Да, я такой. Мне нравится секс во всех его проявлениях. С девушками, женщинами. Иногда тянет на секс с мужчинами. Возбуждает сама мысль о том, что это можно, но... Всегда есть это проклятое «но».

Всё это случается в периоды какого-то гормонального шторма. Меняется сознание, взгляды, мир вокруг становится другим. И я — другой. Кажется, что в такие моменты я способен пойти на то, о чём даже подумать страшно в обычной жизни.

Первое, чего хочется потрогать, — это член. Не свой, конечно. Свой — это просто часть меня, привычная, скучная. Мысль о чужом члене затмевает всё, даже того, кому он принадлежит. И вот тут начинаются мои вечные «но». Если я начинаю задумываться о личности владельца, возбуждение улетучивается. Я не могу представить мужчину с желанным членом. Только отдельно, само́ по себе. Как объект, как форма, как функция.

Иногда, пытаясь осознать это, я на улице присматриваюсь к парням, мужчинам. Пытаюсь понять, с кем бы я могпопробовать. И с удивлением понимаю, что таких нет. Почему-то сразу всплывают противные детали: носки, возможно, с дыркой, грязная рубашка, запах пота... И это чувство отвращения почти невозможно преодолеть.

А тут — карантин. Бесконечное сидение дома ломает все привычные барьеры. Отсутствие женщин вызывает дикое, животное возбуждение от любой мысли о сексе.

Первую неделю я с успехом дрочил. Пару раз в день под порно — и вполне достаточно. На второй неделе я достал фалоимитатор. И с его помощью начал исследовать себя заново.

Сначала меня возбуждал сам процесс — просто трогать его, гладить. Он был без мужчины, без отталкивающих «но». Я гладил его резиновую кожу, пробовал сосать, измеряя, насколько глубоко он помещается в рот. А потом, уже возбуждённый этим, дрочил свой член и залива́л фалос спермой.

Иногда я зажимал его между подушками, чтобы он торчал вверх, и тёрся о него своим членом. Наши скользкие головки — его резиновая и моя живая — сталкивались, тёрлись друг о друга. Иногда я водил им по мошонке, массируя её, чувствуя, как внутри поднимается медленная, тягучая волна возбуждения.

Я не мог кончить долго. Это было мучительно и сладко. А когда наконец кончал — заливал его спермой, чувствуя странное удовлетворение.

Но желания росли с каждым днём.

Однажды я провёл фалосом по анусу — сверху вниз, от копчика до мошонки, чувствуя, как скользит резина. Слегка надавил — и он чуть вошёл внутрь, вызвав резкую боль. Я испугался и отступил. Но даже этого касания хватило, чтобы снова кончить, сжимая член в кулаке.

А через несколько часов я снова взял его. Уже решительнее.

Я щедро смазал себя и без прелюдий направил фалос внутрь. Резина гнулась, упиралась, не хотела входить. Я помог рукой — и он медленно вошёл, расширяя меня до предела.

Боль была сильной. Член обмяк, из него потекла прозрачная смазка. Я замер, терпел, ждал, пока тело привыкнет. Через минуту боль стихла. Я осторожно двинул фалосом — он почти полностью скрылся во мне.

Я замер, прислушиваясь к ощущениям. Заполненность, глубина, инородное тепло внутри. Потом я двинул его назад, чувствуя пустоту, — и он выскользнул. Анус сжался, и меня накрыло волной возбуждения.

Я снова ввёл его. Снова боль, но теперь я уже знал, как с ней быть: замереть, подышать, подождать. И снова двигаться. Внутри меня он что-то задевал — и смазка точками вытекала наружу, вызывая сладкие спазмы в животе.

Я схватил себя левой рукой, продолжая трахаться правой, и кончил. Сильно, хаотично, заливая всё вокруг.

Фалос, оставленный без присмотра, пытался выскользнуть. Но я лежал, не в силах пошевелиться. За окном уже стемнело. Я уснул — мокрый, опустошённый, но абсолютно удовлетворённый.

Утром я проснулся и первым делом нашарил фалос. Он лежал рядом. Всё тело было липким от засохшей спермы.

Попа слегка болела. Но это не беспокоило. Наоборот, это возбуждало, напоминало о том, что я сделал.

Мне срочно нужен был душ.

Я встал, посмотрел на себя в зеркало и понял: я выгляжу не лучше тех мужчин, которых сам же и боялся. Небритое тело, неопрятность... Поэтому я выбрился. Всё. Полностью. Благо карантин продлили, и никто не заметит.

Чистое, гладкое тело ощущалось по-новому. И возбуждение снова нахлынуло.

Я прошёл в спальню, прикрепил фалос на присоску к косяку и щедро смазал его. Потом сел на кровать и надел тонкие чёрные чулки на подвязках. Кружево скользнуло по гладкой коже, обхватило бёдра. Я провёл пальцами по резинке — и член дёрнулся, наливаясь кровью.

Следом — кружевные трусики. Розовые, почти невесомые. Они едва прикрывали мою промежность, оставляя член полускрытым, дразнящим. Я надел их, чувствуя, как ткань касается ануса, как кружево трётся о ягодицы.

Я встал перед косяком — в чулках, в трусиках, на каблуках. Гладкое тело, женское бельё, мужской член, выбивающийся из кружева. Это было неправильно, стыдно — и невероятно возбуждающе.

Я встал на четвереньки. Попа без волос — всё ощущается иначе. Пальцы легко скользили по анусу, смазывая его, проникая внутрь, подготавливая. Фалос висел на косяке, чуть понурив розовую головку.

Я придвинулся к нему задом. Резина коснулась ануса — прохладно, упруго. Я качнулся назад, чувствуя, как головка входит, раздвигает мышцы. Легкая боль, потом — сопротивление, и вот он уже внутри, на несколько сантиметров. Я замер, привыкая.

В зеркале я видел себя — чулки, трусики, изогнутая спина. Я выглядел как женщина, которая сама себя трахает. И это было так горячо, что член встал, ударив по животу.

Я начал двигаться. Медленно, наслаждаясь каждым моментом. Фалос входил и выходил, касаясь простаты, вызывая электрические разряды по всему телу. Я закрыл глаза и представил, что это не резина. Что это — настоящий член. Что я отдаюсь мужчине. Кому угодно.

И в тот момент мне казалось, что я могу любому. Любому, кто войдёт.

Я почувствовал сквозняк. Открыл глаза — и увидел, что дверь приоткрылась. В щель смотрел соседский парень, лет двадцать. В шортах, с оттопыренным членом. Испуганный, возбуждённый, застывший.

Наши взгляды встретились.

Я не испугался. Я остановился, чувствуя, как фалос пульсирует внутри меня, и спросил:

— Хочешь?

Он зашёл. Запер дверь. Не говоря ни слова, снял шорты и футболку. Подошёл ко мне — голый, чуть полноватый, с членом средней величины, стоящим колом.

Я вышел из фалоса. Снял трусики, оставив только чулки. Встал раком посреди кровати, выгнул спину и сказал:

— Давай.

Он вошёл резко. На всю длину. Сразу. Без нежности, без подготовки. Его интересовал только секс. Он схватил меня за бёдра и начал трахать — быстро, жёстко, ритмично.

Я чувствовал, как его член буравит меня, касается простаты. Каждый толчок отдавался в теле электрической дрожью. Я кончал, не касаясь себя — просто от его движений, от запаха его кожи, от его дыхания.

Он кончил через минуту. Шумно, глубоко, вогнав член по самые яйца. Я чувствовал, как он пульсирует внутри меня, как последние капли вытекают в меня.

Он вынул член, оделся и вышел, не сказав ни слова.

Я лежал на мокрых простынях, в одних чулках, чувствуя, как сперма вытекает из меня. Стыдно было. Позорно. Я закрыл дверь, пошёл в душ, включил воду и стоял под ней, глядя в одну точку.

«Что я наделал?.. Зачем?.. Всё. Хватит».

Я вытерся, надел халат и сел смотреть сериал.

Но через два часа я снова стоял в коридоре и смотрел в глазок, высматривая его.