Жене было девятнадцать, и уже полгода он жил с этим тяжёлым, стыдным желанием, которое жгло его изнутри каждую ночь. Оно не сводилось к простой похоти. Он хотел свою мать — хотел её тело, её запах, её тепло и близость, которую не имел права желать. Он представлял, как прижимается к ней не как сын, а как мужчина. Как касается губами её шеи, как стягивает с неё одежду, как входит в неё, слыша её прерывистое дыхание у себя над ухом. Эти мысли вызывали у него одновременно мучительное возбуждение и такой острый стыд, что иногда после особенно ярких фантазий его бросало в холодный пот, а во рту становилось горько. Он ненавидел себя за это, но не мог остановиться. Чем сильнее он пытался заглушить желание, тем отчётливее оно возвращалось по ночам.

Он всегда был тихим, немного замкнутым парнем. Учился на втором курсе университета, но почти не поддерживал отношения с однокурсниками. Редко выходил куда-то с друзьями — не потому что они ему не нравились, а потому что рядом с ними он чувствовал себя чужим и поверхностным. Девушки его возраста казались ему слишком лёгкими, слишком «пустыми». Они говорили о вещах, которые его не трогали, и он не знал, как объяснить им то, что происходило у него внутри. Поэтому он предпочитал проводить вечера в своей комнате — за компьютером или с книгой, которую почти не читал, потому что мысли постоянно возвращались к одному и тому же.

После развода родителей восемь лет назад мама стала для него единственным по-настоящему близким человеком. Отец ушёл быстро, почти не оставив после себя следа, и Света одна тянула их обоих — работала, вела дом, заботилась о сыне и старалась не показывать, как ей тяжело. Женя видел её усталость, видел, как она иногда плачет в ванной, думая, что он не слышит, и именно эта близость, это ежедневное сосуществование вдвоём постепенно превратилось во что-то другое. Он не мог просто «отключить» в себе то, что начал замечать: как она выглядит утром в старой футболке, как колышется её грудь, когда она наклоняется, как пахнет её кожа после душа. Он пытался убедить себя, что это просто возраст, просто гормоны, просто то, что они слишком много времени проводят вместе. Но желание не проходило. Оно крепло.

Он до сих пор жил с ней не только из-за денег. Снимать квартиру на стипендию и редкие подработки было почти невозможно, а переезд в общагу пугал его ещё сильнее — там он точно потеряет остатки привычного мира. Но главная причина была глубже. Женя не представлял, как сможет жить отдельно. Как сможет не знать, что она делает сейчас, во что одета, как выглядит без макияжа, как дышит во сне. Мысль о том, что она останется одна в этой квартире, что в её жизнь может войти кто-то другой, вызывала у него тихую, но очень острую тревогу. Он говорил себе, что остаётся ради неё — чтобы она не чувствовала себя одинокой после развода. На самом деле он оставался, потому что не мог её отпустить. Потому что каждый день, проведённый рядом, был одновременно пыткой и единственным способом чувствовать себя живым.

А Света... Света оставалась для него самым родным и одновременно самым недостижимым человеком на свете. В тридцать девять она всё ещё выглядела удивительно привлекательно — невысокая, всего сто пятьдесят восемь сантиметров, с мягкой, тяжёлой грудью третьего размера, которая заметно колыхалась под тонкой домашней футболкой или офисной блузкой. У неё были красивые округлые бёдра, плавная линия талии и лёгкая, женственная походка, которую он невольно провожал взглядом, когда она ходила по квартире. Короткие тёмные волосы, выразительные карие глаза и всегда чуть усталый, но тёплый взгляд — всё это сводило его с ума. Она была заботливой и иногда строгой мамой, но для него она давно перестала быть только матерью. Она была женщиной. Живой, настоящей, с усталым телом и тёплой кожей, и он уже не мог смотреть на неё иначе.

Сегодня она ушла на работу раньше обычного. Женя остался в пустой квартире, и сердце сразу заколотилось часто и тяжело, будто он собирался совершить настоящее преступление. Руки слегка дрожали от волнения, когда он зашёл в её спальню. В корзине для грязного белья сверху лежали те самые чёрные кружевные трусики, которые она носила вчера. Он взял их дрожащими пальцами. Ткань была ещё чуть тёплой и хранила такой родной, глубоко интимный запах — густой сладковато-мускусный аромат её тела, смешанный с лёгкой ноткой любимых духов и естественной женской влаги. Это был запах мамы, запах дома, запах запретной близости, который он уже не мог забыть.

Зайдя к себе, Женя плотно закрыл дверь, хотя в квартире никого не было. Сел на край кровати, прижал трусики к лицу и сделал глубокий, жадный вдох. Запах ударил в голову, словно крепкое вино, мгновенно разжигая кровь. Член налился кровью и твёрдо натянул ткань спортивных шорт. Стыд обжигал щёки и шею, сердце сжималось от вины, но возбуждение было намного сильнее.

Он делал это не просто от похоти. Женя давно чувствовал себя одиноким среди сверстников, девушки его возраста казались чужими и поверхностными по сравнению с той глубокой, всепоглощающей привязанностью, которую он испытывал к маме. Она знала его лучше всех, заботилась о нём, жертвовала собой — и именно это делало её самой желанной. Тайное влечение стало для него способом почувствовать хоть какую-то близость к ней, пусть и такую извращённую.

— Мамочка... прости меня... — прошептал он едва слышно, зажмурившись от стыда и удовольствия одновременно.

Он лёг на спину, быстро стянул шорты до колен и обхватил горячий, пульсирующий член рукой. Трусики прижимал то к носу, то к губам, глубоко вдыхая и слегка касаясь языком той влажной, ароматной части ткани, которая вчера плотно облегала её киску. В голове мелькали яркие, живые образы: как Света раздевается после работы, как медленно стягивает трусики, как между её полных бёдер блестит возбуждённая, тёплая, влажная щель. Он двигал рукой медленно, почти благоговейно, наслаждаясь каждым движением, каждым вдохом этого родного запаха. Волны дикого стыда и запретного, сладкого наслаждения накатывали попеременно, делая всё невыносимо острым и ярким. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди, а в душе смешались любовь, вина и нестерпимое желание быть ближе к ней.

Он уже был на самом краю — дыхание сбивалось, бёдра мелко дрожали, рука двигалась быстрее, — когда вдруг услышал отчётливый звук открывающейся входной двери.

— Жень, я вернулась, забыла телефон! — раздался знакомый голос Светы из коридора. В нём звучала обычная лёгкая усталость после дороги.

Женя замер. Время остановилось. Он не успел даже убрать руку или спрятать трусики.

Дверь в его комнату резко распахнулась.

Света стояла на пороге в своей офисной белой блузке и облегающей чёрной юбке-карандаш. Её глаза в первое мгновение расширились от шока. Лицо мгновенно залилось густым румянцем — от шеи до щёк. Она увидела всё: сына, лежащего с полностью спущенными шортами, с напряжённым, мокрым от предэякулята членом в руке и её собственными чёрными трусиками, крепко прижатыми к его покрасневшему лицу.

Несколько долгих, мучительных секунд в комнате стояла звенящая тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Жени.

Света приоткрыла рот, но сначала не смогла выговорить ни слова. В её глазах смешались самые разные чувства: острый шок, материнская растерянность, глубокое смущение... и что-то ещё, тёплое и тревожное, от чего у неё слегка задрожали пальцы. Она инстинктивно сжала сумочку в руках, будто пытаясь найти опору. Как женщина, которая давно не чувствовала себя желанной, она вдруг остро осознала, что её собственный сын так сильно возбуждён именно ею.

— Женя... — наконец выдохнула она дрожащим, едва слышным голосом. В нём смешались упрёк, растерянность, стыд и странная, запретная нежность. — Боже мой... что ты делаешь с мамиными трусиками?..

Женя хотел провалиться сквозь землю. Стыд обжигал лицо так сильно, что щёки горели. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна мысль: «Всё. Теперь она меня возненавидит». Но тело предало — член в его руке дёрнулся ещё сильнее, твёрдый и мокрый от возбуждения. Он не мог отпустить его, пальцы просто замерли.

— Мам... я... прости меня, пожалуйста... — голос Жени сорвался, стал совсем тихим и дрожащим. — Я не мог больше сдерживаться... Твой запах... он сводит меня с ума уже полгода. Я знаю, что это больное, но... ты самая желанная женщина, которую я знаю.

Света медленно вошла в комнату и тихо закрыла за собой дверь. Этот щелчок прозвучал для обоих как окончательное пересечение границы. Она подошла ближе, и Женя увидел, как сильно поднимается и опускается её грудь под тонкой блузкой. В глазах матери кипел целый вихрь: шок, материнская боль, глубокое смущение... и то самое «что-то ещё» — тёплое, влажное, опасное.

После развода прошло уже восемь лет. Света давно привыкла жить ради сына, ради работы, ради того, чтобы «всё было нормально». Мужчин почти не было, а если и были — ничего серьёзного. Она чувствовала себя старой, ненужной, хотя тело ещё помнило, каково это — быть желанной. И вот сейчас её собственный сын, её тихий, заботливый Женя, которого она растила одна, лежит перед ней с её трусиками на лице и смотрит так, будто она — единственная женщина на свете. Это было неправильно. Это было страшно. Но в то же время где-то глубоко внутри неё шевельнулось давно забытое ощущение — она желанна. По-настоящему, жадно, до дрожи.

— Ты... нюхаешь мои трусики? — спросила она почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. Голос слегка дрожал. — И представляешь там меня? Свою маму?

Женя кивнул, не в силах отвести взгляд. Слёзы стыда стояли в глазах, но желание было сильнее.

Света медленно села на край кровати. Её маленькая тёплая ладонь легла ему на бедро — совсем близко к напряжённому члену. Она чувствовала жар его кожи и то, как сильно он дрожит.

— Глупый... глупый мой мальчик... — прошептала она с тяжёлым вздохом. В голосе звучала не только нежность, но и усталость, и странное облегчение. — Я давно замечала, как ты на меня смотришь. Сначала думала, показалось... Потом убеждала себя, что это просто возраст. А сама... сама иногда ловила себя на мысли, что мне это... нравится. Что кто-то наконец смотрит на меня не как на «маму Свету», а как на женщину.

Она осторожно взяла свои трусики из его рук. Поднесла их к своему лицу, вдохнула и чуть заметно улыбнулась — смущённо, почти виновато.

— Они ещё тёплые от меня... и мокрые, — тихо добавила она, краснея ещё сильнее. — Хочешь настоящий запах, Жень? Не из корзины... а от меня самой?

В её словах была смесь материнской заботы, женского любопытства и того самого запретного голода, который она прятала от себя много лет. Она знала, что это неправильно. Знала, что потом будет стыдно. Но в этот момент, глядя на возбуждённого, растерянного сына, которого она любила больше всего на свете, Света впервые за долгие годы позволила себе почувствовать себя живой.

Женя смотрел на неё широко раскрытыми глазами, полными смеси благоговения, стыда и дикого желания. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он любил свою маму всей душой — как самого близкого человека, который всегда была рядом, поддерживала, защищала. И именно эта любовь, усиленная долгими месяцами тайного влечения, сейчас переливалась через край.

Света, не отводя от него взгляда, медленно, словно в полусне, задрала узкую чёрную юбку-карандаш выше полных бёдер. Строгая офисная одежда делала происходящее ещё более запретным: белая блузка, обтягивающая её грудь третьего размера, тонкий ремешок на талии, чулки с кружевной резинкой и эти аккуратные туфли-лодочки. Всё это так контрастировало с тем, что она сейчас делала. Её руки заметно дрожали, когда она стянула с себя влажные чёрные трусики и протянула их сыну. Между её ног открылась возбуждённая, гладко выбритая киска — нежно-розовая, блестящая от густой естественной влаги, которая уже стекала по внутренней стороне бедра.

Света чувствовала, как горят щёки и шея. Внутри всё сжималось от жгучего стыда. «Это неправильно... я его мать, я должна остановить это прямо сейчас...» — билась отчаянная мысль. Но другая, более глубокая и давно подавленная, отвечала: «Я устала быть только мамой. Восемь лет после развода — одна пустота. А он смотрит на меня так, будто я самая желанная женщина в мире. Может, эта запретная близость — единственное настоящее, что у меня осталось...»

— Нюхай, — тихо сказала она хрипловатым, низким от волнения голосом. — Пока я смотрю на тебя, мой хороший...

Женя дрожащими руками прижал свежие, ещё тёплые и мокрые трусики к лицу. Запах был невероятно сильным и пьянящим — густой, сладковато-мускусный аромат возбуждённой женщины, смешанный с лёгкой солоноватой ноткой её соков и нежным шлейфом её тела. Это был настоящий, живой запах мамы, который он так долго представлял по ночам. Он глубоко вдохнул, застонал от переполняющих чувств и крепко обхватил свой твёрдый, пульсирующий член рукой. Стыд, любовь и нестерпимая похоть смешались в нём так сильно, что в голове помутилось.

В этот момент Света, не в силах больше просто смотреть, наклонилась вперёд. Внутри неё бушевала настоящая буря. «Я не могу... это же мой сын... это неправильно на всех уровнях...» — кричала одна часть её сознания. Но другая, более мягкая и материнская, шептала: «Он так долго мучился в одиночку. Мой тихий, хороший мальчик, который всегда старался не беспокоить меня, который вырос без отца... Ему так плохо, а я могу дать ему облегчение. Я могу показать, что он не один, что мама всегда примет его таким, какой он есть». Жалость к сыну, смешанная с собственным долгим одиночеством и проснувшимся женским голодом, перевесила. Она позволила себе это — впервые за многие годы почувствовать себя нужной не только как мать, но и как женщина.

Её мягкие, горячие губы осторожно коснулись головки его напряжённого члена, слегка дрожащего от возбуждения. Она медленно обхватила её ртом, погружая глубже.....

продолжение - https://boosty.to/bavial