Графский выезд со двора — это вам не в современном такси «комфорт-плюс» по идеальному асфальту катить, уткнувшись в телефончик. Это, доложу я вам, была настоящая школа выживания для аристократических организмов. Четверка лошадей рванула, тяжелый дормез качнулся, и Наташа Ростова полетела навстречу своей взрослой судьбе по питерским мостовым, которые, кажется, укладывали исключительно пьяные умельцы ради шутки над подвесками.

А теперь, барышни двадцать первого века, на секунду отложите свои латте на кокосовом и затаите дыхание. Представьте картину: на Наташе — шедевр портновского искусства, слои тончайшего белого дымчатого муслина, кружева, ленты, шёлковые чулочки на подвязках у колен. И… всё.

Да-да, абсолютно всё! Никаких вам бесшовных стрингов из микрофибры, никаких хлопковых шортиков или утягивающего белья. Историческая правда сурова и прекрасна: девицы той эпохи под бальными юбками носили ровным счетом первозданную пустоту (панталоны тогда считались пережитком французского разврата и только-только начинали входить в моду у самых отчаянных суфражисток). Вы бы попробовали так, современные девушки? В лёгком облаке марли, лицом к лицу с суровым балтийским сквозняком и отечественными дорогами!

Карету подбросило на первой же колдобине у Поцелуева моста.

— Ох! — тихонько пискнула Наташа, подпрыгнув на кожаном сиденье.

И вот тут начался настоящий оркестр плоти. Без поддерживающих достижений современной текстильной промышленности каждое препятствие на дороге отзывалось в теле графини самым непосредственным образом. Её округлая, атласная попка, лишенная всякой защиты, весело и размашисто пустилась в пляс при каждом ударе колес о булыжники. Трясло так, что нежные полушария жили своей отдельной, весьма насыщенной жизнью, шлепая по подушкам кареты.

Следом за попкой в этот безумный аттракцион включился и маленький, задорный анусик. От каждого резкого толчка он судорожно и панически сжимался, словно пытался удержать внутри всю ту девичью спесь и волнение, которые распирали Наташу изнутри. Это было уморительно и сладко одновременно: карета — прыг, попка — шлёп, анусик — жим-жим! А между ног, обдуваемая случайными потоками воздуха, проникавшими сквозь щели в полу, влажно и горячо пульсировала её писюшка, всё еще помнившая утреннюю мазурку.

А выше, зажатое в тиски безжалостного корсета, как испуганная птица в клетке, колотилось сердце. Ему, сердцу, доставалось больше всех: оно замирало от страха, что её никто не пригласит, и тут же пускалось вскачь, когда карету кренило на повороте. Внутри у Наташи всё смешалось в один звенящий, вибрирующий коктейль из предвкушения позора, любовного томления и чистейшей кинетической энергии.

Графиня-мать, сидевшая напротив и монументально покачивавшаяся в такт движению, как гранитная глыба, строго посмотрела на дочь: — Наташа, сиди прямо. Ты вся раскраснелась. О чем ты думаешь?

— О бале, маменька, только о бале! — выдохнула Наташа, а сама в этот момент крепко зажмурилась, потому что колесо попало в очередную яму, и её святая святых выдала такую финальную, сочную вибрацию, от которой в глазах у юной графини на мгновение зажглись все тысячи свечей грядущего праздника.

—

Дормез наконец замер у сияющего подъезда. Лакей с грохотом откинул подножку, и Наташа, придерживая пышные слои марли и муслина, шагнула наружу — прямо в морозный, искрящийся воздух петербургской ночи и… под прицел десятков мужских глаз.

У входа, попыхивая сигарами и звеня шпорами, толпились офицеры. Кавалергарды в ослепительно белых мундирах, гусары в расшитых ментиках — весь цвет гвардейской молодежи, вышедший глотнуть свежего воздуха перед началом штурма паркета. При появлении Ростовых этот улей на секунду притих.

И тут Наташу прошиб настоящий электрический разряд.

Одно дело — дома, перед зеркалом, тешить себя девичьими фантазиями, и совсем другое — оказаться один на один с хищным, цепким вниманием бывалых дуэлянтов и сердцеедов. Взгляды офицеров, скользнувшие по её обнаженным плечам, тонкой талии и спустившиеся ниже, к летящим юбкам, показались ей почти осязаемыми. Ей почудилось, что эти мужчины обладают каким-то рентгеновским зрением. Они смотрели на неё так, словно прекрасно знали главный секрет этой каретной поездки.

Наташа чувствовала себя абсолютно, вызывающе голой. Между ней и этим полком брутальных мужчин не было никакой надежной брони — лишь тончайшее облако полупрозрачной марли, которая на ветру летела во все стороны, предательски обрисовывая силуэт ног.

Там, за этой невесомой тканью, скрывалось её самое сокровенное сокровище — чистая, невинная, еще ни разу не целованная писечка. Овеваемая прохладным вечерним воздухом, она словно испуганно замерла под взглядами гвардейцев, а затем снова влажно и сладко сжалась. Наташе казалось, что каждый её шаг, каждое колыхание юбок кричит во всеуслышание: «Посмотрите, на мне ничего нет! Я вся ваша, от макушки до этого пушистого треугольника!»

Один из офицеров, усатый адъютант с дерзким взглядом, чуть наклонил голову и улыбнулся кончиками губ, провожая её глазами. От этого взгляда у Наташи внутри всё перевернулось. Попка, до сих пор гудевшая от каретной тряски, мгновенно подобралась, анусик испуганно сжался в крошечную точку, а сердце выдало такую чечетку, что едва не пробило шелк корсета.

Ей было до смерти стыдно, лицо вспыхнуло пунцовым румянцем, но боже мой, как же это было упоительно! Эта беззащитность, эта абсолютная обнаженность перед целым миром пьянила её больше, чем лучшее французское шампанское. Гордо вскинув подбородок и едва сдерживая торжествующую улыбку, Наташа Ростова поплыла вверх по мраморной лестнице, неся свою невинную наготу навстречу первому в жизни триумфу.

—

О, этот офицерский кружок у парадного входа! Если бы барышни знали, о чем говорят эти благородные кавалеры, едва сойдя с паркета, половина из них пали бы в обморок, а вторая — немедленно потребовала бы продолжения банкбета.

Как только шлейф наташиного платья скрылся за массивными дверями, усатый адъютант, поручик Козловский, с треском выпустил изо рта облако сигарного дыма и восхищенно зажмурился:

— Господа, клянусь честью и ментиком, эта юная Ростова — сущий херувим! Вы видели этот изгиб бедра? Ей-богу, я бы с величайшим благоговением вставил свой фамильный клинок в этот нежнейший бутон девственности, да так, чтобы рукоять зазвенела о графские палаты! Я бы вдул в её паруса такого неистового зефира, что бедняжка позабыла бы все французские глаголы!

— Полноте, Козловский, вы вечно поэтизируете банальный штурм крепости, — лениво отозвался ротмистр фон Бреннер, поправляя ослепительный темляк. — Ростова, конечно, невинна, как первый снег на Дворцовой, но уверяю вас, под этой марлей скрывается сущий вулкан. Я знаю этот сорт девиц. Намедни у графини В. я имел счастие ангажировать одну похожую особу на котильон… Так вот, господа, после третьей фигуры мы случайно заблудились в зимнем саду. Клянусь матушкой-государыней, она так неистово сжимала мои кавалерийские панталоны своими атласными бедрами, что у меня лопнули три пуговицы на мундире! А когда я прижал её к мраморной нимфе, её амурная бездна издала такой влажный, сочный вздох, что попугаи в клетках попадали с жердочек от зависти!

Офицеры дружно загоготали, зазвенев шпорами. Дух залихватского вранья, который обычно витает над охотничьими трофеями и рыбацкими уловами, здесь, у крыльца, развернулся в полную ширь. Каждый спешил приукрасить свои подвиги на ниве Амура, увеличивая калибр своих «жертв» и масштабы катастроф.

— Это что, — подхватил корнет Оболенский, чьи усы еще только пытались казаться грозными. — Вот я на прошлой неделе в Москве… Зажал в карете актрису французской труппы. Дорога — колдобина на колдобине, трясло так, что её прелестный анусик выдавал канонаду не хуже батареи Раевского! И что же вы думаете? В самый пик нашего взаимного пронзения карета переворачивается! Но я, как истинный гусар, не потерял позиции! Мы сделали три кувырка в воздухе, не прерывая, так сказать, священного соития, и приземлились прямо в сугроб, причем мой эротический снаряд вошел в её цитадель ровно по самую портупею! Она кричала «Mon dieu!», а я лишь подкручивал ус!

— Врешь, корнет! Сугроб-то, небось, растаял от твоего пыла? — хохотали кавалергарды.

— Растаял до самой мостовой, господа! Пришлось вызывать пожарную команду!

Офицерики крутили усы, смачно прикуривали и, довольно щурясь на окна бальной залы, предвкушали, как сегодня на паркете будут кружить эту маленькую Ростову. Они-то прекрасно понимали, что под тонкими марлями её писечка уже сжимается от одного только предчувствия их гусарского натиска.

—

Двери залы распахнулись, и лакеи громогласно возвестили о прибытии Государя. Зала замерла в благоговейном экстазе. Император Александр I, «благословенный» ангел на российском престоле, вошел летящей, грациозной походкой, сияя безупречным мундиром, белокурыми локонами и той самой знаменитой, слегка близорукой и чарующей улыбкой, от которой падали в обморок и смолянки, и умудренные опытом статс-дамы.

Полонез! Государь открывал бал.

В этот момент в головах почтенных фрейлин и амбициозных маменек включился четкий геополитический калькулятор. Каждая первая красавица Петербурга, вытягивая шею и трепеща веером, мысленно молила Бога об одном: чтобы Александр Павлович выбрал именно её. Но не просто для чинного променада под музыку Осипа Козловского. Нет, ставки были куда выше! В их искушенных умах этот полонез должен был плавно перетечь в кулуары Зимнего дворца, где Его Величество соизволил бы со всей монаршей страстью, так сказать, употребить их на высшем государственном уровне. Стать фавориткой, получить фрейлинский шифр с бриллиантами, пристроить папеньку в Сенат, а кузена — в интендантство, пока императорский скипетр ласкает их верноподданнические лона — вот это была настоящая карьера!

Но Наташа Ростова всей этой придворной бухгалтерии не понимала и понимать не хотела. Ей было глубоко плевать на Табель о рангах и министерские портфели.

Пока зала маневрировала в тесноте, пропуская царственную особу, толпа знатных гостей колыхнулась. В этой элитарной давке чья-то шальная, дерзкая рука — то ли молодого адъютанта, то ли зазевавшегося кавалергарда — невзначай, сквозь тончайшие слои марли, мазнула по её округлой, горячей попке. Чужое, жесткое сукно мундира на секунду прижалось к её атласным полушариям.

О, что тут началось!

Внутри у Наташи произошел настоящий взрыв плоти. Её невинная писюшка под платьем, истосковавшаяся по каретной тряске, выдала такую бешеную, влажную судорогоу, что Наташе показалось, будто этот сладострастный крик желания сейчас эхом разнесется на всю огромную залу, заглушая оркестр. Там, под пушистым треугольником, всё горело, пульсировало и требовало немедленного, бесстыдного продолжения.

И это желание не имело никакого отношения к статусу! Ей совершенно не улыбалось ложиться под священную особу Государя или, упаси бог, отдавать свою девическую честь пузатым, пахнущим табаком и селедкой министрам ради чинов и орденов для орловского имения. К черту министров! К черту бриллианты!

Её писечка кричала о другом. Ей нужны были те самые хвацкие, пахнущие конями, порохом и французским парфюмом молодые гусары. Те, что обсуждали её у крыльца. Ей хотелось этих шальных усов, жестких рук, которые бесцеремонно сжали бы её бедра, шпор, звенящих в такт безумному соитию, и той дикой, молодой удали, от которой кареты переворачиваются в сугробы. Наташа стояла, затаив дыхание, с пылающими щеками и расширенными зрачками, посреди этого чопорного государственного лоска — абсолютно голая в своих мыслях, готовая отдаться первому же дерзкому гусару, который посмеет увлечь её за тяжелую бархатную портьеру.

—

Оркестр грянул первые аккорды, пары закружились, а вокруг Наташи образовался самый страшный, самый леденящий вакуум, который только можно представить на балу. Её не замечали.

Для Льва Николаевича Толстого это был момент высшей духовной драмы, но для плоти Наташи это был сокрушительный крах. Боже мой, какая несправедливость! Она же была идеальной, совершенной мечтой для ебли — сочная, упругая, пахнущая утренней свежестью и первозданной девичьей истомой. Её писюшка под тонкими марлями буквально кричала на всю залу от желания, она пульсировала и исходила горячей влагой, готовая принять в себя самый яростный гусарский напор. Наташа ехала сюда с полной уверенностью, что затмит всех этих чопорных петербургских львиц, что мужчины выстроятся в очередь, чтобы сорвать этот пушистый девический треугольник.

Но суровая реальность светского Петербурга быстро обломала её наивные крылья. Оказалось, что хвацкие гусарики и блестящие кавалергарды пришли сюда вовсе не за чистой, бескорыстной страстью. О нет! Им нужно было, чтобы их выстрелы в вагинку были не холостыми, а приносили четкие, осязаемые результаты в виде связей, протекций и карьерного роста.

Бальный паркет был рынком, где трахались исключительно с умыслом. И пока Наташа стояла у стены, кусая губы, она с растущей яростью наблюдала, как те самые дерзкие офицеры, что распинались у крыльца, теперь ужом вились вокруг совсем других дам:

Корнет Оболенский уже вовсю ангажировал тридцатилетнюю, увядающую, но безумно влиятельную супругу члена Государственного совета. Его рука лежала на её дряблой пояснице с таким благоговением, будто он держал за хвост саму птицу удачи.

Поручик Козловский соловьем заливался перед кривозубой, но баснословно богатой наследницей уральских заводов, мысленно уже подсчитывая, сколько долгов он закроет после того, как вставит ей свой «фамильный клинок».

От этих дам можно было поиметь гораздо больше, чем просто минутное удовольствие. За сочный трах с ними платили чинами, эскадронами и золотыми приисками.

Наташина писюшка буквально сжималась от обиды и негодования. Вокруг неё вовсю кипела скрытая кулуарная жизнь. Одна за другой парочки, обменявшись двусмысленными взглядами, тихонько удалялись из залы — кто в темные углы зимнего сада под сень раскидистых пальм, кто в уединенные каминные гостиные. Там, за тяжелыми бархатными портьерами, шуршал муслин, трещали пуговицы мундиров и слышались глухие, сытые стоны. Через четверть часа они возвращались обратно в залу — раскрасневшиеся, с легким беспорядком в прическах, но совершенно спокойные, утолив свою амурную жажду и скрепив очередной плотский союз выгодной сделкой.

А Наташа оставалась одна. Её атласная попка, готовая пуститься в пляс, сиротливо прижималась к холодной стене, а маленький анусик сжимался уже не от сладкого испуга, а от жгучего, злого разочарования. Высокая политика и циничный светский расчет безжалостно растоптали её первую, чистую сексуальную бурю.

—

Из самого темного угла залы, подпирая массивную мраморную колонну, за этим крушением девических надежд наблюдал граф Пьер Безухов. Он стоял, неуклюжий, массивный, в своем нелепом франкском фраке, который трещал по швам на его широких, жирных плечах, и поправлял запотевшие очки.

Пьер знал Наташу всю её жизнь. Перед его глазами пронеслись те благословенные годы в Отрадном, когда эта графинечка была еще совсем маленькой, дикой девчонкой. Она росла сущим ураганом, плюющим на всякие приличия: Пьер прекрасно помнил, как жаркими летними днями она с визгом удирала от нянек по тенистым аллеям имения Ростовых, абсолютно без одежд, сверкая на солнце своей пухлой детской попкой и крошечной, розовой писюшкой. Тогда это казалось невинной забавой. Но теперь, глядя на то, как это облако марли едва прикрывает уже созревшее, налитое соком женское тело, Пьер чувствовал, как внутри его огромного организма закипает первобытный, удушающий пожар.

Сама Наташа, разумеется, его в упор не видела как мужчину. Для неё он был просто добрым, уютным «дядюшкой Пьером». И плевать, что разница между ними была всего каких-то шесть или восемь лет! В глазах семнадцатилетней графини Пьер со своими очками и философскими рассуждениями был глубоким стариком, безопасным элементом домашнего интерьера.

А Пьер комплексовал. О, как страшно он комплексовал! Он единственный во всей этой блестящей зале хотел Наташу не ради продвижения по службе, не ради орловских деревень или министерских милостей. Им двигала чистейшая, животная, всепоглощающая страсть. Но его сугубо не кавалерийский вид — этот огромный живот, пухлые щеки и полное отсутствие гвардейской выправки — делали его ничтожным в собственных глазах рядом с подтянутыми, затянутыми в корсеты офицериками. Он понимал, что не умеет так лихо крутить усы и шлепать дам по задницам в каретах.

И от этого бессилия его тайные фантазии становились еще более неистовыми и яростными.

Стоя у колонны, Пьер мысленно срывал с себя этот тесный фрак. Он представлял, как затаскивает Наташу в самую глухую, заброшенную библиотеку этого дворца, где пахнет старой кожей и пылью. В его видениях его жирное, тяжелое тело огромной, непреодолимой массой обрушивалось на неё, вжимая её атласную попку в холодный дубовый стол. Он грезил о том, как его большие, неуклюжие, но полные бешеной силы руки бесцеремонно раздвигают эти проклятые слои марли, оголяя её невинный, пушистый треугольник.

Пьер закрывал глаза и почти наяву чувствовал, как его мощный, разгоряченный вековым воздержанием мужской снаряд с глухим, влажным треском проламывает девическую твердыню её писюшки.

В его фантазиях Наташа больше не звала его «дядюшкой». Она извивалась под его весом, её маленький анусик судорожно сжимался от животного страха и неожиданного восторга перед этой колоссальной, дикой силой, а её писечка кричала уже не от обиды на свет, а от кристального, пронзительного исступления, принимая в себя всю его тяжесть. Пьер представлял, как он берет её грубо, по-медвежьи, заставляя кусать губы до крови, пока весь этот чопорный бальный мир с его императорами и министрами рушится за дверями.

Пьер вздрогнул, открыл глаза и тяжело вздохнул. Наташа всё так же стояла у стены, потерянная и прекрасная, а он, потный, жирный граф Безухов, лишь сильнее сжал ладонями свои карманы, пряча под сукном фрака бунтующую, налившуюся свинцом плоть, которая так жаждала этой маленькой, невинной графини.

—

Пьер в этот момент напоминал истинного мазохиста в духе Захер-Мазоха — из тех, что находят извращенное, мучительное наслаждение в собственном унижении и созерцании чужого триумфа. Он понимал, что сам никогда не посмеет подойти к Наташе с этой своей тяжелой, медвежьей страстью. И тогда он решил казнить себя самым изощренным способом.

Пьер отыскал глазами своего лучшего друга — князя Андрея Болконского. Тот стоял сухой, подтянутый, с холодным и скучающим лицом истинного аристократа. Болконский был идеален, как породистый жеребец. Пьер подошел к нему и, словно передавая самое драгоценное сокровище в руки палача, обратил его внимание на замершую у стены Наташу.

— Посмотри на Ростову, — глухо выдохнул Пьер, чувствуя, как внутри всё сжимается от сладкой боли. — Она прелестна. Танцуй с ней, Андрей.

И князь пошел. Для Пьера это было сродни тому, как добровольно отдать любимую женщину на растерзание, оставшись смотреть в щелку.

Заиграл вальс. Князь Андрей подошел, поклонился, и Наташа, вспыхнув от неожиданного счастья, вложила свою руку в его ладонь. Они взлетели на паркет. Они танцевали превосходно и были всего лишь второй парой, вошедшей в круг, приковав к себе взгляды всей залы. Лицо Наташи в этот момент сияло чистым, абсолютным восторгом.

А Пьер стоял в толпе, потел, вытирал очки и тайно, до хруста в суставах, страдал оттого, что на месте Болконского не он. Он смотрел на них и понимал то, чего не понимали чопорные маменьки вокруг: любой светский танец, а особенно вальс — это, по сути, узаконенная обществом, изящная хореография доебли. Это была прелюдия, растянутая во времени и пространстве под звуки скрипок.

Болконский уверенно и крепко держал Наташу за талию. Его рука в белой перчатке лежала на её спине, едва не касаясь верхнего изгиба попки, которая при каждом повороте соблазнительно колыхалась под марлевыми юбками. Они кружились в бешеном темпе, и это вращение кружило им головы, заменяя фрикции. Их тела то сближались, то удалялись, переживая настоящий чувственный акт прямо на глазах у сотен людей.

Особенно ликовала Наташина писюшка. Измученная долгим ожиданием и обидой, она наконец получила то, чего так страстно требовала вся её проснувшаяся плоть. От близости этого безупречного, сильного мужчины, от запаха его дорогих духов и легкого аромата дорогого табака, девическое лоно Наташи исходило горячим соком. При каждом шаге вальса, при каждом стремительном повороте её нежная писечка судорожно и ритмично сжималась, наяву моделируя и предвкушая то, как в неё войдет этот твердый, породистый член князя Андрея. Она уже мысленно насаживалась на него в такт музыке, отдаваясь Болконскому прямо посреди сияющего паркета.

Они были абсолютно счастливы в этой хореографической иллюзии соития, а Пьер Безухов, глядя на то, как чужие руки сжимают его мечту, мысленно затягивал на своей шее кожаный хлыст, упиваясь своей великой, мазохистской и безнадежной трагедией.

—

Вальс с Болконским произвел в зале эффект разорвавшейся бомбы. Офицерики и пузатые чиновники, еще минуту назад скользившие по Наташе равнодушными взглядами, вдруг резко повернули головы, и в их глазах защелкали невидимые счеты.

Светская логика — штука циничная. Раньше Ростову не замечали не потому, что она была дурнушкой. О нет, они видели её сочные бедра и упругую попку, просто не понимали, как конвертировать эту девичью плоть в личную выгоду. Но теперь, когда сам князь Андрей — этот холодный, расчетливый гордец, правая рука Сперанского и любимчик фортуны — так неистово кружил её по паркету, сжимая ладонью её талию, стая светских коршунов напряглась. «Постойте, — зашушукались по углам, — если Болконский выбрал эту марлевую нимфу, значит, он что-то знает? Может, старый граф Илья Андреевич тайно заложил имение и приготовил зятю миллионное приданое? Или Государь пообещал этой девчонке особое покровительство?»

Информационный вакуум вокруг Наташи мгновенно рассеялся. Акции её писюшки на бальном рынке взлетели до небес.

И тут, едва смолкли последние аккорды вальса, к ней, изящно звеня шпорами и благоухая помадой, подплыл один из самых завидных кавалеров Петербурга — красавец Борис Друбецкой. На его безупречном мундире не было ни единой пылинки, а в глазах светился тот самый холодный карьерный блеск, который так ценился в высшем свете. Он склонился в изысканном поклоне, ангажируя Наташу на следующий танец.

Для Наташи это был удар под дых. Борис! Её детская, самая первая, мучительная любовь.

Внутри у неё всё перевернулось, возвращая её в те далекие летние дни в Отрадном, когда она, совсем еще глупая малявка, буквально упадала за Боренькой по пятам. О, как она тогда млела! Стоило Друбецкому, гостившему у них, просто пройти мимо по садовой аллее, как маленькая Наташа пряталась за кустами сирени, затаив дыхание. Часто она бегала по имению абсолютно без одежд, сверкая розовыми пятками и пухлой детской попкой, наивно полагая, что её первозданная нагота заставит этого взрослого, шестнадцатилетнего юношу обратить на неё внимание.

Она помнила, как пряталась на сеновале, когда Борис читал там французские романы. Маленькая Ростова ложилась на живот, подтягивала коленки к груди, и её крошечная, еще совсем гладкая, розовая писюшка впервые в жизни начинала странно и сладко зудеть от одного лишь взгляда на его тонкие пальцы, переворачивающие страницы. Она терлась лоном о сухую солому, исходила первыми детскими соками и мысленно умоляла: «Боренька, ну посмотри же, ну потрогай!»

А Борис? Борис уже тогда был законченным маленьким карьеристом. Он смотрел на эту голытьбу свысока, с легкой брезгливостью истинного петербургского сноба.

Пока Наташа сверкала перед ним своей беззащитной детской писечкой, Друбецкой крутил пуговицу на мундире и думал исключительно о том, как через её маменьку выбить у старого графа рекомендательное письмо к князю Василию. Ему были глубоко противны эти провинциальные телячьи нежности. Какая мне польза от писюшки этой малолетней дурочки, думал Борис, если её пухлая попка не может составить мне протекцию в гвардейском полку? Он искал связей, денег и путей наверх, аккуратно лавируя между богатыми старухами и влиятельными генералами.

И вот теперь этот самый Борис, который годами игнорировал её любовный зуд, стоял перед ней и преданно заглядывал в глаза. Он вел её в круг, и его рука, ложась на её талию, уже не была такой безразличной. Он чувствовал, как через тонкую марлю платья бьет горячий пульс её созревшего тела, и его собственный эротический снаряд в кавалерийских панталонах невольно напрягся. Борис понял, что малявка выросла в первоклассную штучку, трахнуть которую после Болконского — теперь вопрос престижа и политического веса.

А Наташа шла с ним, и её писюшка, помнившая старую солому Отрадного, влажно сжималась, торжествуя: «Что, Боренька, съел? Раньше тебе нужны были только протекции, а теперь ты сам готов лизать мои марли!»

—

Но бальный конвейер плоти уже набрал такие обороты, что остановить его было невозможно. Вслед за расчетливым Друбецким перед Наташей сокрушительным утесом вырос Анатоль Курагин.

Вот тут, господа, оркестру следовало бы заиграть что-то из репертуара адских бездн. Анатоль был легендой. Этот самец перетрахал буквально весь Петербург — от чахоточных фрейлин до пятидесятилетних жен сенаторов, оставляя за собой шлейф из разорванных корсетов, выбитых зубов обманутых мужей и влажных, истошно стонущих простыней. Он был тем самым главным ебарем-искусителем, которому суждено было в будущем вдребезги расколоть наташину жизнь, но сейчас юная графиня этого, конечно, не знала.

Однако её тело, это мудрое животное, всё поняло без лишних слов.

Когда Анатоль шагнул к ней, обдав густым, хищным ароматом мускуса, дорогого коньяка и порочного французского парфюма, Наташа едва не осела на начищенный паркет. Кавалерийский напор Болконского показался ей детским лепетом по сравнению с той глухой, первобытной животной страстью, которая исходила от Курагина. Он не просто смотрел — он раздевал её взглядом, трахал её прямо через марлевые юбки, мысленно раздвигая колени и впиваясь в её святая святых.

У Наташи перехватило дыхание. Её писюшка, до этого просто капризно сжимавшаяся от обиды, теперь выдала такую бешеную, горячую судорогу, что по бедрам графини буквально потекла сладкая, липкая лава. Лоно горело синим пламенем. Наташа поняла: если бы этот порочный гигант прямо сейчас, посреди полонеза, схватил её за волосы, оттащил в темные кулуары за тяжелую бархатную портьеру и выебал там — грубо, неистово, как яростное нашествие французов на беззащитную Европу, с треском швов, криками и сочным, шлепающим звуком плоти, — она бы не пикнула. Она бы отдалась этому разрушительному гусарскому тарану со всем безумием своей проснувшейся женственности, подставляя свой пушистый треугольник под его тяжелый, видавший виды кавалерийский штык.

От одной этой мысли её маленький анусик панически и сладостно зажался в крошечный узелок, а попка задрожала мелкой, оргазмической дрожью. Анатоль улыбнулся своей хищной, плотоядной улыбкой, прекрасно видя, как девственница поплыла от одного его присутствия.

Но судьба — дама с тонким чувством юмора. Плотской оргии в кулуарах не случилось.

Музыка переменилась, и сквозь толпу разгоряченных тел к Наташе снова пробился князь Андрей Болконский. Он подошел вовремя, как спаситель, вырывающий душу из лап дьявола, и ангажировал её на котильон — финальный, самый главный танец перед ужином.

И стоило Наташе снова оказаться в надежных, уверенных руках князя, как животный угар Курагина начал медленно отступать, уступая место чему-то совершенно иному. Бешеный вальс сменился глубоким, вибрирующим ритмом котильона. Болконский держал её бережно, но так крепко, словно заявлял свои права на каждую пядь её атласного тела. Их глаза встретились, и в этом взгляде уже не было каретной пошлости или офицерского цинизма.

Это было начало конца её девической свободы. Пока они кружились в финальных фигурах танца, наташина писюшка, всё еще влажная от курагинского соблазна, начала сжиматься уже как-то иначе — благоговейно, с глубоким, трепетным придыханием. Каждое прикосновение Болконского отзывалось в её лоне не просто животным зудом, а сладким, почти священным обещанием будущей, законной и глубокой страсти. Именно этот котильон, сыгранный на исходе петербургской ночи, положил начало тем великим, мучительным чувствам, которые свяжут их души и тела крепче любых церковных браков. Бал заканчивался, но настоящий пожар плоти и духа только разгорался.