Алекс стоял на веранде, не зная, куда деть длинные пальцы. Пальцы, которые так уверенно хватали стартовую черту на беговых дорожках, сейчас теребили край хлопковой футболки, скручивали и разворачивали ткань в бесконечном ритуале неловкости. Восемнадцать лет, плечи пловца, жилистые руки, светлые волосы, которые мать всегда называла «пшеничными» — всё это он чувствовал как чужое, как костюм, надетый не по размеру. Его тело было инструментом, отточенным годами в бассейне и на беговых дорожках, но сейчас оно предательски выдавало его — мокрые ладони, учащенное дыхание, невозможность найти устойчивую позу в пространстве, которое казалось слишком открытым, слишком наблюдаемым.

Вилла, на которой он оказался впервые, тоже казалась чужой — двухэтажная, белая, с плоской крышей и бассейном, отражающим последние оранжевые всполохи неба. Стив купил её три года назад, вскоре после того, как Катерина, мать Алекса, окончательно оформила развод и прилетела к нему из Бостона с двумя чемоданами и годовой тайской визой. Алекс тогда остался с отцом — «дозаканчивать школу, доплавать сезон», как формулировала мать в письмах, — и с тех пор виделся с ней только по видеосвязи, где она всегда была на фоне то этой веранды, то моря, то каких-то оранжевых стен рынка.

Катерина сидела напротив в кресле из темного ротанга, и её льняное платье — бледное, почти цвета высохшего песка — двигалось от каждого движения воздуха. Каре до подбородка, загорелая кожа, грудь, которая поднималась и опускалась под тонкой тканью с невозмутимым спокойствием. Второй с половиной размер, он догадывался, или около того — достаточно, чтобы ткань натягивалась в нужных местах. Она наливала лемонграссовый чай из стеклянного чайника, и пар поднимался между ними, размывая черты лица, пока он не рассеялся в тяжелом тайском вечере. Веранда дышала — деревянный настил, пропитанный маслом и солью, скрипел под малейшим движением. Москитная сетка, висящая между колоннами, рисовала на краю его зрения призрачный узор, за которым таился сад, погруженный в сумерки. Жасмин цвел где-то в темноте, и его запах был обволакивающим, сладко-невыносимым, смешанным с морской солью, которая прилипла к коже ещё в аэропорту и не отпускала.

— Стив сказал, что вы в бар пойдёте, — произнес Алекс, слыша, как его собственный голос звучит слишком громко в тишине, прерываемой лишь стрекотом цикад — невыносимым, всевластным звуком, который заполнял пространство между словами и заставлял его чувствовать каждую паузу как физическую боль.

— Пошёл. — Катерина не подняла глаз, разливая чай в два высоких стакана. Пар окутал её запястья, сделал их мимолетно неосязаемыми. — Сказал, что «мужские разговоры» нужны. — Она сделала кавычки в воздухе кончиками пальцев — длинных, с темными полумесяцами на ногтях, маникюром, который он заметил, хотя старался не смотреть, — и уголки её губ дрогнули в той полуулыбке, которую он уже начинал распознавать. — Ты знаешь, что это значит? Что они будут три часа жаловаться на жён и подруг, потом напьются виски и приползут домой с рассказами о том, как «почти закрыли сделку».

Стив — американец, вечно загорелый, вечно в льняных рубашках, расстёгнутых на три пуговицы, — был на пятнадцать лет старше матери и на двадцать пять старше Алекса. Он занимался чем-то смутным — «консалтингом для экспатов», недвижимостью, «инвестициями в регион», — и Алекс до сих пор не мог понять, работает ли Стив вообще или просто существует между баром отеля «Хилтон», полем для гольфа в Банг Ламунге и этой виллой, где Катерина, кажется, чувствовала себя увереннее, чем когда-либо в Массачусетсе.

Алекс сел, и деревянный настил скрипнул под его весом — резко, интимно, как будто сам дом обозначил его присутствие. Москитная сетка отделяла их от сада, и сквозь неё просачивался запах жасмина, смешанный с солью моря — той особенной соли, которая здесь, в Паттайе, пахла иначе, чем в любом другом месте. Цикады стрекотали с невыносимой интенсивностью, заполняя паузы, которые он не умел заполнять сам. Он чувствовал, как пот выступает на ладонях, как футболка прилипает к спине между лопатками, как его собственное дыхание становится слишком заметным в тишине, которую она удерживала с непостижимым мастерством.

— Твой отец писал мне, — сказала Катерина, наконец поднимая взгляд. Её глаза были темными в сумерках, почти черными, с оттенком, который он не мог определить — зеленоватым или карим, — и она смотрела прямо на него, без той снисходительности, которую он привык видеть во взглядах взрослых. — Что девчонки в команде считают тебя слишком женственным и...

— «Слишком мягким», — закончил он за неё, и его пальцы сжали край футболки так, что костяшки побелели, вены на тыльной стороне рук вздулись, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. — «Слишком женственныv». Я знаю, что он написал. — Он услышал обвинение в своём голосе, обращенное к ней, к матери, ко всему миру, который не знал, что делать с мальчиком, который плакал после проигрышных заплывов, который следил за мимикой тренера, который чувствовал слишком много и выражал слишком явно.

Было странно, что отец вообще ей писал. После развода они почти не разговаривали — только через адвокатов и через сухие поздравительные сообщения на дни рождения. Отец так и не простил ей ни Стива, ни Таиланда, ни того, как быстро — «непристойно быстро», говорил он однажды за ужином, забыв, что Алекс сидит в соседней комнате, — она собрала вещи и улетела, оставив пятнадцатилетнего сына доигрывать чужой брак до конца школы. И всё-таки писал. Значит, о сыне — писал.

Она не улыбнулась снисходительно, не подняла бровь. Просто смотрела, и в её взгляде было что-то, что заставляло его чувствовать себя одновременно раздетым и... замеченным. По-настоящему. Как будто она видела не восемнадцатилетнего мальчика с комплексами, а нечто другое — возможность, потенциал, тело и разум, которые ещё только предстояло раскрыть.

— Твой отец был таким же, — сказала она спокойно, и её голос опустился в нижний регистр, стал грудным, интимным. — Помню, как он приехал к нам в институт. Всё время поправлял воротник, краснел, когда девушки смеялись. А потом через год — оказывается, он спал с половиной нашего курса и сбежал в Америку со мной.

«И вот теперь я сбежала от него», — подумал Алекс, но вслух этого, конечно, не сказал. Он вдруг очень отчётливо представил, как она — двадцатилетняя, в советском ещё пальто — сидит в самолёте рядом с его отцом, и как через двадцать с лишним лет садится в другой самолёт, уже одна, чтобы прилететь к Стиву. Как будто вся её жизнь состояла из перелётов, каждый из которых менял её сильнее предыдущего.

Алекс открыл рот, но она продолжила, её голос был низким, почти шёпотом, который проникал сквозь стрекот цикад.

— Мягкость — это не дефект, Алекс. Это то, что ты ещё не научился носить. Это то, что девчонки в твоей команде чувствуют и боятся, потому что оно мощнее их собственной уверенности. — Она отпила чай, и её губы оставили полумокрый отпечаток на краю бокала — бледный, почти невидимый, но он заметил, и снова отвёл глаза. — Завтра вечером я покажу тебе кое-что. Особенный тайский опыт. Не спрашивай что. Просто доверься.

Он хотел спросить, что она имеет в виду, но цикады внезапно замолчали — все сразу, как по команде, — и в этой паузе её взгляд удержал его — мягкий, но с хитринкой, с обещанием чего-то, что находилось за гранью его понимания. Он кивнул, не доверяя своему голосу, и почувствовал, как что-то сдвинулось в груди — страх, ожидание, любопытство, смешанные в пропорции, которую он не мог разобрать.

На следующий вечер Катерина везла его по ночным улочкам Паттайи, и город казался другим. Не тем, что он видел днём — ярким, кричащим, туристическим, пропитанным запахом жареной еды и звуками тук-туков. Этот город дышал влажностью и тенями. Уличные фонари отбрасывали оранжевые круги на мокрый асфальт, и в каждом круге плавали отражения — неоновые вывески, силуэты прохожих, его собственное лицо в боковом зеркале, которое он пытался не замечать. Она вела машину уверенно, одной рукой на руле, другая лежала на подлокотнике между ними, и он видел, как её пальцы постукивают в такт музыке, которую он едва слышал — тихой, басовой, иностранной.

Она знала здесь каждый поворот. За три года Паттайя стала её городом больше, чем Бостон когда-либо был — Стив дал ей виллу, машину и время, много времени, которого у неё не было в Америке, где она преподавала русский иммигрантским детям и возвращалась домой к мужу, всё чаще молчащему за ужином. Здесь она освоила базовый тайский, познакомилась с русской диаспорой, начала вести какой-то небольшой блог о жизни экспатов, — и всё это Алекс знал только по обрывкам её сообщений, по фотографиям, которые он листал, лёжа в своей американской спальне, и не мог понять, узнаёт ли он на них свою мать.

Она остановилась у неприметной двери между закрытым магазином цветов и лавкой с амулетами. Никакой вывески. Просто дверь, выкрашенная в цвет охры, с маленьким колокольчиком вместо звонка. Металл потемнел от времени и рук.

— Сюда? — спросил он, и его голос прозвучал слишком высоко, слишком молодо, слишком американски даже в собственных ушах.

Катерина уже вышла из машины, её ключи звенели в сумочке с характерным тайским звуком — не громким, но отчетливым, как шаги в пустой комнате. Она не оглядывалась, не проверяла, следует ли он — она знала, что он последует. И он последовал, чувствуя, как джинсы натирают внутреннюю поверхность бедер, как футболка прилипает к спине, как каждый его шаг отдаётся в паху странным, непривычным теплом.

Лестница вела наверх, и запах эвкалипта встретил их ещё на третьей ступеньке — резкий, лекарственный, очищающий. Затем — сандал, тяжелый и сладковатый, как что-то запрещенное, как дым благовоний в храмах, куда она водила его в детстве, но более телесный, более интимный. На верху оказалась комната, о которой он позже не смог бы сказать, большая она или маленькая — пространство растворялось в полумраке, определяемым только свечами и их тенями на бамбуковых шторах. Два футона лежали на полу, параллельно друг другу, с расстоянием примерно в метр — близко, но не слишком, достаточно, чтобы видеть, достаточно, чтобы прикасаться, если протянуть руку. Между ними — низкий столик с маслами в темных флаконах, их содержимое мерцало при свете пламени. Музыка текла откуда-то сверху — звуки поющих чаш, которые он узнал по сеансам медитации, которые она заставляла его посещать в Штатах. Но здесь они звучали иначе. Глубже. Как пульс в висках, как кровь в жилах, как что-то, что было внутри него всегда, но о чём он не знал.

— Раздевайся до боксеров, — сказала Катерина, и её голос изменился — стал командным, но не грубым, стал голосом женщины, которая знала цену своим словам и не сомневалась в своем праве их произносить. — Не дрейфь. Здесь нет места для стеснения.

Она повернулась к нему спиной, и он увидел, как льняное платье сползает с её плеч — медленно, без спешки, как будто она делала это каждый вечер перед незнакомым молодым человеком, как будто это был ритуал, к которому он должен был привыкнуть. Платье легло на бамбуковую вешалку, сложилось само по себе, без её участия. Под ним оказалось белье — простое, черное, без кружев или вычурности, но на её загорелой коже, на изгибах её бёдер и талии, которую она, должно быть, тренировала годами, оно смотрелось как провокация, как обещание, как угроза.

Алекс стоял неподвижно, пока она не легла на правый футон, не повернулась на бок и не посмотрела на него. Её грудь приподнималась, опускалась, и он видел, как соски твердеют под тонкой тканью бюстгальтера — от прохлады, от воздуха, от его взгляда, который он не мог отвести.

— Я жду, — сказала она, и в этих двух словах было столько терпения и столько требовательности, что он двинулся, не осознавая этого.

Он разделся. Его руки путались в ткани футболки, в шнурках кроссовок, в резинке боксеров, которые он проверил три раза, убеждаясь, что они сидят достаточно плотно, что не выдают его, что скрывают то, что уже начинало происходить с его телом — предательское, невольное, неизбежное напряжение, которое он не мог контролировать. Кожа на спине мокла не от жары — в комнате было прохладно от вентилятора, который крутил воздух в ленивых волнах, разнося запахи — эвкалипт, сандал, что-то ещё, что-то живое и человеческое.

Когда он лёг на левый футон, дверь за его спиной открылась без стука — просто поток воздуха изменился, просто присутствие заполнило пространство.

Лин была миниатюрной — такой, что он сначала подумал, что она моложе его, хотя потом, вспоминая, осознал, что это просто типаж, генетика, которая делала её вечно юной. Гладкие черные волосы, заплетенные в тугой пучок, лицо с не выраженными скулами, кожа цвета слоновой кости, которую тайцы называли красотой, а туристы — экзотикой. Грудь второго размера — аккуратная, явно сделанная, сидящая высоко и симметрично под темно-красным шелковым халатом, который был застегнут лишь на одну пуговицу. Она не улыбнулась, когда вошла. Просто склонила голову в почтительном жесте, и её полуулыбка — застывшая, загадочная, профессиональная и в то же время личная — осталась неизменной, когда она подошла к столику с маслами, выбирая флаконы с точностью аптекаря.

За ней вошёл Тан. Около тридцати лет, может, чуть больше — возраст, который Алекс ещё не умел оценивать, видя либо сверстников, либо взрослых. Коротко стриженный, с сухим жилистым телом, которое было видно сквозь распахнутый халат — грудь с выраженными мышцами, живот с рельефом, который Алекс узнал по собственным тренировкам, но который здесь, в этой комнате, казался чужим, опасным, мужским в каком-то архаичном, животном смысле. Тан двигался медленно, и каждое движение было измеренным, как у человека, который знает цену своей силе, который уверен в каждом сантиметре своего тела и в том, что это тело может сделать.

Свет погас почти полностью. Кто-то — Лин, наверное, её маленькая рука была быстрее — повернул диммер, и свечи стали единственным источником света. Их пламя дрожало от движения вентилятора, и тени на бамбуковых шторах приходили в движение — переплетались, разъединялись, снова сбегались вместе, создавая иллюзию движения там, где было только полумрак и неподвижные тела, ожидающие прикосновений.

Холодное масло коснулось его спины — ладонь Лин была неожиданно прохладной, хотя воздух в комнате был теплым, — и он вздрогнул, его позвоночник судорожно изогнулся, мышцы спазмировались. Руки Лин были маленькими, но сильными — пальцы уходили глубоко в мышцы, находили точки, о существовании которых он не подозревал, точки, от которых тепло расползалось вниз, в бедра, в пах, туда, куда он не хотел его чувствовать. Она работала молча, и её дыхание — ровное, медитативное, почти беззвучное — было единственным звуком, пока она не перешла к плечам, разминая тугие мышцы пловца, находя напряжение, о котором он сам не знал.

— Расслабься, — сказала Катерина из полумрака справа, и её голос был другим. Низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, как будто она говорила сквозь дым или воспоминание, как будто она уже не была полностью здесь, в этой комнате, а погружалась в себя, в свое прошлое, в те опыты, которые она собиралась ему доверить. — Позволь себе почувствовать. Позволь себе быть телом, Алекс. Не умом — просто плотью, которая хочет и получает.

Алекс попытался расслабиться, но его тело не слушалось. Он чувствовал, как напряжение собирается в паху — неизбежное, биологическое, стыдное, но неотвратимое. Он лежал на животе, лицом в выемку подушки, и надеялся, что темнота скроет то, что происходило с его телом, что боксеры достаточно плотные, что поза достаточно скрытая. Но Лин работала спиной к его боксерам, её руки скользили по ребрам, и каждое прикосновение было как ток, бегущий вниз, вниз, туда, где он не хотел его чувствовать, но где оно становилось только сильнее, горячее, неудержимее. Он был тверд, он знал это, он чувствовал, как его член прижат к животу, как он пульсирует с каждым ударом сердца, как он требует, умоляет, стыдится.

— Когда мне было восемнадцать, — начала Катерина, и её голос заполнил пространство, проник в его уши, заменил собой мысли, — я считала своё тело некрасивым. Я ненавидела его, Алекс. Ненавидела с такой силой, что могла часами стоять перед зеркалом, разглядывая каждый недостаток, каждую складку, каждую неровность.

Алекс замер. Он хотел повернуть голову, посмотреть на неё, но Лин прижала его плечи к футону, её маленькие пальцы были сильны, как сталь, и он понял, что должен оставаться неподвижным, что она требует этого от него, что это часть урока.

— У меня были бёдра, — продолжала она, и в её голосе не было жалобы, просто констатация, просто правда, которую она добыла для себя дорогой ценой, — широкие бёдра, которые никакие диеты не могли сделать узкими. И грудь, которая казалась мне слишком маленькой, и веснушки, которые не выгорали даже летом, даже здесь, в Таиланде, где солнце палит как безумное. Я носила свитера даже в июле. Помнишь такое, Алекс? Когда хочешь стать невидимым? Когда хочешь, чтобы тело исчезло, чтобы его не было, чтобы его не могли осудить, не могли отвергнуть?

Он кивнул, забыв, что она не видит его лица, что она лежит на другом футоне, что между ними метр пространства и целая жизнь опыта, которого у него не было. Но она, кажется, поняла — или просто продолжила, не нуждаясь в ответе, потому что она знала, она помнила, она прошла через это.

— Первый парень. Кирилл. Он был старше, на третьем курсе, и я думала, что он со мной из жалости. Из той жалости, которую старшие испытывают к младшим, когда видят их неловкость, их невинность, их отчаянную, жадную потребность быть замеченными. Первый минет — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то, что заставило его сердце ускориться, что заставило его член подпрыгнуть, откликнуться на её голос, на образ, который она рисовала, — я тряслась. Помню, как не знала, куда деть руки. Лежали они, эти руки, вдоль тела, как у трупа. Я была так напряжена, так зажата, так испугана собственной неумелостью, что он, наверное, ничего не чувствовал, кроме моих зубов.

Лин перешла к пояснице, и её пальцы нашли точку, от которой он вздрогнул — не от боли, от чего-то другого, от проникающего тепла, которое расползлось вниз, прямо в его пах, усиливая то, что он пытался скрыть. Она работала над поясницей, и он чувствовал, как её руки скользят ниже, как они касаются верхней части его боксеров, как они останавливаются, ждут, провоцируют.

— Поймала ритм, — прошептала Катерина, и её голос стал интимным, почти сексуальным, голосом женщины, которая вспоминает удовольствие, а не стыд. — И мне... понравилось. Не сам процесс, понимаешь? Не то, что я делала. Власть. То, что я могу. Что он дрожит, а я — нет. Что он теряет контроль, а я его нахожу. Что в этот момент, когда его член в моём рту, когда он смотрит на меня сверху вниз, когда он думает, что использует меня — на самом деле я использую его. Я владею им. Я решаю, когда остановиться, когда ускориться, когда позволить ему кончить. Это власть, Алекс. Это сила, которую даёт знание своего тела.

Алекс закрыл глаза. Запах масла — сандал, что-то ещё, может, имбирь, может, что-то более сладкое, более телесное — заполнил его ноздри. Он слышал, как рядом двигается Тан — тихое шуршание халата, скрип футона под чьим-то весом. Катерина лежала на спине теперь, он это понял по изменению тембра её голоса, по тому, как она дышала, по едва слышимому шелесту ткани, когда она меняла позу.

— Бывший муж – твой отец, — продолжала она, и в её голосе появилась другая нота, более грубая, более откровенная, — уговаривал меня месяцами. Анальный секс. Он хотел мою жопу, Алекс. Он хотел быть внутри меня так, чтобы я чувствовала его полностью, чтобы я не могла зажмуриться, отвернуться, притвориться, что это происходит с кем-то другим. Я сопротивлялась, боялась боли, боялась показаться извращенной, боялась потерять контроль, который я так тяжело добывала. А потом уступила.

Она засмеялась, тихо, почти без звука, просто дыхание, превратившееся в дрожь.

— Теперь не представляю жизни без этого. Теперь я знаю, что это значит — быть заполненной, быть растянутой, быть открытой так, что никакие слова не нужны, что никакие маски не работают. Когда член в твоей жопе, ты — только ты. Ничего не скроешь, ничего не притворишь. Это правда, Алекс. Это самая чистая правда, какую я знаю.

Алекс не мог дышать. Его эрекция была полной, болезненной, прижатой к животу под собственным весом, и он знал, что Лин видит это, что она чувствует это, когда её руки скользят по его бокам, когда они приближаются к талии, когда они играют с резинкой боксеров, проверяя, позволит ли он, испугается ли он, сбежит ли он. Он боялся пошевелиться, боялся, что Лин заметит, что мать заметит, что всё это — разговор, массаж, полумрак — превратится в то, чего он не сможет контролировать, в то, что изменит его навсегда.

— Человек, который знает себя, — сказала Катерина, и её голос стал ближе, словно она повернула голову в его сторону, словно она смотрела на него в темноте, видела его твердость, его смущение, его неподдельное, животное желание, — это подарок, Алекс. Это сокровище, которое нельзя купить, нельзя выучить, нельзя сымитировать. И ты однажды станешь таким подарком. Для кого-нибудь. Для многих. Ты станешь тем, кто знает, чего хочет и берёт. Ты станешь силой, которая не нуждается в подтверждении.

Потрескивание свечей. Влажный воздух, который прилипал к коже, смешиваясь с потом, с маслом, с запахом её голоса, который был теперь частью воздуха. Ритмичное дыхание массажистов — Лин, он чувствовал её над собой, её колени, которые прижимались к его бокам, когда она наклонялась, Тан где-то справа, рядом с Катериной, его движения более уверенные, более грубые, более... мужские. Он пытался отделить её голос от ощущений — от рук, которые скользили по его бокам, от тепла, которое накапливалось внизу живота, от стыда, который был почти физическим, почти удовольствием, почти готовностью.

Прошло две минуты. Может, три. Он считал свои вдохи, пытаясь замедлить сердцебиение, пытаясь убедить себя, что это всё — массаж, разговор, ничего больше. Но его тело знало. Его тело всегда знало раньше, чем разум.

Потом услышал.

Влажное, ритмичное чмоканье. Не слова — звук, который его тело узнало раньше, чем разум, звук, который было невозможно спутать ни с чем другим. Звук рта, который работает над плотью, который принимает, который даёт, который требует. Тело матери, которое он никогда не видел таким, движущимся, распущенным, живым. Тело Тана, которое он никогда не видел вообще, но которое он теперь представлял — мускулистое, мужское, доминирующее.

Лин приподняла его таз. Её маленькие руки были сильнее, чем он ожидал, и он не успел сопротивляться — или не хотел, или его тело не позволило ему хотеть. Она стянула с него боксеры одним движением — ловким, практичным, без церемоний, — и холодок воздуха коснулся его обнажённой плоти, его член, который выпрыгнул наружу, мгновенно сменившись теплом её ладони, которая обхватила его, сжала, начала двигаться с ритмом, который она знала, которому он должен был подчиниться.

Он открыл глаза.

Катерина стояла на коленях на соседнем футоне. Чёрное бельё исчезло — когда, он не заметил, его восприятие было разорвано между руками Лин и тем, что он видел. Её тело было длинным, загорелым, с бёдрами, которые она когда-то считала недостатком, и грудью, которая теперь покачивалась в такт её движениям — той самой грудью, о которой она говорила, 2, 5 размера, упругая, с темными сосками, которые торчали вверх, требуя. Тан стоял перед ней, распахнутый халат спал с плеч, и её рука обхватывала его — он видел это по профилю, по тому, как её щёки втянулись, по звуку, который она издавала, работая над ним, по тому, как её губы скользили по его длине, принимая его, глотая его, служа ему.

Она прервалась. Повернулась к нему — он увидел её губы, блестящие, распухшие, улыбку, которая не имела ничего общего с той, что была на веранде. Это была улыбка женщины, которая знала, которая властвовала, которая дарила.

— Всё оплачено, — сказала она, и её голос был слишком обыденным для происходящего, слишком спокойным для того, как её грудь вздымалась, как её соски торчали, как между её бёдрами он видел влагу, блеск, готовность. — Мой подарок. Первый урок.

Она посмотрела на него, на Лин, которая работала над ним методично, почти клинически, её маленькая рука скользила вверх и вниз по его члену, и снова улыбнулась.

— Уверенность, Алекс. Сексуальность. Ты должен понять, как это — когда тобой владеют. Когда ты перестаёшь думать и начинаешь чувствовать. Когда ты — просто отверстие, просто рот, просто плоть для удовольствия другого. И как это — владеть. Как это — брать.

Она повернулась обратно к Тану, и он увидел, как Тан берёт её за волосы — не грубо, но твердо, с той самой уверенностью, о которой она говорила, — и она открывает рот, и он входит в неё снова, и её горло работает, принимая его, глубже, чем казалось возможным, а её руки лежат на его бёдрах, пальцы впились в мышцы, направляя, требуя, контролируя.

Лин перестала быть методичной. Её рука двигалась по нему быстрее, и он чувствовал, как что-то накапливается — не только в теле, в голове, в том, что он видел. Катерина на коленях. Катерина, которая знала его с пелёнок, которая сейчас сосала член незнакомого тайца, и он не мог оторвать взгляда, он не хотел отрывать взгляда, он был прикован к этому зрелищу, к этой правде, которую она ему показывала.

Тан вытащил себя из её рта — он увидел это, блестящий, твердый, толстый, темный, мужской, — и повернул её. Одним движением поставил на четвереньки, и она опустилась на локти, и её грудь повисла над футоном, и он вошёл в неё сзади, без предупреждения, без подготовки, которую она описывала в своих воспоминаниях, просто взял её, просто заполнил её, просто начал ебать её так, что её тело двигалось вперёд-назад, её грудь раскачивалась, её волосы падали на лицо.

Она закричала. Не от боли — или не только — звук был глубоким, вибрирующим, как звук поющих чаш, как оргазм, который ещё только строился. И её лицо, когда она повернулась к Алексу, было распущенным, неузнаваемым, трансформированным удовольствием, покорностью и властью одновременно.

Лин работала над ним интенсивнее. Он чувствовал, как его бедра поднимаются, пытаются найти ритм, и она позволяла — нет, направляла, её другая рука легла на его мошонку, легонько потянула, сжала, и он застонал, впервые за весь вечер издав звук, который был не сдерживаемым, который был признанием.

Тан трахал её жёстко. Это было не то, что он видел в порно — это было живое, хаотичное, тело Тана покрывалось потом, мышцы спины работали, его руки держали её за талию, иногда спускались ниже, раздвигали её ягодицы, показывали Алексу, куда он входит, как он растягивает её, как она принимает его, как она требует его. Она была открыта для него, для обоих, для всей комнаты — и она смотрела на него, сквозь волосы, которые падали ей на лицо, и улыбалась, и её губы шептали что-то, что он не слышал, но понимал: «Смотри. Узнай. Хочу.»

Лин остановилась. Её рука замерла, и он почти заплакал от отчаяния, от голода, от невыносимости прерывания, но она просто перестроилась — встала на колени между его ног, и он увидел, как она снимает халат, и её грудь — аккуратная, симметричная, с тёмными сосками — оказывается на уровне его бедер, и она наклоняется, и он чувствует влажность её рта, тепло, силу присасывания, когда она берёт его глубже, чем казалось возможным, когда её горло сжимает его член, когда она работает языком, глоткой, всем, чем может.

Он кончил почти сразу. Это было неудержимо, унизительно, прекрасно, он пытался предупредить её, но звук вышел как крик, и она не остановилась, продолжала работать, продолжала сосать, глотать, принимать его сперму, пока он не стал чувствительным, пока не попытался отодвинуться, и она позволила, поднявшись, вытирая рот тыльной стороной ладони, смотря на него с той же полуулыбкой, с которой входила.

Катерина кончала. Он узнал это по звуку — по тому, как она замерла, замолчала, как её тело начало дрожать, и Тан удерживал её, продолжая двигаться, продолжая использовать её, вдалбливая ей в жопу так, что звук тел стал громче, чем дыхание, чем музыка, чем мысли. Она кончала, и он видел, как её тело сгибается, как она пытается убежать от удовольствия, которое становится слишком сильным, и как он не позволяет, как он держит её, использует её, ебёт её через оргазм, пока она не обмякла, не упала на грудь, не вытолкнула его из себя поворотом бедра.

Тан не кончал. Он просто вышел из неё, его член был тверд, блестящ от её соков, и он смотрел на Алекса — впервые прямо, впервые замечая его не как клиента, а как... что? Соперника? Ученика? Объект желания? Алекс не знал, но он чувствовал этот взгляд, чувствовал, как оно откликается в нём, как что-то новое, необъяснимое, тревожное и возбуждающее одновременно.

Они лежали в полумраке. Четыре тела, четыре разных дыхания. Запах — масло, пот, сперма, что-то ещё, что-то человеческое и живое, смешанное и прекрасное. Никто не говорил. Музыка продолжала звучать, поющие чаши пульсировали в ритме, который теперь казался естественным, необходимым.

Потом Катерина поднялась. Нашла своё бельё, оделась с невозмутимостью, которая казалась невозможной, которую он уже начинал понимать — это была власть, это было знание, это было то, к чему он должен был стремиться. Лин и Тан молча вышли — он не заметил, когда именно, их присутствие закончилось, как заканчивается сон, как заканчивается жизнь, которую ты знал.

— Одевайся, — сказала она. — Едем домой. Завтра поговорим. Есть ещё кое-что, что я хочу тебе показать. Чему хочу научить. Твоё обучение только начинается, мальчик.

Они ехали в тишине. Ночная Паттайя мелькала за окном — неон, тени, запах моря, который просачивался сквозь кондиционер, смешиваясь с запахом её духов, запахом пота, запахом секса, который они оба несли на коже. Он сидел на пассажирском сиденье, и его руки снова были неловкими, снова искали чего-то, но теперь это была другая неловкость — неловкость человека, который переступил грань, который знает, что знает, который не может вернуться.

— Ты в порядке? — спросила она на первом светофоре, и её голос был мягким, заботливым, материнским, но под этим мягким слоем он слышал другое — хищность, ожидание, планы.

Он хотел сказать «да». Хотел сказать «спасибо». Хотел сказать что угодно, что вернуло бы их к отношению, которое было до — границы, которые он понимал, которые защищали его.

Вместо этого он сказал, и слова вырвались сами, несмотря на стыд, несмотря на страх, несмотря на неизвестность:

— Меня возбудил Тан. Как он трахал тебя. Как он взял контроль.

Светофор сменился на зелёный, но она не тронулась. Повернулась к нему, и в свете вывески магазина 7-Eleven он увидел её лицо — не шокированное, не осуждающее. Просто внимательное. Довольное. Увидевшее то, что она хотела увидеть.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой — с хитринкой, с теплотой, с чем-то, что он ещё не понимал, но уже начинал узнавать.

— Знаю, — сказала она, улыбнувшись, наконец трогаясь с места, плавно вливаясь в ночной поток.

Он помнил. Он помнил всё — и то, как её губы обхватывали, и то, как она смотрела на него, и то, как Лин глотала его сперму, и как он чувствовал себя одновременно использованным и... найденным. Как хотел быть на месте Тана, и не знал, как это возможно, но знал, что это правда, что это он.

— Это только начало, Алекс, — сказала Катерина, и её рука на мгновение легла на его бедро — легко, почти матерински, но он чувствовал тепло сквозь джинсы, чувствовал, как она может сжать, может направить, может взять. — Завтра поговорим подробнее.

Он смотрел в окно, как город растворялся в темноте, и впервые за восемнадцать лет не знал, чего ждать — и не боялся этого незнания. Он чувствовал себя голым, открытым, готовым. Он чувствовал, как его член снова напрягается при мысли о завтра, при мысли о ней, быть преобразованным. Он был её. Он был готов.