Дисклеймер: История выдумана, все совпадения случайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

23 июля, четверг. Утро. Дом

Завтрак накрывали на кухне — Ольга, как всегда, хлопотала у плиты, Александр разливал чай. Солнце заливало кухню ярким утренним светом, но за столом царило странное, тревожное настроение. Одно место пустовало.

— Диана опять не вышла? — спросил Александр, ставя чайник на стол.

— Она заперлась у себя, — ответила Алиса, ковыряя ложкой омлет. — Второй день уже. Музыку включила и не выходит. Я вчера стучалась — она не открыла.

Ольга нахмурилась и бросила быстрый взгляд на мужа. Она знала, что у Дианы бывают периоды, когда та уходит в себя, но такое случалось не часто и не на пустом месте.

— Может, случилось что? — тихо спросила она. — Вы не ссорились?

— Нет, — Алиса пожала плечами. — Я не ссорилась. А с Ингой... ну, Инга сейчас много работает, у неё какой-то крупный заказ намечается, она, наверное, просто занята. Может, Дин скучает?

— Может, — задумчиво протянул Александр, но тревога в его глазах не исчезла.

Алиса, пытаясь сменить тему и разрядить обстановку, повернулась к отцу:

— Пап, а мы в эти выходные на природу едем? Наша ежегодноиюльская поездка! Шашлыки, озеро, всё такое. Слушай... — она замялась на секунду, — а можно Ингу с собой взять? Раз Алёшка у бабушки, то одно место в машине свободно.

Александр на секунду задумался. Инга девушка его дочери. Не член семьи, но близкий и важный для неё человек. Причём для обеих дочерей — Инга с Алисой лучшие подруги. Он медленно кивнул.

— Если родители её отпустят — пусть едет. Мы будем только рады. Она почти часть семьи.

— Спасибо, пап! — Алиса просияла. — Я ей напишу!

Ольга улыбнулась, но её улыбка была чуть натянутой. Она снова посмотрела на пустой стул и тихо вздохнула. Материнское сердце чувствовало — что-то не так.

После завтрака Александр уехал в кондитерскую, Ольга — в школу. Алиса осталась одна в опустевшем доме. Она подошла к двери Дианы и тихо постучала.

— Дин?.. Ты там как?.. Может, откроешь?..

Тишина. Только приглушённая музыка из-за двери — что-то инструментальное, грустное, с тягучими скрипичными партиями.

— Дин, пожалуйста... Скажи хоть слово...

Ответа не было. Алиса постояла ещё минуту, прижавшись лбом к двери, чувствуя, как себя беспомощной. Она не знала, что делать. Не знала, как помочь. Поэтому просто сползла по стене и села на пол, слушая музыку, которая доносилась из комнаты сестры.

— --

В то же время. Комната Дианы

Диана сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Она была здесь уже второй день. Шторы задёрнуты наглухо, дверь заперта. Сначала она просто не хотела никого видеть. Теперь — не могла.

Тело казалось пустым мешком, который просто бросили на ковёр. Ноги гудели ватной, невесомой тяжестью. Во рту был горький, металлический привкус — от голода и нервного перенапряжения. Кожа на спине покрылась холодным потом, хотя в комнате было душно. Когда она переводила взгляд с тёмного потолка на колени, перед глазами на секунду всплывали серые «звёзды», которые медленно таяли, оставляя за собой мутную пелену.

Она не спала. Или спала, но не помнила этого. Время текло вязко, как патока, и она потеряла ему счёт. Музыка играла по кругу — одни и те же треки, одни и те же ноты, — и сквозь эту музыку она начинала слышать голоса.

Сначала это был просто шёпот. Тихий, неразборчивый, как будто кто-то говорил в соседней комнате. Она не обращала внимания. Но постепенно шёпот становился громче, отчётливее, и вскоре она уже не могла отличить его от собственных мыслей.

«Это ты во всём виновата. Ты всегда всё портишь. Эгоистка».

Это были не просто слова. Это был её собственный голос, но искажённый, чужой, полный ненависти и презрения. Он звучал внутри черепа, отражался от стенок, пульсировал в такт сердцебиению. Он проникал во все уголки сознания и сводил её с ума.

А потом начались зрительные галлюцинации. Сначала ей показалось, что узор на обоях начал медленно вращаться. Она моргнула — движение прекратилось. Но тут же, краем глаза, она поймала тень, движение. В зеркале на стене ей почудилась чья-то фигура. Рядом с ней, в отражении, на мгновение мелькнул кто-то — размытый силуэт, который исчез, как только она резко повернулась. В комнате никого не было. Только она, темнота и музыка.

Внезапно музыка прервалась и в этой оглушающей тишине она отчётливо расслышала шипение. Тихое, змеиное. Будто кто-то шепчет ей на ухо: «Мерзкая дрянь! Тварь! Предательница!»

Диана вздрогнула. Сердце забилось часто-часто. Она вжалась спиной в кровать, вцепилась пальцами в ковёр и зажмурилась. Музыка снова запустилась — те же скрипки, то же фортепиано, — но теперь ей казалось, что сквозь мелодию она слышит своё собственное имя. Голос звал её. Тихо, настойчиво. И в этом зове было столько ненависти! «Ди-а-на. Ди-а-на».

— Заткнись, — прошептала она. Губы едва шевелились. — Заткнись, заткнись, заткнись...

Но голос становился всё громче.

«Ты разбила её сердце. Ты токсична. Ты — раковая опухоль в её жизни. Просто перестань дышать — и она вздохнёт свободнее».

Она всматривалась в полумрак. Плотные шторы не пропускали солнечный свет, но глаза уже привыкли к темноте, и теперь она видела то, чего не должно было быть. Ей казалось, что тень от шкафа, раньше казавшаяся просто геометрической фигурой, вдруг обрела очертания. Это был силуэт — женский, с короткими, как у Инги, волосами и такой же худой. Силуэт неподвижно стоял в углу и смотрел прямо на неё.

Это галлюцинация? Или это правда она? Её истощённый, измученный бессонницей и голодом мозг играл с ней злые шутки. Но страх — животный, первобытный — сковал тело ледяными тисками. Она не могла отвести взгляд от тени.

«Может, это она пришла за тобой? — прошелестел голос. — Чтобы лично сказать тебе, какая ты ничтожная. Чтобы ты увидела её глаза и поняла — всё кончено».

Диана вцепилась в колени и начала раскачиваться взад-вперёд. Это было единственное движение, которое она ещё могла контролировать. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Она пыталась успокоить внутренний крик этим ритмом, но становилось только хуже. В ушах звенело, голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Ей казалось, что стены сдвигаются, что потолок опускается ниже, что воздух в комнате становится густым и вязким, как кисель.

Она сделала музыку громче. На максимум. Скрипки взвыли, заполняя комнату, заглушая голос. Но он пробивался даже сквозь эту звуковую стену, как вода сквозь трещины в плотине, медленно разрушая её. Дрожащими губами она тихо повторяла одну и ту же фразу: «Я всё испортила. Я во всём виновата. Я ничтожество».

Она задыхаюсь, но не могла встать. Не могла открыть окно. Её держал на месте невидимый груз вины и паралич от истощения. Час за часом она просто сидела на полу, разглядывая, как узор на обоях снова начинает вращаться, ожидая, что сейчас он превратится во врата в другую реальность и оттуда на неё хлынет всё то, чего она так боялась.

Все её страхи, весь ужас этой ситуации... Все это, происходещее вокруг, окажется... Чем? Правдой? Иллюзией? Кошмарным сном? Самое страшное, что она не знала, боится ли она того, что это окажется правдой, или того, что это окажется всего лишь игрой её больного воображения. Потому что если это иллюзия — значит, она сходит с ума. А если реальность — значит, она навсегда потеряла Ингу. И оба варианта были одинаково невыносимы...

— --

23 июля, четверг. Пиццерия «Огненная печь»

Инга стояла перед стеной и понимала, что дракон почти готов.

Два дня маниакальной работы, бессонная ночь, десятки исправленных ошибок — и вот он, её зверь, смотрел на неё со стены. Злой, хищный, почти живой. Чешуя переливалась в свете ламп оттенками тёмной зелени и синевы, когти блестели, а в узких глазах с вертикальными зрачками горел холодный, яростный огонь. Пламя, вырывавшееся из пасти, казалось, вот-вот опалит всё вокруг — такое же рваное, хаотичное, с тёмными прожилками, которые Инга добавила вчера ночью, когда внутри неё самой бушевал пожар.

Сегодня она пришла рано — нужно было исправить последние огрехи, подчистить контуры, добавить несколько завершающих штрихов. Завтра приедет Роман Аркадьевич, и от его решения будет зависеть её получит ли она контракт на оформление всей пиццерии или останется ни с чем. Поэтому сейчас, орудуя тонкой кистью, она запретила себе думать о чём-либо, кроме работы.

Она подправила край крыла — там, где вчера дрогнула рука и линия вышла неровной. Теперь контур был идеальным. Подчистила чешую на шее — несколько чешуек смазались, когда она, уставшая, задевала стену локтем. Легкие штрихи делающие картину ещё лучше. Отошла на несколько шагов, оценивая результат.

Дракон был хорош. Даже лучше, чем она ожидала. От него веяло силой и яростью, но не бессмысленной злобой, а холодной, сдержанной мощью, которая заставляет замереть и не двигаться. Он не нападал — он предупреждал. И где-то в глубине его глаз, среди отблесков пламени, было что-то ещё — боль от потери. Он как будто бы мстил всему миру за то, что ты него отняли что-то ценное.

«Как у меня», — мелькнула мысль, но Инга тут же отогнала её.

Работа не была закончена. Она прошлась по всему дракону, выискивая малейшие недочёты. Вот здесь тень легла не так — поправила. Вот здесь блик на когте нужно усилить — добавила каплю белой краски. Вот здесь, в пламени, слишком резкий переход от оранжевого к красному — смягчила, растерев границу сухой кистью. Дракон оживал под её руками, и вместе с ним в душе Инги постепенно воцарялся покой.

Но когда работа пошла на автомате, мысли, которые она так старательно гнала, начали просачиваться обратно. Диана. Её лицо когда Инга развернулась и ушла. Её слова: «Я не из ревности! Я из страха!» Инга вспомнила это — и внутри снова что-то сжалось.

«Я не буду ей звонить! — сказала она себе. — Пока что...».

Во-первых, она всё ещё не простила Диану. Не до конца. Да, та объяснила, почему. Да, это было не из ревности. Но сам факт оставался фактом: Диана следила за ней. Без спроса. Без предупреждения. И это было... Неприятно.

Во-вторых, Инга хотела сначала закончить дело. Дракон должен быть готов, Роман Аркадьевич должен принять решение, и только потом, на выходных, когда они будут с Дианой лицом к лицу, можно будет устроить «разбор полётов». Объясниться. Помириться. А она очень хотела помириться.

И в-третьих — и это было самое трудное, — ей было стыдно.

Ночью, лёжа без сна после многочасовой работы, она много думала. О ссоре. О том, что Диана сделала. И о том, почему она сама так резко отреагировала. Она пыталась быть честной с собой, и то, до чего она докопалась, ей очень не понравилось.

Настоящая причина её обиды была вовсе не в том, что Диана следила за ней. Настоящая причина была в том, КАК Диана это сделала.

Она поставила в телефон Инги приложение для родительского контроля за детьми — Инга узнала его, потому что видела рекламу. Оно позволяло отслеживать перемещения ребёнка по городу, видеть, где он находится в любой момент. Диана, видимо, установила его, когда Инга оставила телефон без присмотра — может быть, когда ходила в душ, может быть, когда спала. Диана просто взяла чужую вещь и сделала то, что считала нужным.

И вот тут крылась настоящая боль.

У Инги никогда не было ничего своего. В детстве все вещи, которые ей «покупали», на самом деле ей не принадлежали. Ей как бы давали их взаймы — с условием, что она должна быть благодарной, что она не заслужила, что в любой момент это могут отобрать. Даже одежда была не её — ей просто разрешали её носить. Единственным исключением были подарки Алисы, но и те мать могла отобрать в любой момент, просто потому что у неё было плохое настроение.

Когда Инга была маленькой, все её попытки отстоять своё — детское, инстинктивное «Это моё!» — жёстко пресекались. Её наказывали за жадность. Её стыдили за то, что она не хочет делиться. Ей внушали, что она не имеет права собственности, потому что она — никто, нахлебница, и всё, что у неё есть, дано ей из милости.

И только сейчас, когда ей было почти семнадцать, у неё начало формироваться это чувство — «моё». Мои деньги. Мои картины. Мой телефон. Моё личное пространство. Мои границы. Она заработала всё это сама, и она имела на это право. И она только-только начала учиться это право ощущать.

И Диана помогала ей в этом. Они с Алисой помогали ей формировать это чувство. Учили её что иметь что-то сво — это нормально. Что она имеет на это право.

А потом Диана взяла её телефон. ЕЁ телефон, ЕЁ вещь! Мало того — она без спроса установила в него приложение. Как будто Инга была ребёнком, за которым нужно следить. Как будто она отменила права на свои собственные границы, потому что ей так было нужно. Как будто всё, что у неё было, снова ей не принадлежало.

Инга понимала, что её реакция была чрезмерной. Что Диана сделала это не со зла, а из страха. Что она волновалась, что после того ночного кошмара она действительно не находила себе места. Но понимать умом и чувствовать сердцем — разные вещи. Сердце помнило тот детский ужас, когда у тебя отнимают игрушку просто потому, что ты не заслужил её иметь. Помнило ту ярость и то унижение, когда ты кричишь «Это моё!», а тебя наказывают за жадность. Помнило ту обиду, которая жнла изнутри, потому что ты — никто, и у тебя нет права даже на собственные чувства.

И теперь ей было стыдно. Не за то, что она «жадная», а за то, что она не смогла объяснить это Диане. Что она просто развернулась и ушла, вместо того чтобы сказать: «Ты нарушила мои границы. Ты взяла мою вещь без спроса. И это причинило мне боль — не потому что ты следила, а потому что ты сделала это ТАК».

«Я должна была ей это сказать, — подумала Инга, накладывая последний мазок. — Объяснить. А я просто ушла. Я сделаю это! Когда мы останемся вдвоём. Я объясню ей. И, наверное, попрошу прощения. Потому что она не заслужила такого обращения. Она просто... она просто любит меня. И боится за меня. А я... я всё ещё учусь. Быть взрослой. Иметь свои вещи. И ни перед кем за это не оправдываться».

Дракон смотрел на неё со стены. Его глаза, только что холодные и яростные, теперь, в законченной работе, казались... понимающими. Все таки она слишком много вложила личного в эту работу. Инга отложила кисть, отступила на пару шагов и в последний раз оглядела работу.

— Завтра, — сказала она дракону. — Завтра всё решится. И с контрактом, и с Дианой. А пока — ты готов.

Дракон не ответил. Но Инге показалось, что он чуть прищурился — одобрительно. Нет конечно, это игра её воображения, но, наверное, хороший знак. Она выключила свет в пиццерии, заперла дверь и вышла на улицу. Вечер был тёплым и тихим. Где-то вдалеке играла музыка, пахло летом и нагретым асфальтом. Инга постояла минуту, глядя на звёзды, и вдруг почувствовала, что внутри неё что-то изменилось. Она всё ещё боялась. Она всё ещё не была уверена, что Диана её поймёт. Но теперь она хотя бы знала, что сказать. А это уже было немало.

— --

24 июля, пятница. Дом, комната Дианы

Она очнулась от того, что её тело пронзила острая, режущая боль. Рука, на которой она лежала, затекла и онемела до такой степени, что ощущалась чужой. С трудом, превозмогая слабость, она перекатилась на спину и замерла, тяжело дыша. Потолок над ней вращался — медленно, как карусель, которую забыли выключить. Она зажмурилась, но это не помогло: мир завращался ещё быстрее, а к горлу подкатила тошнота. В ушах стоял непрекращающийся звон.

Она не помнила, как отключилась. Просто тело больше не могло выносить бодрствование и взялосвоё. Сон (или обморок) не принёс облегчения. Наверное все таки сон, потому что ей все же что-то снилось. Что-то тяжёлое, давящее. Но стоило открыть глаза, как все образы рассыпались, оставив после себя только липкий, холодный страх.

Сколько она здесь? Третий день? Четвёртый? Время перестало существовать. Была только эта комната, темнота, музыка, которая играла по кругу, и голос — её собственный, но чужой, ненавидящий, — который теперь звучал почти непрерывно.

«Сдохни, — шептал он. — Сдохни, и всё закончится. Без тебя ей будет лучше. Без твоего контроля она вздохнёт свободнее. Ты ей не нужна. Никому не нужна. Просто перестань дышать — и мир станет чище».

Диана попыталась встать. Мир качнулся. Эти проклятые обои, которые она разглядывала последние несколько часов, вдруг пошли волнами, превращаясь в водоворот. Она попыталась отвести взгляд, чтобы остановить это вращение, но комната начала вращаться ещё сильнее. Вновь накатила тошнота. Тело не слушалось. Руки дрожали, колени подгибались. Она попыталась встать, но мышцы просто отказались слушаться, истощённые до нуля.

«Я не могу умереть, — подумала она. — Мама... Алиса... Они не переживут. Мама сойдёт с ума. Алиса... Алиса будет винить себя. И Инга... Инга решит, что это из-за неё. А это не из-за неё. Это из-за меня. Из-за моей тупой, эгоистичной, удушающей заботы».

Голос в голове взвыл: «Инга?! Ты правда думаешь, что ей есть до тебя дело?! Она не позвонила! Ни разу! Ты ей безразлична!»

— Заткнись, — прошептала Диана. Губы едва шевелились. Язык прилипал к пересохшему нёбу. — Заткнись...

Но голос не замолкал. Он нашёптывал, нашёптывал, нашёптывал — бесконечный поток яда, который разъедал последние остатки воли. И вместе с ним вернулись галлюцинации. Тени в углах комнаты шевелились, принимая очертания людей. Кто-то стоял у двери — тёмный силуэт с длинными, как у матери, волосами, — и смотрел на неё. Диана знала, что это иллюзия. Но от этого было не легче.

Она снова попыталась встать. Это была последняя ясная мысль. Дальше — только борьба. Мучительная, медленная борьба с самой собой. Она заставила себя перевернуться на живот. Потом встать на четвереньки. Потом, цепляясь за кровать, подняться на ноги. Колени дрожали, перед глазами всё плыло, но она держалась. Она сделала шаг, потом ещё.

«Я не могу так с ними поступить. Я должна... я должна дойти...»

Замок на двери не поддавался непослушным пальцам. Собрав волю в кулак и последние оставшиеся силы, она открыла его, толкнула дверь и... Музыка исказилась в жуткий, низкий гул. Последнее, что она услышала перед тем, как тело перестало её держать, был этот нарастающий звук, похожий на гул огромного трансформатора. А потом гравитация взяла своё. Это не было красивое кинематографичное падение. Её просто сложило, как тряпичную куклу, ноги подкосились, и она тяжело рухнула грудью вперёд.

Удар пришёлся на плечо. Раздался глухой стук. Свет вокруг вдруг стал болезненно ярким, а потом взорвался чёрной рябью. Следом наступила пустота.

Это была не та глубокая, ночная дрема, в которую она проваливалась после изнурительных спаррингов в зале. Это была абсолютная, стерильная чернота. В ней не было ни снов, ни боли, ни даже чувства голода. Только полное отсутствие существования. Мозг, загнанный в угол голодной комой, просто щёлкнул выключателем, оставив лишь базовую физиологию поддерживать сердцебиение.

— --

Алиса услышала грохот. Она сидела в гостиной, листая ленту в телефоне, когда сверху донёсся звук — глухой, тяжёлый, как будто упало что-то большое. Она вскочила и бросилась наверх.

Дверь в комнату сестры была открыта, а сама она валялась на пороге.

Диана лежала на полу, едва дыша, неестественно подвернув плечо. Бледная, исхудавшая, с заострившимися чертами лица. Губы пересохли и потрескались. Под глазами залегли тёмные круги. Она не шевелилась.

— ДИАНА! — Алиса закричала так громко, что у самой зазвенело в ушах.

Она упала на колени рядом с сестрой, схватила её за плечи, потрясла. Диана не реагировала. Алиса прижала пальцы к её шее — пульс был, слабый, но был.

— Мама! — закричала Алиса. — МАМА!

Ольга прибежала через несколько секунд. Увидела Диану на полу, побледнела, но не запаниковала — учительская выдержка взяла своё. Она опустилась рядом, проверила пульс, подняла веки Дианы, оценила состояние.

— Вызывай скорую. Быстро.

Алиса дрожащими пальцами набрала номер. Дальнейшее она помнила смутно: врачи, вопросы, носилки, мигалка. Диану увозили в больницу. Ольга поехала с ней, оставив Алису дома — «Присмотри за домом! Позвони папе!».

Алиса позвонила отцу, дрожащим голосом все ему рассказала. Потом упала на диван и сидела, обхватив колени руками, и пытаясь унять дрожь. Потом вспомнила. Инга. Она должна позвонить Инге.

Она набрала номер. Гудки. Сброс.

— Да что ж ты... — прошептала Алиса и набрала снова.

Сброс.

Третий раз. Сброс.

На четвёртый раз трубку наконец сняли.

— --

24 июля, пятница. Пиццерия «Огненная печь»

Инга стояла перед стеной и ждала. Сердце бешено колотилось от волнения, а ладони вспотели так, что она то и дело вытирала их о джинсы. Дракон, ещё вчера казавшийся ей идеальным, сейчас выглядел чужим и незнакомым. Она замечала только недостатки — вот здесь чешуйка легла неровно, здесь тень недостаточно глубокая, а здесь переход цвета слишком резкий. «Надо было ещё день поработать, — стучало в голове. — Надо было...»

Дверь открылась, и вошёл Роман Аркадьевич. Высокий, седовласый, в неизменном костюме, который совершенно не вязался с ремонтной пылью. Он поздоровался, остановился перед стеной и долго молчал. Инга затаила дыхание, чувствуя, как время растягивается, словно резина.

— Впечатляет, — произнёс он наконец. — Серьёзно впечатляет. Меньше чем за неделю! Я ожидал чего-то... Попроще. А это... У вас талант, Инга.

Она выдохнула. Но он ещё не закончил.

— Однако, — он чуть прищурился, разглядывая дракона, — для пиццерии он слишком... злой. Слишком хищный. У нас семейное заведение, дети приходят. А этот дракон, — он усмехнулся, — он скорее для фильма ужасов. Понимаете?

Инга понимала. Она сама чувствовала это — дракон вышел злым, потому что она сама была злой. Злой на Диану, злой на себя, злой на весь мир. Но признаваться в этом заказчику она, конечно, не стала.

— Я могу переделать, — сказала она. — Сделать его... более дружелюбным.

— Вот и отлично. А это что за чудо? — Он указал в дальний угол стены, где сидели маленькие мультяшные дракончики, которых Инга рисовала в первый день, просто чтобы попробовать, как краска ложится на штукатурку. Смешные, с круглыми пузиками и дурацикими мордочками. Они дышали огнём на кусочек пиццы, строили рожицы и просто кривлялись.

— Это... это я просто пробовала, — смутилась Инга. — Разминалась.

— Разминались, — повторил Роман Аркадьевич и подошёл ближе. Он долго рассматривал дракончика, и на его губах появилась улыбка — первая за всё время их знакомства. — А ведь это то, что нам нужно. Слушайте, Инга. Вы можете нарисовать такого же на бумаге? С разными эмоциями, в разных ракурсах? Я хочу взять его маскотом пиццерии.

Инга уставилась на него.

— Маскотом? Этого? Но он же... он просто набросок!

— Набросок, — кивнул Роман Аркадьевич. — Но живой. В нём есть характер. Представьте: «Огненная печь» — и такой дракончик, который греет пиццу. Это запоминается. Это то, что нужно. Я готов купить у вас права на этого персонажа и оплатить разработку — отдельно от основного заказа. Ну и основной заказ, разумеется, ваш. Если вы готовы подписать контракт прямо сейчас.

Он положил на стол папку с документами. Инга смотрела на неё, не в силах поверить. Контракт. Настоящий. На оформление всей пиццерии. Она смогла! Она получила этот заказ! Её первый настоящий заказ! Да, в «Фазан» она тоже рисовала на заказ, но там была устная договоренность и зарплата в конверте. А сейчас... Контракт заключенный на бумаге! Все официально! Она потянулась за ручкой.

И в этот момент зазвонил телефон.

Инга бросила взгляд на экран. Алиса. Она сбросила звонок, перезвонит позже, и взялась за ручку. Телефон зазвонил снова. Снова Алиса. Инга сбросила. Через секунду — снова звонок.

— Простите, — пробормотала она Роману Аркадьевичу, — это, наверное, что-то срочное...

Она взяла трубку.

— Алис, у тебя что-то срочное? Можешь перезвонить минут через двадцать?

В трубке повисла тишина. А потом голос Алисы — какой-то чужой, сдавленный, дрожащий:

— Диана в реанимации.

Мир остановился.

Инга перестала слышать. Перестала дышать. Три слова, которые произнесла Алиса, прозвучали как приговор. Как выстрел. И бездна вдруг разверзлась под ногами.

«Диана в реанимации».

Она не поняла. Не захотела понять. В первую секунду ей показалось, что она ослышалась. Что это какая-то дурацкая шутка. Что Алиса сейчас скажет: «Да ладно, я прикалываюсь». Но Алиса молчала, и в трубке слышалось только её прерывистое дыхание.

— Что... — голос Инги сорвался. — Что ты сказала?

Алиса что-то говорила — быстро, сбивчиво, — но Инга почти не слышала слов. Только обрывки: «...не выходила из комнаты...», «...три дня...», «...скорая...», «...реанимация...». Мир кружился вокруг неё, как карусель, которую забыли выключить. Стены пиццерии поплыли. Её дракон на стене расплылся в цветное пятно.

— В какую больницу? — перебила она. Голос был чужим, хриплым. — Алиса, в какую больницу?!

Алиса назвала адрес. Инга сбросила звонок и уставилась в одну точку. Телефон дрожал в её руке. Или это у неё дрожали руки? Она не могла понять.

— Инга? — голос Романа Аркадьевича донёсся словно сквозь вату. — Что-то случилось?

Она подняла на него глаза. Вспомнила, где находится. Вспомнила про контракт, про дракона, про маскота. Всё это вдруг стало таким мелким, таким неважным.

— Мою... — она запнулась. — Мою лучшую подругу увезли в больницу. В тяжёлом состоянии. Я... я должна ехать. Простите. Я подпишу всё потом. Я обещаю. Я...

Она не могла говорить. Слова застревали в горле.

Роман Аркадьевич нахмурился. Он явно был недоволен — деловая встреча, контракт, всё пошло не по плану. Но, посмотрев на Ингу — на её побелевшее лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные ужаса, — он смягчился.

— Я отвезу вас, — сказал он. — Где находится больница?

— Я... я не знаю точно... мне сказали адрес...

— Диктуйте. Поехали.

В машине Инга сидела, вцепившись в телефон, и смотрела в одну точку. Она не плакала. Внутри была только пустота и страх. А ещ внутренний голос, который она не могла заткнуть.

«Это из-за меня. Это всё из-за меня. Она сидела там одна три дня. Три дня! А я... я рисовала своего чёртового дракона. Я не звонила. Я обижалась. Я дура. Какая же я дура!»

Она вспомнила их последний разговор. Лицо Дианы, её отчаянные слова: «Я не из ревности! Я из страха!» И сво холодное молчание. Она просто развернулась и ушла. Не сказав ничего, не став слушать. Даже не оглянувшись. Она тогда чувствовала себя правой. Она отстаивала свои границы. А теперь... теперь всё это казалось такой чушью. Такой мелочью. Такой ничтожной, глупой, эгоистичной обидой.

«Да пусть она мне камеру хоть на лоб повесит, если ей так спокойней! — мысленно кричала она. — И GPS-трекер на шею! И в телефоне хоть каждый час копается! Да пусть что угодно делает, лишь бы... лишь бы...»

Она не могла закончить эту мысль. Потому что звучала она слишком страшно: «Лишь бы она была жива!».

Она вспомнила, как Диана держала её ночью, когда ей снился кошмар. Как шептала: «Ты не одна». Как обнимала её, убаюкивала, целовала в затылок. Как плакала в парной аквапарка, признаваясь в любви. Как смотрела на неё — всегда, каждую минуту, — с такой нежностью, что у Инги перехватывало дыхание. А она оставила её одну! Одну в темноте! Не звонила и даже не писала ей! Она обиделась на Диану за то, что та слишком сильно о ней заботилась. Слишком сильно боялась её потерять. Дура!!!

«Я идиотка! Дура!! Абсолютная, тупая дура!!! Если она... если с ней...»

Она не стала додумывать эту мысль. Просто закрыла глаза и просто заплакала. Тихо, горько...

— --

Пробуждение

Сознание возвращалось не постепенно, а резким, болезненным рывком.

Первым её ударил запах. Резкий, холодный и стерильный — смесь спирта и хлорки. Он обжёг ноздри, вырывая её из небытия не хуже нашатыря. Она сделала инстинктивный глубокий вдох, и тут же поплатились за это — горло перехватило спазмом, и вдох сорвался в сдавленный, сиплый хрип.

Она попыталась пошевелиться. И в этот момент к ней пришло первое чувство — парализующий, тотальный страх собственного бессилия.

Ещё недавно, во время разминки, она без труда выбрасывала махи ногами выше головы, а её корпус был стальным каркасом, способным держать удар. Сейчас же она не могла даже шевельнуться. Лежала как тряпичная кукла, набирая ватой. Она открыла глаза — ослепительный, ядовито-белый свет больничных ламп ударил по сетчатке. Пришлось зажмуриться и застонать. Губы потрескались, во рту стояла горечь желудочной кислоты, кажется её недавно вырвало.

Вокруг стоял тихий, методичный звук: бип... бип... бип... Кардиомонитор.

Она заставила себя снова открыть глаза и медленно, с трудом перевела взгляд вниз, на свои руки. Они лежали поверх грубой больничной простыни, бледные и обескровленные. В локтевом сгибе белела медицинская лента, фиксирующая капельницу, по которой в её обессиленный организм медленно вливался раствор глюкозы. Её кулаки, обычно покрытые плотными мозолями и сбитыми костяшками от работы на мешках, сейчас выглядели бледными, детскими и абсолютно беспомощными.

Она попыталась сжать кулак. Ничего. Пальцы слегка дрогнули, но не сжались.

И тогда, вместе с физическим оцепенением, на неё, как железобетонная плита, обрушилась память. Ссора. Холодное и отстраненное лицо Инги. Чужой, обжигающий злостью взгляд. И удаляющаяся спина такого родного, но в тот момент совершенно чужого человека. Её собственные слезы. Несколько дней в четырёх стенах, совершенно потерянной, потерявшей все. Самобичевание, галлюцинации (или нет?) и отвращение к себе.

На Диану накатила волна стыда. Стыда за собственную слабость, за свою никчемность, за то что сдалась как последняя слабаки. И этот стыд был страшнее любого нокаута. Ощущение собственной ничтожности обожгло её так, что она, забыв о капельнице, резко дёрнулась, захотев сесть, чтобы вырваться отсюда, сбежать, спрятаться.

Но тренированное, сильное тело предало её. Вместо мощного рывка она лишь судорожно приподняла плечи, а монитор тревожно запищал, отмечая скачок пульса. Мышцы ног свело острой судорогой, и она с глухим стоном рухнула обратно на подушку. Дана проиграла не сопернице, не на ринге — она проиграла самой себе! Слёзы бессилия, горькие, желчь, обожгли щёки.

— Очнулась! — раздался ровный голос медсестры откуда-то сбоку. — Лежи, я позову врача.

Шаги, быстрые, деловитые, удалились по коридору. Диана лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как её тело сковывает бессилие. Она не могла пошевелиться. Не могла ничего сказать. Горло сжимал спазм, а язык казался чужим, сухим, неповоротливым.

Через несколько минут в палату вошли двое: пожилой врач с усталыми глазами и молодая медсестра, которая держала в руках планшет. Врач проверил показатели монитора, посветил Диане в глаза фонариком, попросил сжать пальцы — она попыталась, и на этот раз пальцы дрогнули чуть сильнее. Врач удовлетворённо кивнул и сделал пометку в карте.

— Позовите мать? — попросил он медсестру, и та, кивнув, вышла. Через минуту она вернулась сОльгой.

Диана увидела мать и снова зажмурилась — на этот раз не от света, а от новой волны стыда. Ольга выглядела постаревшей на несколько лет. Под глазами залегли тени, обычно аккуратно уложенные волосы были растрепаны, губы сжаты в тонкую линию. Но она не плакала. Она села на стул рядом с кроватью, взяла Диану за руку — осторожно, чтобы не задеть капельницу, — и несколько секунд просто молчала.

— Мам... — прошептала Диана. Голос был чужим, сиплым. — Прости...

— Тихо, — Ольга погладила её по голове, как в детстве. — Не сейчас. Ты жива — это главное. Всё остальное потом.

Диана сглотнула. Во рту было сухо и горько.

— Прости... — выдавила она. — Я...

— Все хорошо, — Ольга ободряюще улыбнулась, но улыбка вышла грустной, встревоженной. — Вс хорошо, дорогая.

— Мамочка... — Диана вновь заплакала. — Я дура... Инга...

— Она здесь, — тихо сказала Ольга. — В коридоре. Врачи не пускают — не родственница. Но она здесь. Она приехала, как только узнала.

Диана закрыла глаза. Слёзы текли по щекам. Она не знала, что чувствует. Облегчение? Страх? Стыд? Всё вместе, смешанное в тугой, горячий ком где-то в груди.

Инга приехала. Она здесь. Она ждёт в коридоре.

«Значит, я ей не безразлична. Значит, она...»

Она не смогла додумать эту мысль. Но от неё стало чуть теплее.

Врач, который всё это время стоял в стороне, деликатно кашлянул.

— Я понимаю, что момент не самый подходящий, но мне нужно сообщить вам план лечения и восстановления, — сказал он, глядя то на Диану, то на Ольгу. — Это важно. От этого будет зависеть, как быстро ваша дочь вернётся к нормальной жизни.

Ольга выпрямилась, не отпуская руки Дианы. Диана смотрела на врача и пыталась сосредоточиться, хотя мысли всё ещё путались, а перед глазами плыли цветные пятна.

— Во-первых, — начал врач, — пребывание в больнице. Готовьтесь к тому, что это займёт от трёх до десяти дней.

Диана дёрнулась, хотела что-то сказать, но врач остановил её жестом:

— Первые два-три дня вы проведёте в соматическом отделении, под капельницами. Глюкоза, соли калия, магний. Главная задача сейчас — вывести токсины, которые накопились от голода, и восстановить сердечный ритм. Первые сутки вам категорически запрещено вставать. Даже в туалет — только судно. При попытке встать давление упадёт до обморока. Это не обсуждается.

Диана закрыла глаза. Судно. Она, спортсменка, которая могла отжаться сто раз за пять минут, теперь не могла дойти до туалета. Это было унизительно. И она понимала — заслуженно.

— Затем, — продолжал врач, — осмотр психиатра. Мы должны убедиться, что вашему психическому здоровью ничего не угрожает. Я так понимаю ваша... голодовка, была спровоцированна сильным нервным потрясением?

Диана отвела взгляд и кивнула. Она не хотела говорить правду, но врач, похоже, и так все понял и не стал уточнять детали.

— Смею предположить, что у вас были галлюцинации, — продолжил врач. — Это вполне нормально в таком состоянии. В смысле не из ряда вон. Так бывает. И в этом опасность — в мозгу нарушаются нейронные связи. Не буду утомляет вас подробностями, но суть в том, что мы должны понаблюдать вас несколько дней, чтобы убедиться в отсутствии рецидива. Не бойтесь, это не психиатрическое, а кризисное отделение. Там нет решёток на окнах, но есть круглосуточные медсёстры. Срок выписки оттуда зависит от того, когда вы сможете спокойно, без слёз, проговорить то, что с вами случилось и не будет ли у вас повторных галлюцинаций. Чем быстрее вы примете помощь, тем быстрее окажетесь дома.

Диана молчала. Галлюцинации. Она вспомнила тени в углах комнаты, голос, который нашёптывал ей «сдохни», и её передёрнуло. Она не хотела об этом говорить. Но она знала, что придётся.

Врач перевернул страницу в своём планшете и заговорил о домашнем восстановлении. Ольга слушала его внимательно, запоминая каждое слово.

— Первые две недели дома — строжайшая диета. Желудок вашей дочери сейчас в очень уязвимом состоянии, а слизистая истончилась до предела. Если она сорвётся и съест что-то жирное или сладкое — случится спазм, острый панкреатит, и её привезут к нам обратно на скорой. Первые три дня только перетёртые супы-пюре, каши на воде, кисель, йогурты без наполнитнюелей. Никакого мяса, никакого хлеба, никакого шоколада. На четвёртый день можно вводить варёное куриное филе — малыми дозами, буквально по чайной ложке. Питание дробное, пять-шесть раз в день, маленькими порциями.

— Я прослежу, — сказала Ольга. Голос её был тихим, но твёрдым.

— Далее — гигиена сна, — продолжал врач. — Первую неделю ей пропишут лёгкие растительные успокоительные или мягкое снотворное. Спать она будет много — десять-двенадцать часов в сутки. Это нормально. Мозг сейчас экстренно строит новые нейронные связи. Без препаратов начнутся кошмары. Не пугайтесь, если она будет отключаться в девять вечера и просыпаться только в девять утра.

Диана слушала и чувствовала, как внутри поднимается протест. Таблетки. Она ненавидела таблетки. Она всегда считала, что можно справиться самой — волей, тренировками, характером. Но сейчас характер её подвёл. Воля сломалась. И, возможно, таблетки — это было именно то, что ей нужно, чтобы собрать себя заново.

— И последнее, — врач посмотрел на Диану особенно серьёзно. — Спорт.

Она замерла.

— Я знаю, что вы спортсменка. И я знаю, что вы сейчас скажете — что вам нужно двигаться, что это помогает. Но ваши мышцы съели сами себя за эти дни. Потеря коллагена такова, что даже базовые приседания могут привести к разрыву сухожилий. Поэтому — категорический запрет на любые нагрузки. Никаких тренировок, никаких пробежек, никаких нагрузок! Три недели минимум. Вам разрешено только: разминка суставов — вращение головой, плечами, запястьями. Медитативное дыхание — чтобы успокоить нервную систему. И на второй неделе — прогулки на свежем воздухе, по двадцать минут в день, не больше.

Диана зажмурилась. Три недели. Без спорта. Без движения. Без единственного, что всегда помогало ей справляться. Это было как приговор.

— Полное возвращение к прежним нагрузкам — не раньше чем через полтора-два месяца, — добавил врач. — У вас миокардиодистрофия — микроразрывы в мышце сердца от недостатка калия. Даже у здорового спортсмена после такой голодовки сердце работает на пределе. Через месяц — повторное ЭКГ. Если всё будет хорошо — начнёте с лёгких упражнений. Отжимания от стены. Малые гантели. И только потом — мешок, спарринги и чем вы там обычно занимаетесь. Но с осторожностью!

Он замолчал и посмотрел на Диану поверх очков.

— Я понимаю, что всё это звучит сурово. Но вы молоды и сильны. Если будете соблюдать рекомендации — восстановитесь полностью. Если начнёте геройствовать — окажетесь здесь снова. С более тяжёлыми последствиями. Выбор за вами.

Диана открыла глаза и посмотрела на врача. Потом перевела взгляд на мать — на её осунувшееся, встревоженное лицо. Потом — на дверь, за которой, где-то в коридоре, ждала Инга.

— Я поняла, — сказала она тихо. — Я всё поняла.

Врач кивнул и вышел. Медсестра поправила капельницу и последовала за ним. В палате остались только Диана и Ольга.

— Мам... — прошептала Диана. — Я... я не хотела... я не думала, что так получится...

Ольга прижала палец к её губам.

— Тихо, — сказала она. — Я люблю тебя. Не надо оправдываться. Что случилось, то случилось, уже ничего не изменишь. Мы с папой тоже виноваты, что не заметили. Слишком были увлечены... Кхм... Друг другом. Вот и... Слава богу не случилось ничего непоправимого.

Диана закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не пыталась их остановить.

— Я тоже тебя люблю, мам. — прошептала она. — А... Инга... Она... Что-нибудь сказала? Она... она злится?

Ольга покачала головой.

— Она места себе не находит. Когда Алиса ей позвонила, оа бросила всё и приехала. Сидит в коридоре, ждёт. Глаза красные, сама не своя.

Диана всхлипнула.

— Я хочу её увидеть. Пожалуйста...

— Пока нельзя, — Ольга погладила её по руке. — Врачи сказали, что допускают только родственников. Но мы с папой постараемся договориться. Завтра. А сегодня — отдыхай. Инга — она здесь. Она ждёт. И она тебя любит.

Диана отвернулась к стене и заплакала — беззвучно, вздрагивая плечами. Она не знала, как будет смотреть Инге в глаза после того, что случилось. Но она знала, что должна. Потому что та приехала. Бросила все и приехала! И это главное!

— --

Ночь с 24 на 25 июля. Дом и больница

Ночь укрыла город звёздным одеялом. В больничной палате Диана забылась беспокойным сном после разговора с матерью. В своей комнате Алиса долго ворочалась, прежде чем провалиться в сон. Ольга, измученная переживаниями, уснула рядом с Александром, который долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Инга, вернувшаяся домой только к полуночи, долго сидела на кровати, прижимая к себе плюшевого медведя, а потом, обессиленная, рухнула на подушку. Каждого из них ждала одна и та же участь — кошмары, поднявшиеся из глубин подсознания.

— --

Сон Ольги

Ей снилось, что она лежит на своей супружеской кровати. Руки привязаны к спинке кровати шёлковыми шарфами — тугие узлы впиваются в запястья, но не причиняют боли, только сладкую беспомощность. Ноги широко раздвинуты и зафиксированы ремнями. Она полностью открыта, полностью уязвима. Игорь — её ученик, её мальчик — стоит между её ног. Он голый, его юное тело блестит от пота, член твёрдый, с влажной головкой, которой он проводит по складкам её влагалища, лишь дразня, не входя в неё.

— Трахни меня, — просит она. — Пожалуйста.

Он входит — резко, до упора, и Ольга вскрикивает. Он не робкий, как обычно. Он грубый, уверенный. Он подчиняет её. Его член вбивается в неё в жёстком, безжалостном ритме, и она чувствует, как оргазм подступает — горячий, неудержимый. Её стоны становятся громче. Она подаётся навстречу, насаживаясь на его член, чувствуя, как он растягивает её изнутри, как его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки.

— Кончи в меня, — шепчет она. — Кончи в маму...

И в тот момент, когда она уже готова кончить, стены спальни вдруг исчезают. Она лежит на круглой сцене, освещённой безжалостным белым светом. Игорь всё ещё внутри неё, всё ещё двигается, но теперь это не приносит удовольствия, только ужас. Вокруг стоят зрители — сотни людей. Она узнаёт лица: её ученики, их родители, коллеги-учителя, соседи, друзья, родственники. Все смотрят на неё — на голую, привязанную, с раздвинутыми ногами, с чужим членом внутри. Толпа начинает скандировать: «Шлюха! Давалка! Проститутка! Училка-извращенка!» Громче всех — голос Дианы. Её старшая дочь стоит в первом ряду, бледная, с тёмными кругами под глазами, и смотрит на мать с презрением. «Мне стыдно за тебя, — говорит Диана ледяным голосом. — Ты ебливая шлюха. Ты думаешь о своей пизде больше, чем о дочери. Я умирала в соседней комнате, а ты в это время трахалась со своим учеником. Ты не мать. Ты — никто».

Ольга пытается ответить, но из горла вырывается только стон — Игорь продолжает трахать её, и она не может остановить своё тело, которое всё ещё хочет кончить. Она извивается от удовольствия, глядя в презирающие глаза дочери. А потом кончает — позорно, громко, на глазах у всех, — и просыпается от собственного крика.

В комнате было темно и тихо. Рядом беспокойно спал Александр. Ольга прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Чувство вины накрыло её удушливой волной. «Я не заметила. Я была так занята собой, своими удовольствиями, что не заметила, как мой ребёнок погибал. Я — плохая мать. Я — эгоистка. Я... Это не правильно! Я должна измениться. Должна поставить семью выше своих... желаний». Она повернулась к мужу, долго лежала глядя на него, пока снова не погрузилась в сон.

— --

Сон Александра

Ему снилось, что он трахает Алису. Она лежит под ним на их супружеской кровати, голая, с разметавшимися по подушке розовыми волосами, и стонет — громко, не сдерживаясь. Её грудь, упругая, с бледно-розовыми сосками, подпрыгивает в такт его движениям. Её ноги обхватывают его талию, пятки упираются в поясницу, прижимая его глубже. Он чувствует, как она сжимается вокруг его члена — узко, горячо, влажно. Её ногти царапают его спину, оставляя красные полосы. Он наклоняется и берёт в рот её сосок — она вскрикивает, выгибается, запускает пальцы в его волосы.

— Трахай меня, папа, — шепчет она. — Сильнее. Я хочу, чтобы ты кончил в меня.

И одновременно с этим он слышит крик. Крик доносится из соседней комнаты — это Диана. Она кричит: «Папа! Папа, помоги! Пожалуйста!» — и в её голосе такой ужас, что у Александра кровь стынет в жилах. Он слышит звуки ударов, треск ломающейся мебели, чьи-то грубые голоса. Диана зовёт его. Она плачет. Она умоляет. А он не может остановиться. Его тело не слушается. Алиса обхватывает его ногами, прижимает к себе, шепчет: «Не уходи. Трахай меня. Ещё. Глубже». И он продолжает. Вбивается в неё всё сильнее, чувствуя, как наслаждение нарастает. Крики Дианы становятся громче, отчаяннее, а потом вдруг стихают.

В этой внезапной тишине Алиса под ним вдруг превращается в Ингу. Её короткие тёмные волосы взъерошены как перья у испуганного воробья, а карие глаза смотрят на него с вожделением. Она открывает рот в крике наслаждения, но не издает ни звука. А вокруг кровати ходит Ольга. Она смотрит на них и спокойно, буднично говорит: «Трахай эту суку. Жёстче. Кончай в неё! Наполни её пизду спермой!».

Александр кончает — с громким, животным стоном, изливаясь глубоко внутрь Инги, — и просыпается.

Он лежал в темноте и чувствовал, как сердце колотится, а член всё ещё стоит. Возбуждение смешивалось с таким отвращением к себе, что его тошнило. «Я — чудовище. Моя старшая дочь в больнице, а мне снится, как я трахаю младшую. Я слышал, как Диана кричала, и не помог ей. Даже во сне я не смог её защитить». Он сжал кулаки и уставился в потолок, ненавидя себя за то, что всё ещё возбуждён.

— --

Сон Алисы

Ей снилась комната с приглушённым красным светом. Инга лежала на кровати, привязанная шёлковыми лентами за запястья и лодыжки, с завязанными глазами. Алиса склонялась над ней, целовала её тело — шею, ключицы, грудь. Она брала в рот её соски, чувствуя, как они твердеют под языком. Инга тихо стонала, подаваясь навстречу. Алиса спускалась ниже, целовала живот, бёдра, внутреннюю сторону ног. Потом раздвинула пошире ноги Инги и припала языком к её киске — медленно, нежно, с наслаждением. Она обводила языком клитор, проникала им во внутрь, чувствуя вкус Инги — солоноватый, мускусный, такой желанный. Инга стонала громче, её бёдра дрожали, пальцы сжимались в кулаки.

Потом Алиса пересела, устроилась над лицом Инги и опустилась на её лицо, заставляя её вылизывать себя. Она чувствовала, как язык Инги скользит по её складкам, как она старается, как её дыхание становится частым и горячим. Алиса запрокинула голову и застонала от удовольствия.

И в этот момент она увидела Диану. Сестра сидела на стуле в углу комнаты, привязанная, с кляпом во рту, и смотрела на них. В её глазах был ужас. Алиса встретилась с ней взглядом, ухмыльнулась и сказала: «Теперь она моя». Потом взяла со столика плётку — тонкую, кожаную, с несколькими хвостами — и провела ею по животу Инги, от лодка до груди, вызвав у девушки сладкую дрожь. Потом коротко замахнулась и хлестнула Ингу поперёк живота. Та вскрикнула от наслаждения. Диана дернулась, что-то возмущенно промычав сквозь кляп, но верёвки крепко удерживали её на стуле.

Алиса ухмыльнулась и взяла со стола свечу, зажгла её, подождала, пока воск начнёт плавиться, и наклонила её над животом Инги. Горячие капли упали на бледную кожу и Инга застонала от удовольствия. Алиса капала воском на её грудь, соски, низ живота, и каждый раз Инга вздрагивала, стонала и просила ещё.

Алиса снова посмотрела на Диану и повторила, уже громче: «Видишь? Она принадлежит мне! Ты её потеряла!». Диана дёрнулась в своих путах, попыталась что-то сказать сквозь кляп, но не смогла. Алиса снова склонилась над Ингой и поцеловала её — глубоко, жадно, — чувствуя, как та отвечает на поцелуй. Диана смотрела на них и пыталась кричать сквозь кляп.

Алиса проснулась в слезах. В комнате было темно и тихо. Она села на кровати, прижала ладони к лицу вытирая слезы. «Это не так! Я не хочу этого. Не хочу отбирать Ингу! Я не никогда хотела, чтобы с Дианой что-то случилось. Я люблю её. Я люблю их обеих. Я бы никогда...» Но сон был таким ярким, таким живым, что она не могла избавиться от мерзкого послевкусия. «Прости меня, Дин. Прости, Инга. Я не такая. Я правда не такая».

— --

Сон Инги

Ей снилась крыша. Высокая, залитая лунным светом, с видом на ночной город. На краю крыши стояла Диана — бледная, исхудавшая, в больничном халате. Она балансировала на какой-то балке, торчащей над пропастью, и малейшее дуновение ветра могло столкнуть её вниз. А Инга в это время целовалась с Алисой. Они стояли в нескольких метрах от Дианы, сплетясь в объятиях, и их поцелуй становился всё более страстным. Инга чувствовала губы Алисы — мягкие, тёплые, влажные, — её язык, скользящий в рот, её руки, которые гладили спину, спускались к талии, забирались под футболку. Она чувствовала, как возбуждение нарастает, как между ног становится горячо и мокро. Она отвечала на поцелуй с дикой страстью, запуская пальцы в розовые волосы Алисы, прижимая её к себе.

Краем глаза она видела Диану, но не могла оторваться. Не хотела. Алиса стянула с неё футболку и отбросила в сторону. Инга оказалась с обнажённой грудью, лифчика на ней не было. Алиса начала целовать её шею, плечо, ключицу, постепенно спускаясь к её груди. Инга выгнала спину на встречу поцелуям Алисы, подставляя под её губы свою маленькая, почти мальчишескую грудь, с бледно-розовыми сосками. Алиса наклонилась и взяла сосок в рот. Инга застонала. Руки Алисы расстегнули молнию на её джинсах и они соскользнули на пол. Теперь она стояла на крыше практически полностью обнажённой, а Алиса, покрывая целуями её тело, медленно опускалась на колени и стягивает с неё трусики. С каждым снятым предметом одежды Диана делала шаг ближе к краю. Когда Алиса раздвинула ноги Инги и коснулась языком её клитора, Диана уже стояла на самом краю, и ветер трепал её рыжие волосы.

Инга должна была остановиться. Должна была крикнуть: «Диана, нет!» Но вместо этого она посмотрела на Диану и засмеялась. А потом громко и зло сказала: «Я не твоя собственность! Не твоя! И никогда не смей трогать мои вещи! Никогда!!!» И толкнула её. Диана полетела вниз — без крика, без взмаха рук. Просто исчезла в темноте.

Инга проснулась с криком. Она села на кровати, задыхаясь, и не сразу поняла, где находится. Потом до неё дошло: это её комната. Это был сон. Диана в больнице, но она жива. Она жива. Инга рухнула обратно на подушку и зарыдала — громко, в голос, не сдерживаясь. «Я дура! Я эгоистка! Это всё из-за меня! Если бы я не обиделась... Она же просто боялась за меня! Она просто любит меня!» Она ревела в подушку, кляня себя последними словами и обещая отдать всё, что угодно, лишь бы Диана поправилась.

— --

Сон Дианы

Ей снилось, что она в больнице. Но теперь палата была другой — тёмной, холодной, с кафельными стенами, похожими на стены морга. Она лежала на металлической кровати, привязанная за руки и за ноги. Голая. Свет люминесцентных ламп резал глаза. Вокруг стояли врачи и медсёстры — в белых халатах, в масках, скрывающих лица. Их руки тянулись к ней, трогали её тело — везде. Грудь, живот, бёдра, между ног. Они раздвигали её ноги, и она не могла сопротивляться. Один из них — высокий, в очках — вынул член и вошёл в неё. Грубо. Без подготовки. Она закричала, но крик утонул в тишине. Другой встал у её лица, расстегнул ширинку и взял её за подбородок, заставляя открыть рот. Она пыталась сопротивляться, но не могла. Тело не слушалось её. Член вошёл в её рот. Её держали за волосы и неторопливо трахали в рот. Она чувствовала вкус спермы смешанный со вкусом её собственных слёз. Руки медсестёр гладили её грудь, сжимали соски, причиняя боль, и она не могла пошевелиться.

А за стеклянной стеной, отделяющей палату от коридора, стояла Инга. Она смотрела на Диану через стекло, и в её глазах не было ни жалости, ни любви. Только презрение. Только осуждение. «Ты сама виновата, — говорил её взгляд. — Ты это заслужила. Ты хотела контролировать меня? Теперь контролируют тебя. Нравится?»

Диана проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так, что монитор запищал. В палату заглянула медсестра, проверила показатели, спросила: «Кошмар?» Диана не ответила. Она смотрела в белый потолок и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Инга её презирает. Инга больше никогда не посмотрит на неё с любовью. И она это заслужила. «Я должна измениться. Я должна научиться доверять. Если она даст мне шанс... Если она вообще захочет меня видеть...» Она закрыла глаза и попыталась представить лицо Инги. Нежное. Любящее. Но не смогла. Вместо этого перед глазами стоял взгляд из её сна — холодный, осуждающий. И Диана заплакала. А что если это правда?...