👎

Нада продолжат!
Скомкано, да. Но какой потенциал!!

Вот о чём Катя мечтает

Около бараков стоял старый, потрескавшийся гараж, который по наследству достался моему отцу. Там я проводила целые летние дни, прячась от всего мира, как в каком-то забытом убежище. Лето того года было особенно жестоким: воздух дрожал от жары, асфальт плавился под ногами, а воздух пах бензином, машинным маслом и далекой вонью от мусорных баков. Я носила свои любимые короткие шортики — те самые, в которых ничего не держалось, когда я двигалась, — и старую белую маечку с выцветшим принтом, которая липла к спине от пота. Короткие шортики стали почти прозрачными от пота, а маечка натерла соски до воспаленных красных точек. Я ходила в них, как в второй коже, потому что в доме было жарко, а внутри гаража — прохладно от сквозняков из щелей в стене.

Лифчик моего отца, старый, с потертой резинкой, висел на гвозде в гараже. Я, естественно, взяла его, чтобы помыть машину. Я знала, что папа не спросит: он был пьян с самого утра, и его рука вечно тянулась к бутылке. Я налила в тазик воду из шланга, добавила немного стирального порошка — того, что пахло лавандой, но на самом деле от него все еще воняло хлоркой и старым потом. Зашла в гараж, где стоял мой отчий «Москвич» — тот самый, с дырой в сиденье, где мы когда-то жгли костры. Вода была ледяной, хотя жара стояла такая, что она почти мгновенно нагрелась. Я намыливала бока, протирала окна, но руки скользили по металлу, а в голове крутились мысли о том, как скоро вернусь домой. Шортики намокли, прилипли к бедрам, и я почувствовала, как пот стекает по позвоночнику, делая ткань тяжелой и липкой.

Рядом с гаражом, в десяти метрах, стояла старая, скрипучая барака — та самая, где жила семья алкашей. Три комнаты, крыша протекала, пол скрипел, как старые кости. Там всегда пахло перегаром, сыростью и чем-то сладковатым, будто испорченное молоко. Вдоль стены вечно валялись пустые бутылки из-под пива — вчерашнего и позавчерашнего. В одной из комнат жил мужчина лет сорока пяти. Высокий, худой, с растрепанными волосами цвета спрея для волос, которые когда-то были каштановыми, а теперь напоминали мокрую ветошь. От него всегда очень воняло говном. Не просто «пахнет», а так, будто он сам не мылся неделями, а вонь шла от кожи, от одежды, от всего тела. Он сидел на старом рваном диване в углу, пил из бутылки и смотрел. И смотрел он всегда на меня.

Я заметила это сразу. Первый раз, когда я пришла с машиной, он стоял в дверном проеме и не шелохнулся, пока я не выехала. Глаза — узкие, красные, с желтыми прожилками — следили, как я гнусь, наклоняюсь, как мои шортики поднимаются выше, чем нужно. Потом он начал подходить ближе. Я видела, как он принюхивается, когда ветер дует в мою сторону. Однажды, когда я вышла из гаража в одних шортиках и маечке, он сделал шаг вперед, но остановился, потому что я повернулась. Но он знал. Знал всегда.

Я захотела в туалет по маленькому. Мочевой пузырь был готов лопнуть — жар, вода, таз, все слилось в одно. Я побежала к бараку, постучала в дверь. Он открыл. Глаза сразу прилипли к моей груди, которая колыхалась под маечке. «Что надо?» — хрипло спросил он, и голос его был как ржавчина. Я попросилась сходить в туалет. Он кивнул, но вместо того чтобы провести меня до своего, он развернулся и повел в свою комнату. «Там ближе», — буркнул. Я не стала спорить. Пошла за ним, чувствуя, как воздух становится тяжелее от его запаха.

В комнате было темно. Только одна лампочка под потолком мигала, как умирающая. На столе — пустая бутылка, рядом — пачка сигарет без фильтра. Я прошла в узкий туалет в углу — старый, с дыркой в кабине, запаха от которого я уже знала. Села на корточки, как всегда делала, когда было стыдно. Шортики опустила на пол, присела над унитазом. Жар сделался невыносимым. Я сделала свое дело тихо, но быстро — не хотела, чтобы он услышал. Сняла трусики, чтобы вытереться.

И тут дверь распахнулась. Силой, будто кто-то вышиб ее плечом. Алкаш стоял в проеме, весь дрожащий, глаза закрыты, как у зомби. Он вырвал салфетку у меня из рук, не сказав ни слова. Сел на унитаз прямо на мои трусики, которые лежали на пол. Я замерла. Он закрыл глаза и… слизнул. Его грязный, потрескавшийся язык медленно провел по салфетке, собирая мои остатки. Движения были медленными, отработанными, будто он делал это годами. Я видела, как он жует, глотает, и от него отходил новый, еще более отвратительный запах. Потом он резко встал, бросил салфетку на пол и вышел, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась.

Я ничего не поняла. Сидела на корточках, трусики в луже, и только теперь почувствовала, как между ног стало мокро и липко. Сердце колотилось. Я подумала: «Уеду. Не помою машину». Вскочила, надела шортики, маечку. Но когда вышла, дверь гаража была заперта. Ключ висел у него в кармане — я видела, как он вытащил его перед уходом. Выход только через окно. Я подошла, смотрела вниз на кузов машины. Шортики намокли еще сильнее. Решения не было.

Я вернулась в его барак. «Кухня» — это была крошечная комнатка с печкой и раковиной. Вода из крана была мутной, с ржавчиной. Я сняла трусики, набрала в ладошку воду — холодную, почти ледяную — и начала подмывать. Вода текла по коже, смывая то, что осталось. Но тут я заметила на полочке над раковиной… дизайнерское мыло. Не обычное. Вырезанное из белого камня в форме мужского эротического члена. Гладкое, с венами, с набухшим наконечником. Оно лежало, как живое. Я взяла его в руки. Холодный. Тяжелый. Я крутила его, нюхала — никакого запаха, только камень. Изучала. Потерла пальцами по головке. Потом поставила на раковину и начала его «надрачивать». Руки двигались сами — вверх-вниз, по всей длине, как на чем-то настоящем. Мыло скользило, но я не останавливалась. Представляла, что это он. Жар в гараже, его вонь, его глаза.

Дверь распахнулась снова. Он подбежал, выхватил мыло-пенис из моих рук. «Засунь его в анус», — хрипло попросил он, и в его голосе не было просьбы. Это было приказание. Я недолго думала. Я была в шоке, в жаре, в своей мокрой одежде. Я взяла мыло-член и, не раздеваясь, села на него. Оно вошло в анус медленно, холодно, но я почувствовала, как оно расширяет меня, как будто кто-то толкает внутрь. Я встала, оно осталось внутри. Алкаш встал сзади. Его маленькое стояк — крошечный, розовый, без вен, но уже твердый — он начал дрочить пальцами. Я стояла, мыло-член внутри, и чувствовала, как он толкается. Потом он кончил. Горячо. На ту часть мыла, которая осталась снаружи, на головке. Сперма смешалась с водой и с нашим телом. Я стояла неподвижно, чувствуя, как тепло растекается по ягодицам.

Он вытащил мыло-член из меня, поставил обратно на раковину. Я оделась дрожащими руками. Села за старый стол в комнате, попить чай. Вода была горячей, но без сахара. Я сидела и смотрела, как он жует сухари. Вдруг в комнату вошла жена алкаша. Та самая, что жила с ним. Она была алкоголичкой тоже. На ней были только рваные капроновые колготки — черные, с дырами в коленках и на ступнях. Желтые, сухие пятна старой засохшей спермы покрывали их, как корка на старом хлебе. Волосы — колтуны, слипшиеся, желтые от пота и чего-то еще. На них тоже была сперма — свежая, белая, капала на шею. Кто-то только что кончил ей на волосы. Кто — я не знала. Она вошла, улыбнулась, показав желтые зубы, и плюхнулась на диван рядом. Ее колготки издавали тихий, противный звук, когда она переминалась.

Мы все сидели в этой маленькой комнате. Жара из гаража проникла сюда. Я чувствовала, как между ног все еще пульсирует от мыла. Воняло говном, спермой, мокрым камнем и перегаром. А за окном жарило солнце, и машина в гараже ждала своего часа. Никто не мылся. Никто не уходил. И я знала, что это не конец. Это было только начало того, что мы делали в этом гараже каждый летний день.

Но потом все изменилось. По крайней мере, для меня. Потому что за окном, в жарком воздухе, началась настоящая трансформация. Сначала это было смешно, а потом… страшно. Я сидела за столом, все еще чувствуя холод и тепло, смешанные в своем теле, и вдруг почувствовала странный треск в костях. Не боль — это было как будто кто-то тихо, но неумолимо раздирал меня на части. Сначала пальцы рук стали мягкими, как пластик. Кожа растягивалась, кости трещали, будто кто-то крутил их в тисках. Я посмотрела на свои руки — они уже не были руками. Пальцы слиплись, растянулись в четыре длинных деревянных шеста, а ладони превратились в плоские панели с пятью круглыми отверстиями. Я закричала — или попыталась, но вместо голоса изо рта вырвался только скрипучий звук, как от нерастертой дверной петли.

«Что… это… со мной?» — прошептал алкаш, но его голос уже был другой. Он тоже почувствовал. Его тело начало меняться. Сначала ноги — ступни превратились в четыре коротких ножки, а тело — в круглый стол. Дерево вгрызлось в кожу, пока она не стала гладкой, полированной. Руки, которые когда-то дрыгали сигарету, теперь были ножками-опорами, а голова… голова его превратилась в деревянную столешницу. Глаза стали четыре круглые отверстия — два спереди и два сзади, чтобы он мог «смотреть» везде сразу. От него отвалился кусок кожи, который превратился в прочную доску для сиденья. Вонь от него стала пахнуть смолой и старым деревом.

Я попыталась встать — или что осталось от меня. Мои новые «ноги» скрипнули по полу, и я поняла, что теперь я — стул. Кресло-вертушка. Круглое, с мягким сиденьем, которое было когда-то моей спиной. Деревянные спинки облепили мои бока, а сиденье обхватило мои ягодицы, как вторая кожа. Я не могла двигаться, но могла поворачиваться. Четыре отверстия в «сиденье» — два спереди, два сзади — позволяли мне видеть, что происходит в комнате. Алкаш, теперь стол, сидел на старом диване, его «глаза-дырки» смотрели на меня. Он жевал сухари, а когда я поворачивалась, он поднимал свою новую голову-столешницу и смотрел прямо на мои четыре отверстия.

Жена алкаша… та самая, в рваных колготках, тоже начала меняться. Сначала ее волосы — колтуны слиплись в деревянные столбы, которые росли вверх из ее головы. Кожа на руках и ногах стала корой, пальцы превратились в маленькие ножки. Ее тело сжалось, расширилось, и через минуту она была… маленьким столом. Крошечным, с четырьмя ножками. Ее рваные колготки теперь были тонкими деревянными планками, покрытыми желтыми пятнами старой спермы — это выглядело как лакированный глянец. Волосы-столбы выросли в шпильку, на которой, наверное, можно было поставить лампу. Она стала удобным столиком для чашки чая. Я видела, как она стоит в углу, ее «сиденье» — круглое отверстие, через которое можно было бы… нет, я не хотела даже думать.

Мы все теперь были мебелью. Я — вертушкой, которую можно крутить, пока кто-то двигает ею по комнате. Алкаш-стол — огромный, с четырьмя опорами и дырами в столешнице, чтобы можно было «есть» с него. Жена-столик — компактная, с шестью отверстиями на сиденье, чтобы она могла «переваривать» все, что вокруг. И в комнате теперь царила новая тишина. Только скрип петель и тихий звук, когда алкаш (стол) пил чай из своей же новой головы. Я крутилась, крутилась, и чувствовала, как мое новое тело реагирует на жару и на его взгляд. Через мои четыре отверстия я видела, как он поднимает свою столешницу и смотрит прямо на меня. Жара становилась невыносимой. Я знала, что это только начало. Потому что в этом гараже, среди алкашей и старой мебели, нас ждала вечность. Вечность, где мы превратились в столы, стулья и шкафы. Где нет больше людей. Только дерево, смола и тот самый жаркий воздух, который превращал все живое в нечто… полезное.