Телефон завибрировал рано утром. Наташа открыла глаза и взяла телефон — имя отправителя: «Ирина Львовна».

«Доброе утро, Наталья Сергеевна. Перед выходом ко мне — очистительная клизма. Кружка Эсмарха, 1, 5–2 литра тёплой воды. Лежак на левом боку, колени к животу. Удерживать 7–10 минут. После — душ, тщательно. Пробку вставлять на сухую нельзя — сначала анальная смазка. Алевтина Марковна ждет вас в поликлинике, на Гагарина, к 11:00. Не опаздывать. И.Л.»

Она встала. Ноги ступили на холодный ламинат. Пробка сдвинулась, и Наташа тихо охнула.

Ванная. Шкафчик под раковиной. Кружка Эсмарха — резиновая, пыльная, купленная в 2019 году, когда Дима готовился к колоноскопии и передумал. Лежала без дела семь лет. Сегодня — пригодилась.

Наташа набрала тёплую воду, подвесила кружку на крючок для полотенец, выпустила воздух. Легла в ванну на левый бок, колени к животу. Вытащила пробку, положила на край. Ввела наконечник — вход был расслабленным после ночи с пробкой. Тёплая вода потекла внутрь.

Ощущение было непривычным — не боль, не удовольствие, а наполнение. Как будто её тело принимало что-то извне, что-то не её, что-то принудительное, и это принятие одновременно унижало и возбуждало. На шестидесятой секунде она не выдержала. Поднялась, села на унитаз. Вода отошла обильно, шумно. Душ — тщательный, как велела Ирина.

Вытерлась. Взяла пробку и тщательно смазала. Ввела медленно, осторожно. После клизмы вход был пустой и раскрытый, пробка садилась глубже, чем вчера, тело принимало её иначе, и Наташа стонала сквозь зубы — тихо, чтобы не разбудить Диму. Потом, аккуратно ступая, она вернулась в спальню.

Дима уже не спал — сидел на краю кровати, в трусах, смотрел на неё. Молча. Она молча. Он встал, прошёл в ванную, закрыл дверь. Через десять минут вышел, оделся, молча поцеловал её в макушку и ушёл на кухню.

Наташа осталась одна. До Алевтины Марковны — четыре часа. Куча времени, чтобы одеться, накраситься, подготовиться, измениться от домашней Наташи к сотруднице очень важного отдела.

Она подошла к комоду. На стуле лежали вещи от Ирины — чёрное платье-футляр, чулки, туфли, бельё, ошейник. Корпоративный наряд — для работы, для клиентов. Но сегодня — не он. Ирина не уточняла, что надевать к Алевтине Марковне, а значит — можно выбрать самой.

Эта свобода выбора была важнее любого приказа.

Наташа открыла свой шкаф. Рылась минут пять. Наконец — нашла. На самой дальней вешалке, за зимним пуховиком, висело летнее платье, которое она купила в прошлом году на распродаже, но ни разу не надела — потому что оно было слишком для Веретеново, город небольшой, да что о ней подумают. Короткое, выше колена. Лёгкий бежевый хлопок с вышивкой, почти прозрачный. Глубокий V-образный вырез до середины груди. Открытая спина до поясницы. Разрезы по бокам до бедра. Это было не платье «уважаемой Натальи Сергеевны». Это было платье, в котором она мечтала когда-нибудь пройтись по набережной.

Она сняла его с вешалки. Приложила к себе. То самое. Самое развратное из того, что у неё было по своей воле. Потом — свои чулки, тонкие, телесные. Свои босоножки на каблуке, с открытым носком. Без бюстгальтера. Трусики — кружевные, телесные, тонкие, которые ничего не скрывали, но создавали видимость белья. Это был её выбор. Её собственное желание. Свобода — выбирать разврат.

Принуждение — носить маркировку.

Она надела платье. Посмотрела в зеркало. Платье село идеально. Вырез открывал всё — ложбину между грудями, даже угадывались тёмные круги ареол. Ошейник — кожаный, чёрный, с латунной застёжкой — выглядывал из-под волос; он был чужим, грубым, но под волосами казался украшением, и никто бы не понял, что это не украшение, а ярмо. Пробка внутри чувствовалась при каждом шаге. Макияж — лёгкий: тушь, помада, тон. Причёска — распущенные волосы, чуть подвитые плойкой. Никаких заколок.

Из кухни вернулся Дима — в брюках и рубашке, готовый на работу. Увидел её. Остановился в дверях.

— Ты... — сказал он. Не закончил.

— Доброе утро, — сказала она. Голос ровный, без стыда, даже немного слышались неожиданные нотки превосходства. — Кофе мне. И иди на работу. Увидимся вечером. Я расскажу тебе всё. С деталями.

Он кивнул, налил кофе, поставил чашку. Поцеловал в висок — не в губы. Вышел.

В начале одиннадцатого Наташа вышла из подъезда. На ней было бежевое развратное платье, её чулки, её туфли, её трусики, чужой ошейник, чужая пробка. Смесь своего и чужого. И прилично времени, чтобы дойти знакомым маршрутом до поликлиники пешком — благо погода позволяла: июльское солнце грело, но не жгло, ветерок ласкал шею, поднимая пряди волос с ошейника.

Она шла медленно — не торопясь, не прячась, не оглядываясь. Просто немолодая, но очень красивая баба, которая вдруг осознала: ей разрешили быть такой. Платье обтягивало бёдра, подчёркивало округлость груди, обнажало спину до поясницы — и она чувствовала каждое касание воздуха, как ласку. Мужчины смотрели — не как на «девушку», а как на что-то живое, пышное, созревшее, что вдруг вышло из тени в свет: один поднял взгляд с телефона и замер, другой слегка приоткрыл рот, третий, уже в возрасте, проводил её взглядом до угла — не с похотью, а с тихим, почти печальным восхищением. А женщины — те, что шли с пакетами, с собаками, с детьми — отводили глаза слишком быстро, будто боялись, что этот взгляд может заразить. И в этом — её кайф: не в том, что её хотят, а в том, что она знает — она развратна. Не вульгарно, не пошло — но полностью, без остатка, без оговорок. И это знание — тёплое, пьянящее, как первый глоток вина после долгого воздержания — текло по жилам, заставляя бёдра покачиваться чуть сильнее, спину выпрямляться чуть выше, а улыбку — держаться на губах, даже когда никто не смотрел.

В 11:04 Наташа вошла в вестибюль поликлиники на улице Гагарина, 14. Те же стены, тот же плакат «ВИЧ — угроза нации», тот же гул голосов. Она прошла мимо гардероба, мимо аптечного киоска, поднялась на второй этаж.

В коридоре у кабинета 27 сидели трое — пожилая женщина с палочкой, мужчина с синяком под глазом, девочка-подросток с мамой. Наташа узнала их лица. Она сама была такой тридцать лет назад.

Она постучала. Три раза. Как всегда.

— Открыто.

Кабинет был тот же самый. Белые стены, белая кушетка, белый халат на Алевтине Марковне. Ей шестьдесят два, но выглядит на пятьдесят — короткие седые волосы, очки в толстой оправе, жёсткое лицо, руки, которые не дрожали никогда.

— Здравствуйте, Алевтина Марковна.

— Здравствуй, Наташа, — сказала Алевтина Марковна, не поднимая глаз от журнала. — Раздевайся. Всё. На кресло. Ноги — в опоры.

«Ты». Впервые за десять лет — на «ты». Значит, Ирина уже всё рассказала.

— Артём, — сказала Алевтина Марковна, не отрывая взгляда от Наташи. — Побудь здесь. У нас интересный случай.

Из-за ширмы вышел молодой человек. Двадцать четыре, невысокий, с каштановыми волосами в хвост, с круглым почти детским лицом. Белый халат поверх джинсов и кроссовок. Бейдж: «Артём Соколов, 5 курс, летняя практика». Он смотрел на Наташу с выражением, которое не мог скрыть: возбуждение, молодое, острое, непрофессиональное.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос чуть дрогнул. — Я — Артём. Я на практике.

— Здравствуйте, Артём, — сказала Наташа. И почувствовала, как что-то внутри неё — не стыд, не страх, что-то третье — сжалось в маленький горячий узел.

— Раздевайтесь, — сказала Алевтина Марковна. — Всё. На кресло.

Наташа разделась. Сняла платье, трусики, чулки. Осталась голая. Только ошейник на шее и пробка внутри.

Она легла на кушетку, поставила ноги в опоры. Алевтина Марковна надела длинные латексные перчатки, достала ремни — кожаные, с металлическими пряжками, новые, приготовленные для неё. Обвила правое бедро, застегнула на стойке. Левое. Ноги раздвинуты максимально, зафиксированы. Влагалище и анус — раскрыты, обнажены, доступны.

— Руки — на опоры, — сказала Алевтина Марковна.

Наташа положила руки на металлические ручки по бокам. Зафиксирована полностью. Ноги — в ремнях. Руки — на опорах. Тело — раскрыто. Дырочки — доступны. Грудь — открыта. Соски — твёрдые, доступные для рук обоих.

— Артём, — сказала Алевтина Марковна, не оборачиваясь. — Подойди. Смотри. Запоминай. Записывай.

Артём подошёл, встал сбоку. Смотрел на её грудь, на живот, на лобок, на пробку между ягодиц.

— Пациентка, — диктовала Алевтина Марковна. — Тридцать восемь лет. Рожа — один раз, кесарево, 2014 год. Абортов — ноль. Менструальный цикл — регулярный. Особые примечания: пациентка — актив профильного учреждения. Подготовлена к ректальному осмотру. Пробка — глубоко, вход — расслаблен, стенки — готовы. Влагалище — розовое, шейка — без патологий. Соски — чувствительные. Грудь — пышная, пятый размер, без новообразований. Общее впечатление: пациентка готова к эксплуатации. Можете приступать, Артём.

— Я... — начал Артём.

— Вы что? — спросила Алевтина Марковна. — Пациентка готова. Пробка показывает уровень растяжения. Вам нужно проверить, насколько хорошо она растянута. Вынимайте пробку. Вводите член. Проверяйте рефлексы. Я буду диктовать.

— Подождите, — сказала Наташа. Голос дрожал, но не от страха. — Это не входило в программу. Ирина сказала — осмотр. С практикантом. С фиксацией. Но не это.

— Ирина сказала — осмотр, — подтвердила Алевтина Марковна. — И осмотр включает ректальное тестирование. Это стандарт нашей методички. Приступайте, Артём.

— Стоп, — сказала Алевтина Марковна. — Прежде чем вы извлечёте пробку, Артём — проверка сосков. Подойдите к груди. Стимулируйте соски двумя пальцами, по очереди. Я проверю реакцию матки на стимуляцию груди.

Артём подошёл к груди Наташи. Левой рукой придержал правую грудь сбоку. Правой — взял сосок, начал перекатывать между пальцами. Медленно. Нежно.

— Наблюдаю сокращение мышц передней брюшной стенки, — сказала Алевтина Марковна. — Матка отвечает. Артём — зажмите сосок и потяните. До лёгкого дискомфорта.

Артём зажал и потянул. Наташа вскинула бёдра — непроизвольно. Из горла вырвался стон.

— Реакция выраженная, — сказала Алевтина Марковна. — Влагалище увлажнилось. Пробка сдвинулась. Продолжайте, Артём. Левый сосок.

Артём перешёл к левому соску, перекатывал, тянул. Наташа стонала громче, не сдерживаясь. Алевтина Марковна наблюдала без тени сочувствия, диктуя показатели.

— Отлично. Стимуляция груди вызывает сокращение матки и увлажнение влагалища. Можете извлекать пробку, Артём. И продолжать стимуляцию груди во время ректального тестирования.

Артём одной рукой продолжил мять левый сосок. Другой взялся за пробку. Посмотрел на Алевтину Марковну. Та кивнула.

Он потянул. Пробка вышла с тихим влажным «чпоком». На внутренней стороне основания — гравировка «Н.С.В.». Он положил пробку на поднос. И сразу вернулся к её груди — обеими руками обхватил обе груди, начал мять, щипать соски поочерёдно. Наташа застонала на каждом щипке.

Другой рукой он расстегнул ширинку, приставил головку к анусу. Посмотрел на Наташу. Она не отвела взгляд. В её глазах — не страх. Любопытство. Жадное, тёмное, незнакомое ей самой.

— Начинайте, — сказала Алевтина Марковна.

Артём вошёл одним движением — коротким, резким, нетерпеливым. Наташа вскрикнула. Артём остановился, испуганно посмотрел.

— Нет, — сказала Наташа. — Продолжай. И не снижай стимуляцию груди. Пожалуйста.

Он начал двигаться. Медленно, неумело, длинными выходами и короткими входами. Одной рукой щипал её соски — то правый, то левый. Наташа стонала на каждом толчке, и это было двойное удовольствие — от анала и от груди, и Алевтина Марковна комментировала:

— Стимуляция груди во время ректального проникновения усиливает вагинальное увлажнение. Пациентка получает двойную стимуляцию и отвечает положительно. Артём — обеими руками одновременно. Ритм — в такт толчкам. И ускорьте толчки.

Артём подчинился. Обеими руками обхватил груди, зажал соски и начал тянуть в такт толчкам — на каждом входе тянул от тела, на каждом выходе отпускал. Наташа стонала, голова запрокинута, глаза закрыты.

— Голосовая реакция выраженная. Пациентка на грани оргазма. Артём — ускорьте ещё. Соски не отпускайте. Тяните до лёгкого покраснения.

В дверь постучали. Три раза. Короткие, уверенные.

— Войдите, — сказала Алевтина Марковна, не оборачиваясь.

Дверь открылась. На пороге стояла Людочка — медсестра, с которой Наташа здоровалась десять лет. Сорок пять лет, полная, с добрым круглым лицом. В руках — амбулаторная карта, толстая, зелёная.

— Алевтина Марковна, карту принесла, — начала Людочка и осеклась. — Ой... — она увидела Наташу. Голую. В ремнях. С Артёмом между ног, с руками на её груди, с членом внутри. — А... Алевтина Марковна, а...

— Людочка, — сказала Алевтина Марковна, не оборачиваясь. — Положите карту на стол. И закройте дверь с другой стороны. Мы проводим осмотр.

Людочка положила карту. Руки дрожали. Она покраснела до корней волос, смотрела на Наташу, на Артёма, на влажные звуки, на лицо Наташи с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Хотела что-то сказать, но Алевтина Марковна повторила:

— Закройте дверь. С другой стороны.

— Д-да, — выдавила Людочка и вышла, закрыв дверь.

— Реакция выраженная, — продолжала диктовать Алевтина Марковна. — Анальный канал сокращается в такт проникновению. Соски отвердели, ареолы покраснели. Влагалище увлажнено, выделения обильные. Пациентка на грани оргазма. Артём — ускорьте ещё. Она должна кончить. Соски не отпускайте. Тяните сильнее.

Артём ускорился. Его член входил и выходил быстрее, жёстче, и руки тянули соски в том же ритме. Наташа чувствовала, как оргазм поднимается в ней — от толчков, от щипков, от голоса Алевтины Марковны, от запаха хлорки, от привычных стен. И она кончила — с длинным хриплым стоном, которого сама от себя не ожидала. Артём кончил через несколько секунд — в неё, горячей струёй, и его руки на её сосках сжались сильнее в момент оргазма, и она вскрикнула от двойного удовольствия.

— Пациентка получила анальный оргазм при одновременной стимуляции сосков, — диктовала Алевтина Марковна. — Практикант эякулировал внутрь. Стенки сокращаются в такт оргазму. Соски гиперемированы, ареолы покрасневшие. Влагалище увлажнено, шейка приоткрыта. Общее впечатление: пациентка полностью готова к эксплуатации. Можете выходить, Артём. Медленно.

Артём вышел. Медленно. Член скользнул наружу, блестящий от смазки и спермы. Наташа почувствовала, как тёплая жидкость вытекает из неё. Анус сократился несколько раз, пытаясь удержать то, что уже не мог. Она была раскрыта, пуста, мокра — и счастлива. Впервые в этом кабинете — по-настоящему счастлива.

Алевтина Марковна сняла перчатки, подошла к столу, открыла карту Наташи. Посмотрела на фотографию 2007 года — круглое лицо, хвостик, девичья улыбка. Потом — на Наташу на кресле: голая, в ремнях, со спермой между ягодиц, с ошейником на шее, с покрасневшими сосками.

— Поздравляю, — сказала она. — Вы больше не пациентка. Вы — актив. И это ваш протокол.

Она открыла чистую страницу, написала чётким медицинским почерком:

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

Пациентка: Волкова Наталья Сергеевна, 38 лет

Дата: 27.06.2026

Врач: Петрова А. М.

Ассистент: Соколов А. В. (5 курс, летняя практика)

Жалобы при поступлении: нет.

Объективно: Пациентка доставлена в состоянии сексуальной готовности. Нижнее бельё отсутствует. В анальном канале — стальная пробка с гравировкой «Н.С.В. — 001». Грудь — без бюстгальтера, чувствительность повышена. Влагалище — увлажнено, шейка матки — без патологий. Анальный канал — растянут, сфинктер расслаблен. Соски — отвердели при контакте с воздухом.

Процедура: Пациентка зафиксирована в гинекологическом кресле в позиции максимального разведения ног. Проведена предварительная стимуляция молочных желёз (двустороннее перекатывание и щипание сосков). Пациентка демонстрирует выраженную голосовую реакцию, увлажнение влагалища, сокращение матки. Практиканту дано разрешение на ректальное тестирование. Пробка извлечена. Практикант ввёл половой член в анальное отверстие на глубину 18 см. На протяжении всего проникновения практикант продолжал двустороннюю стимуляцию молочных желёз в ритме фрикций. Проведено 47 фрикций. Пациентка достигла анального оргазма на 31-й фрикции при одновременной стимуляции сосков. Практикант эякулировал в прямую кишку на 47-й фрикции.

Показатели: Анальный сфинктер тонизирован. Стенки сокращаются в такт проникновению. Голосовая реакция выраженная. Соски гиперемированы. Маммарно-ректальный рефлекс положительный.

Заключение: Пациентка соответствует требованиям профильного учреждения. Допущена к работе.

Алевтина Марковна достала фотоаппарат, сфотографировала Наташу — в ремнях, с ногами врозь, с ошейником, со спермой между ягодиц, с покрасневшими сосками. Три снимка. Распечатала на маленьком принтере, цветные, глянцевые. Вклеила в карту.

Затем достала ещё один чистый лист, переписала протокол от руки, вклеила те же три фотографии, скрепила степлером. Один экземпляр положила в карту. Второй протянула Наташе.

— Этот — ваш, — сказала она. — Храните. Он вам понадобится. Первый — отдадите Людочке в регистратуре на выходе. Стандартная процедура.

Наташа взяла второй экземпляр. Плотный лист, скреплённый степлером, с её фотографиями, с её протоколом, с её инициалами. Она понимала: этот документ пикантный, компрометирующий, он останется у неё — и она сама решит, что с ним делать. Спрятала в сумочку, поверх паспорта, как самое ценное.

— Одевайтесь, — сказала Алевтина Марковна. — В карте теперь будет этот протокол. Если кто спросит — стандартный осмотр в рамках диспансеризации. Никто не узнает. Кроме Людочки. Но Людочка будет молчать. Она уже молчит двадцать пять лет.

— Спасибо, Алевтина Марковна, — сказала Наташа у двери.

— Не благодарите. Это медицинская процедура. Показатели в норме. Идите. Ирина Львовна ждёт.

Наташа вышла в коридор. Там стояла Людочка — у стены, руки заложены за спину, глаза уставлены в пол. Увидела Наташу — и застыла. Взгляд скользнул по платью, по ошейнику, по лицу. В нём было не осуждение, а узнавание.

— Наталья Сергеевна, — сказала Людочка тихо, голос дрожал. — Вот карта. Не забудьте.

Наташа взяла карту — зелёную, толстую, с протоколом и фотографиями внутри. Свою новую жизнь.

— Спасибо, Людочка, — сказала она. — Передайте Алевтине Марковне — всё в порядке. И вам спасибо. За всё.

Она прошла мимо Людочки к лестнице. Не обернулась.

Людочка стояла в коридоре ещё несколько секунд. Смотрела ей вслед — на каблуки, на бежевое платье, на то, как Наташа шла, не прячась, не ускоряя шаг, ровно, спокойно, чуть покачивая бёдрами. На лице Людочки была улыбка — не зависть, не осуждение, а узнавание. Та улыбка, которую улыбаются женщины, которые тоже когда-то что-то знали о себе и забыли.

Людочка дождалась, пока Наташа скроется за дверью вестибюля. Потом взглянула на карту в своих руках — ту самую, которую Алевтина Марковна оставила в кабинете, с протоколом и фотографиями. Открыла карту. Не в регистратуре — здесь же, в коридоре, у стены, прислонившись спиной к плакату «ВИЧ — угроза нации». Листала медленно. До протокола. Прочитала: «пациентка доставлена в состоянии сексуальной готовности», «практикант ввёл половой член в анальное отверстие на глубину 18 см», «пациентка достигла анального оргазма на 31-й фрикции».

Наташа вышла из поликлиники. Улица Гагарина лежала перед ней, широкая, пыльная, с автобусом 121 на остановке. Она достала из сумочки тот самый плотный лист, скреплённый степлером. Протокол. Её паспорт в новый мир.

Телефон в сумочке завибрировал. Сообщение от Димы. Фотография. Она открыла. На экране — её лицо, крупным планом, с закрытыми глазами, с открытым ртом, с красными следами пальцев на сосках. И подпись: «Красавица». Он получил это фото от Ирины. Или от Алевтины Марковны. Не важно. Важно, что он видел. И молчал.

Наташа улыбнулась. Не стыдно. Не страшно. А тепло. Она сложила протокол, положила обратно в сумочку, поверх паспорта. И пошла к остановке автобуса 121, виляя попкой, зная, что все смотрят, и ей это нравится.