Ольга открыла шкаф чтобы положить свои вещи и вдруг увидела небольшую коробку, задвинутую почти к самой стенке. Она не припоминала, чтобы видела её раньше. Коробка была аккуратная, из плотного картона, перетянутая тонкой атласной лентой цвета слоновой кости.

Сердце кольнуло недобрым предчувствием. Ольга помедлила, потом всё же потянула коробку к себе. Лента легко соскользнула, крышка приоткрылась. Внутри, уложенные с какой-то трепетной бережливостью, лежали женские вещи. Не старые, не забытые — свежие, будто только из химчистки. Тонкое бельё из кружева, блузка из струящейся ткани, юбка с изящной драпировкой, платье, от одного вида которого становилось ясно: его надевали не для того, чтобы сидеть дома. А ещё — парик с мягкими локонами, чулки с поясом и колготки.

Ольга вынула блузку, провела пальцами по шву. Ткань была приятной, дорогой. Вещи не лежали мёртвым грузом — ими пользовались. Это чувствовалось в том, как ровно они были сложены, в лёгком, едва уловимом запахе духов, который не успел выветриться.

Она машинально прикинула размер: вещи явно были на размер больше, чем её 46‑й. И всё же, когда Ольга надела бельё, юбку и блузку, они сели на ней неожиданно хорошо — будто кто‑то тонко просчитал каждую линию её фигуры. Это только сильнее сбивало с толку.

Руки слегка дрожали, но Ольга не стала ни кричать, ни плакать. Вместо этого она медленно, будто во сне, начала гладить вещи — каждую, по очереди, словно пытаясь через прикосновение понять, что всё это значит. Потом, словно приняв какое‑то внутреннее решение, она расправила юбку, чуть встряхнула парик и надела его, привыкая к непривычному ощущению тяжести на голове. В маленькой косметичке нашлась ярко‑красная помада. Ольга нанесла её уверенной рукой, глядя на себя в зеркало. Отражение было чужим — дерзким, почти театральным, и в этом чужом облике вдруг проступила какая‑то новая, твёрдая сторона её самой.

Когда часы на стене показали без четверти семь, она села на край кровати и стала ждать. В квартире стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Вскоре в замке повернулся ключ, дверь открылась, и на пороге появился муж. Он замер, увидев её. В его глазах мелькнуло что‑то — испуг, узнавание, растерянность...

— Оля? — тихо произнёс он, не решаясь сделать шаг вперёд. — Что... что всё это значит?

Ольга чуть приподняла бровь и позволила себе лёгкую, ироничную усмешку — не злую, но такую, от которой у него невольно ёкнуло сердце.

— Теперь твоя очередь объяснять, — спокойно сказала она, чуть склонив голову набок. — Расскажи мне про эту коробку. И постарайся, чтобы это была хорошая история.

Он стоял в дверях, будто пригвождённый к месту, и хватал ртом воздух, как человек, вынырнувший из ледяной воды. Пальто сползало с плеча, ключи звякнули, выпав из ослабевших пальцев, и покатились по полу.

— Оля... — снова выдохнул он, будто это слово могло всё объяснить, хотя не объясняло ничего. — Ты... в этих вещах...

Ольга не шелохнулась. Она сидела на краю кровати, выпрямив спину, и смотрела на него с той самой ироничной усмешкой — лёгкой, почти изящной, но от которой у него мурашки бежали по коже. В этой усмешке не было истерики, не было слёз — только холодное, звенящее ожидание.

Он сглотнул, сделал шаг вперёд, потом отступил.

— Я... я купил это для тебя, — выпалил он вдруг, слишком поспешно, чтобы это прозвучало хоть сколько‑нибудь убедительно. — Хотел сделать сюрприз. Ты же любишь новые платья...

Ольга чуть склонила голову, словно прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучат. Потом медленно провела пальцем по кружеву на рукаве блузки.

— Сюрприз, значит, — повторила она, и усмешка стала чуть острее. — И размер на размер больше моего — это тоже часть сюрприза? Чтобы я чувствовала себя в нём свободнее? Или чтобы было проще представить на ком‑то другом?

Он покраснел, потом побледнел.

— Ну... может, я не очень хорошо разбираюсь в размерах, — пробормотал он, цепляясь за эту слабую соломинку. — В магазинах столько всего... запутался.

— М‑м, — протянула Ольга, будто пробуя эту версию на вкус. — Запутался. Ладно. Допустим. А парик? Тоже для меня? Чтобы я могла почувствовать себя кем‑то другим?

Он замялся, глаза забегали по комнате, словно ища подсказку в знакомых вещах. И тогда он решился на второй вариант — более отчаянный, более жестокий, будто надеялся, что правда в обёртке лжи будет не так страшна.

— Ладно, — выдохнул он, расправляя плечи, будто готовясь к удару. — Не для тебя. У меня... у меня есть другая.

На секунду в комнате повисла тишина — такая плотная, что даже тиканье часов казалось приглушённым. Ольга приподняла бровь.

— Другая, — спокойно повторила она. — И ты хранишь её вещи в нашем шкафу. Очень удобно. А когда я их нашла, ты решил, что лучше уж пусть я думаю, что это для меня. Логично.

Он уже хотел кивнуть, ухватиться за то, что она почти поверила, но тут же понял: не поверила. В её взгляде не было боли, не было разбитого сердца — только раздражение, смешанное с усталостью. И это было хуже любой истерики.

— Нет, — вдруг сдался он, опуская голову. — Нет, никакой другой нет.

Ольга молча ждала. Пауза тянулась, как туго натянутая струна.

— Это мои вещи, — прошептал он, не поднимая глаз. — Я... я иногда... переодеваюсь. Дома. Когда тебя нет. Или когда ты уже спишь. Это... это называется кроссдрессинг.

Теперь он наконец посмотрел на неё — быстро, исподлобья, словно ожидая удара. Но Ольга не вскочила, не швырнула в него чем‑нибудь, не закричала. Она просто сидела, переваривая услышанное.

Она знала, что это такое. Читала где‑то, слышала краем уха. Это не было для неё чем‑то из ряда вон выходящим — не шок, не катастрофа. Но от этого не становилось легче. Наоборот.

— Ты серьёзно? — тихо спросила она, и в голосе впервые проскользнуло не презрение, а обида. — Ты столько времени держал это в тайне? Прятал коробку на верхней полке, как будто это... преступление? Мы столько лет вместе, а ты не мог просто сказать: «Оль, мне нравится иногда надевать женское»?

Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Я боялся, — признался он, и голос его дрогнул. — Боялся, что ты посмотришь на меня... не так. Что подумаешь, что я какой‑то... неправильный.

Ольга вздохнула, провела ладонью по юбке — чужой, но странно удобной. В этом жесте было что‑то успокаивающее, почти материнское, но в глазах по‑прежнему горела искра гнева.

— Неправильный, — повторила она, качая головой. — Знаешь, что неправильно? Не то, что тебе нравится переодеваться. А то, что ты предпочёл врать. Сначала про подарок, потом про любовницу — любую чушь, только не правду.

Он опустил плечи, сгорбился, стал вдруг меньше, чем был минуту назад.

— Прости, — тихо сказал он. — Прости, что не сказал раньше.

Ольга помолчала, глядя на него. Потом встала, подошла ближе — не вплотную, но так, чтобы он видел её лицо, чтобы не мог спрятаться за словами.

— Мы поговорим об этом, — сказала она твёрдо. — Подробно. Без вранья. Но запомни одно: я злюсь не из‑за вещей. Я злюсь из‑за того, что ты мне не доверял.