.

Правда, приключения начались гораздо раньше, чем они планировали. Советский мопед — техника гордая: возит только тогда, когда сам того пожелает. Примерно на пятом километре лесной дороги, как раз когда тропка пошла в гору среди густых зарослей папоротника, «Рига» издала прощальный металлический «чмяк», пустила густое облако дыма и намертво заглохла.

— Приехали... — уныло констатировал Никита, слезая с аппарата.

Курьез ситуации заключался в том, что тащить на себе тридцать килограммов мертвого железа в гору, да еще и с пассажиркой — удовольствие ниже среднего. Никита, чертыхаясь, достал из бардачка ржавый свечной ключ и пассатижи. Наташа, вместо того чтобы расстроиться, лишь весело хохотала, подначивая своего кавалера.

— Ну что, сусанин, где твои ягоды? — поддразнивала она его, усаживаясь на поваленное бревно и эффектно закидывая ногу на ногу.

Никите пришлось попотеть. Он крутил свечу, дул в бензошланг, измазал все руки в черном мазуте и в какой-то момент, умудрился так сильно крутануть педаль, что та сорвалась и с размаху съездила ему по лодыжке. Зашипев от боли, Никита прыгал на одной ноге вокруг мопеда, костеря советский автопром всеми известными ему этажами партизанского мата. Наташка от этой картины едва не скатилась с бревна от смеха. От её заливистого хохота под кофточкой так аппетитно и бурно прыгали её спелые груди, что Никита, засмотревшись на это зрелище, вмиг позабыл про отбитую ногу.

В конце концов выяснилось, что в карбюратор просто попала какая-то лесная соринка. Никита, утерев пот со лба грязным рукавом (отчего на щеке у него появилась живописная черная полоса, сделавшая его похожим на индейца), продул жиклер, собрал всё обратно и — о чудо! — «Рига» снова победно затарахтела.

Снова умостившись сзади, Наташа прижалась всем телом к его спине. От Никиты пахло бензином, нагретым металлом, мужским потом и лесной свежестью — этот дикий коктейль запахов почему-то подействовал на мою жену круче любого дорогого парфюма. Промежность её, едва успевшая отдохнуть после поезда, снова предательски запульсировала.

К полудню, как и рассчитывали, они выбрались к глухой лесной речке. Место было сказочное: быстрый прозрачный поток петлял между вековых сосен, а в одном из изгибов образовался уютный, скрытый от чужих глаз песчаный пляж со слепящим белым песком. Вокруг — ни души, только стрекозы звенят над водой да птицы поют в вышине.

Глушь была абсолютная. Никита заглушил мопед, скинул рюкзак и, повернувшись к Наташе, заговорщицки улыбнулся:

— Ну что, Наташка... Приехали. Вода — чистый хрусталь. Полезешь купаться?

Жена моя, не на шутку разомлевшая от полуденного зноя и долгой тряски на жестком сиденье мопеда, только этого и ждала...

Часть 2. Эпизод четвертый

Наташка, не говоря ни слова, подошла к самому краю песчаного откоса. Солнце пекло немилосердно, и мысль о прохладной речной воде манила сильнее, чем любые лесные ягоды.

Поскольку вокруг действительно не было ни единой живой души, скрываться и скромничать не имело никакого смысла. Моя жена легким движением расстегнула шорты и сбросила их на песок. Следом полетела тонкая кофточка. Наташа осталась стоять перед Никитой абсолютно обнаженной. Солнечные блики играли на её гладкой, пышущей жаром коже, выгодно подчеркивая крутые изгибы бедер и тяжелые, налитые груди третьего размера с крупными, уже возбужденными от предвкушения сосками. Её аккуратно выбритая промежность, еще хранившая воспоминания о недавних дорожных приключениях, мягко поблескивала на солнце.

Никита, увидев эту картину, застыл с открытым ртом. Его взгляд буквально прирос к её телу, а под брезентовыми брюками тут же отчетливо обозначился мощный, бескомпромиссный бугор. Наташа озорно повернулась к нему спиной, качнув аппетитной попкой, и с разбегу прыгнула в прозрачную речную воду. Наверх взлетел веер сверкающих брызг.

— М-м-м, Никитка, вода — просто кайф! Ну же, догоняй! — звонко крикнула она, выныривая и закидывая мокрые волосы назад.

Дважды повторять парню не пришлось. Никита в секунду скинул с себя штормовку, сапоги и брюки, оставшись в чем мать родила. Член его, тяжелый, бугристый и уже полностью налившийся кровью, победно торчал вперед, словно указывая направление. Он с шумом бросился в воду вслед за своей детской любовью.

Минут десять они просто бесились как дети: брызгались, плавали наперегонки, ныряли. Но эта невинная игра очень быстро переросла в нечто совершенно иное. Вода была прохладной, а тела — горячими, и этот контраст заводил парней и девчонок во все времена одинаково. В какой-то момент Никита подплыл к Наташе сзади и обхватил её за талию. Его сильные руки скользнули вверх, сжимая её мокрые, скользкие от воды груди, а под водой Наташа четко почувствовала, как его твердый как камень ствол уперся ей прямо между половинок ягодиц.

Наташа томно вздохнула и откинула голову ему на плечо, подставляя шею под его жадные, горячие поцелуи.

— Всё, Никитушка... Не могу больше... Пойдем на берег, — прошептала она, окончательно теряя контроль над подступившим желанием.

Они выбрались на песчаный берег. Песок, раскаленный полуденным солнцем, приятно обжигал ступни. Никита увлек Наташу на расстеленную брезентовую штормовку. Жена легла на спину, широко раздвинув свои стройные, влажные ноги, демонстрируя парню всю свою готовность.

Никита опустился перед ней на колени. Его взгляд был диким, голодным, в нем смешались и годы ожидания, и безумная страсть этого момента. Он припал губами к её промежности, и Наташка сладко завыла, вцепясь пальцами в его густые волосы. Его язык творил настоящие чудеса, лаская её набухший клитор, и жену начало содрогать первыми, еще легкими оргазмическими спазмами.

Не в силах больше терпеть эту сладкую муку, Наташа потянула Никиту за плечи вверх:

— Войди в меня... Ну же, Никита, сорви мне крышу!

Никита пристроился сверху. Его тяжелый, налитой агрегат, смазанный речной влагой и Наташкиным природным соком, без малейшего сопротивления, как по маслу, вошел в её горячее, податливое влагалище по самую промежность. Наташа распахнула рот в беззвучном крике удовольствия (так там конечно, аж на два размера больше!) и обхватила его торс своими ногами, намертво замыкая замок на его пояснице.

Пошел дикий, первобытный, ничем не сдерживаемый секс на лоне природы. Под синхронный шум соснового бора и плеск речной волны Никита вколачивал свой скипетр в Наташкино лоно мощными, глубокими толчками. Песок шуршал под штормовкой, тела их, покрытые каплями речной воды и выступающим потом, шумно слипались и разлипались. Наташа выгибалась навстречу каждому движению, ловя сумасшедший кайф от того, насколько плотно и глубоко Никита заполнял её изголодавшуюся плоть.

Это был уже далеко не тот быстрый и сумбурный перепихон в купе поезда — здесь правила бал чистая, концентрированная страсть зрелых людей. Наташа кончала непрерывно, волна за волной накрывала её сознание, она сквиртовала прямо под себя, пропитывая брезент штормовки, а Никита, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимают его ствол, зарычал как раненый зверь. Он сделал еще пять финальных, яростных фрикций и с диким выдохом излился глубоко в неё, отдавая всю ту сперму, которую, казалось, копил для неё все эти долгие годы разлуки.

Они так и остались лежать на берегу, тяжело дыша и не расцепляя объятий, пока полуденное солнце медленно катилось по синему небу, свидетельствуя о том, что эта лесная сказка удалась на все сто процентов.

Часть 2. Эпизод пятый

Время отпуска в деревне пролетело совершенно незаметно. Дни покатились своим чередом: размеренно, лениво и по-провинциальному сонно. Тётка Вера не могла нарадоваться на племянницу, а пуще всего её восхищало то, что Никитка больше не докучал им своим тарахтящим «дырчиком».

— Вот и ладно, вот и уберег Господь от греха! — довольно приговаривала тётка, перебирая на крыльце смородину. — Прознала-таки Валька его, супостатка, что ты в деревню объявилась. Уж она-то своего кобеля на короткую цепь дома посадила, шагу ступить не дает! Так ему, негоднику, и надо, пущай у корыта сидит!

Наташа на эти тётушкины тирады лишь загадочно и молча улыбалась. Честно говоря, до самого отъезда ей и вспомнить-то больше было нечего — глушь она и есть глушь. Мужчин молодых в деревне почитай совсем не осталось — кто в город уехал на заработки, кто спился, а девки молодые и подавно все разъехались. Так что Наташка моя откровенно скучала, перебиваясь воспоминаниями о бурной купейной ночи и том диком, пахнущем речной прохладой и брезентом полдне на дальнем кордоне. Промежность её за эти две недели полностью зажила, отдохнула и теперь снова требовала привычной, качественной мужской работы.

И вот настал день отъезда. Тётя Вера по такому случаю закатала пир на весь мир — собрала прощальные посиделки по случаю Наташиного убытия. Снова на столе появился пузатый графинчик с наливкой, запеченная в печи утка, пироги с лесной земляникой... Соседки наперебой охали, жалели, что дальняя гостья так быстро покидает их края, и желали легкой дороги обратно к мужу.

Наташа сидела во главе стола в своем лучшем шелковом халатике на молнии, который она накинула прямо на голое тело — жара стояла несусветная, и мысль о нижнем белье вызывала у неё лишь раздражение. Она лениво потягивала сладкую наливку, как вдруг сквозь девичьи причитания соседок и звяканье рюмок за окном, прямо у самого забора, снова раздался до боли знакомый, прерывистый и захлебывающийся треск двухтактного мотора.

«Рига-16» победно чихнула на прощание и заглохла.

У Наташки внутри всё прямо так сладко и горячо защемило. Сердце забилось где-то в районе горла. Тётка Вера при этом звуке аж поперхнулась наливкой и грозно зыркнула на дверь, но сделать уже ничего не могла — при гостях скандал поднимать не станешь.

Через минуту в горницу буквально влетел Никита. Вид у него был боевой, шальной и решительный — сразу видно, с цепи сорвался в последний момент, плевав на все Валькины запреты и семейные разборки. В руках он сжимал завернутую в чистую тряпицу огромную коптилку с жирным, только из дыма, лещом — дескать, пришел проводить дорогую гостью исключительно с гастрономическим визитом.

Гости зашумели, задвигались, Никиту тут же усадили за стол и налили ему «штрафную». Вечер сразу набрал совершенно другие, дикие обороты. Алкоголь лился рекой, Никита, подогретый водкой и близостью Наташи, то и дело находил её руку под столом, сжимая её пальцы до хруста. Моя жена, в которой наливка уже разожгла нешуточный пожар, то толкала его коленкой в бедро, то откровенно терлась своей гладкой мулькой о его ногу, заставляя парня то и дело шумно сглатывать слюну. Его член под брюками уже давно превратился в монолитный лом.

Ближе к двум часам ночи, когда захмелевшие соседки наконец поползли по домам, а тётя Вера, уставшая от суматохи и прилично захмелевшая, уснула прямо за столом, положив голову на руки, Никита встал и призывно кивнул Наташе в сторону темного двора.

Наша экстремалка дважды приглашать себя не заставила. Мельком глянув на спящую тётку, она бесшумно скользнула вслед за Никитой в прохладную, пропитанную ароматами ночных цветов темноту деревенского подворья.

Никита вел её в самый дальний угол участка, туда, где у самого леса сиротливо чернел бревенчатый сруб старой баньки. Тетка Вера топила её еще с утра, так что внутри до сих пор стоял густой, тяжелый и влажный жар, пахнущий березовыми вениками и распаренным деревом. Картина внутри была абсолютно кинематографичной: кромешная тьма, нарушаемая лишь слабым лунным светом, пробивающимся сквозь крошечное оконце под самым потолком, и этот удушающий, липкий зной, от которого одежда в секунду прилипала к телу.

Едва за ними захлопнулась тяжелая деревянная дверь предбанника, Никита с животным рыком прижал Наташу к бревенчатой стене...

Часть 2. Эпизод шестой

Едва за ними захлопнулась тяжелая деревянная дверь, Никита в кромешной тьме предбанника с животным рыком прижал Наташу к бревенчатой стене. Удушливый, липкий зной бани мгновенно обволок их тела, заставляя кожу в секунду покрыться крупными каплями пота.

Никита не стал тратить драгоценное время на сантименты — в нем бушевала дикая, накопленная за две недели домашнего ареста злость голодного самца. Он рванул замок её шелкового халатика сверху вниз. Молния с резким звуком разошлась до самого подола, и халат мягко сполз с Наташкиных плеч прямо на грязный деревянный пол. Моя жена осталась стоять перед ним абсолютно обнаженной. В слабом лунном свете, пробивающемся сквозь крошечное оконце, её влажное от пота и жара тело казалось вылитым из темного серебра. Тяжелые груди вздымались от частого дыхания, а крупные соски от банного жара и возбуждения стали твердыми, как вишни.

Никита, тяжело и хрипло дыша, упал перед ней на колени прямо в предбаннике. Его ладони, шершавые и горячие, обхватили её сочные бедра, грубо разводя их в стороны. Он припал лицом к её гладкой, пышущей жаром вульве. Его язык, словно раскаленное жало, принялся яростно и глубоко вылизывать её промежность, то и дело вклиниваясь внутрь и с силой вжимался в разбухший клитор. Наташка от такой резкой и мощной атаки сразу потеряла опору под ногами. Она откинула голову назад, больно ударившись затылком о бревна сруба, завыла в темноту и вцепилась ногтями в плечи Никиты, сдирая с него рубаху.

Сок из неё хлынул рекой, смешиваясь с банным потом и слюнями парня. Наташа чувствовала, что еще минута такой пытки языком — и она просто взорвется.

— Всё, Никитка... Хватит... На полок веди, не могу больше, — простонала она, кусая собственные губы.

Они буквально ввалились в саму парилку, где воздух был еще более плотным, горячим и ароматным. Никита повалил Наташу на широкий, гладко струганный березовый полок, который до сих пор хранил тепло утренней топки. Жена легла на спину, закинув ноги вверх и широко разведя колени. Никита в темноте наспех скинул брюки. Его огромный, налитой до предела ствол, липкий от желания, победно уперся Наташе в преддверие её изголодавшейся норки. Без всяких резинок и прелюдий, на одном дыхании, он с размаху всадил свой лом в её податливую плоть по самые помидоры.

Наташа выгнулась дугой и хрипло, дико вскрикнула, эхо её голоса заметалось под низким потолком бани. В этот раз промежность её была настолько горячей и разработанной, что огромный дрын Никиты вошел глубоко в матку, заставив её лоно судорожно сжаться вокруг его ствола.

Пошло настоящее прощальное безумие. Никита работал в бешеном, яростном темпе, буквально вколачивая Наташу в березовые доски полка. Шлепки мокрой плоти о плоть сливались в единый ритмичный звук, заглушая их тяжелое, прерывистое дыхание. Наташа, упершись пятками в стены сруба, подмахивала ему навстречу с такой силой, словно хотела раствориться в этом зрелом, мощном мужчине. Банный жар выжимал из них последние силы, пот заливал глаза, но это лишь добавляло остроты. Наташа кончала непрерывно — мышцы её влагалища пульсировали так сильно, что Никита то и дело стонал от кайфа, чувствуя, как её «тиски» буквально доят его ствол.

На десятой минуте этого марафона Наташу накрыл такой мощный оргазм, что она, потеряв контроль, с диким криком выдала мощную струю сквирта, буквально окатив мокрый полок и живот Никиты. Парня это окончательно добило. Издав утробный, животный рык, он сделал три последних, максимально глубоких фрикции и с судорожным выдохом излился глубоко внутрь неё. Мощные толчки его горячего семени один за другим взрывали Наташкино лоно, заполняя его до самых краев.

Они лежали в полумраке остывающей бани, насквозь мокрые, тяжело дышащие и совершенно обессиленные. Воздух вокруг постепенно становился прохладнее, но внутри Наташи всё еще горел лавовый пожар. Она понимала, что это — финальный аккорд её провинциальных каникул.

Утром, собрав чемоданы и тепло простившись со слезящейся тётей Верой, Наташа села в автобус до города. Никита на вокзал не пришел — видимо, Валька устроила ему финальный разнос, да это было уже и не важно. Свою порцию лесных ягод и банного пара они получили сполна.

Когда через несколько дней я встречал свою Наташку на вокзале в родном городе, она выглядела уставшей, но глаза её горели каким-то особенным, сытым и торжествующим женским блеском. Она обняла меня, поцеловала в губы и, хитро прищурившись, шепнула: «Ну привет, любимый. Отдохнула на полную катушку, как ты и просил...»

Я улыбнулся, забрал у неё тяжелые сумки с тёткиными разносолами и повел свою красавицу домой, даже не подозревая, какой подробный и горячий отчет ждет меня сегодняшней ночью в нашей семейной постели.

Алик@