Запретное лето

The Forbidden Summer by ObsceneVices

Глава 2: Лето продолжается

Первая неделя перетекла во вторую, и где-то посередине Мейсон перестал считать дни. Но он никак не мог насытиться своей тётей.

Это не было осознанным решением — скорее как когда живёшь у океана и перестаёшь замечать шум волн. Странность того, что они делали, просто стала нормой его жизни. Проснуться, кофе, секс, завтрак, разговоры, поплавать, снова секс, ужин, вино, опять ебля. «Намылить, ополоснуть, повторить» — только иногда намылить случалось вместе в душе, а повторение никогда не надоедало.

Утро было любимым временем Вэлери. Она сказала ему это где-то на четвёртый день, лежа рядом с ним, пока его сперма ещё была влажной на её животе; она лениво чертила узоры пальцем в ней, будто что-то писала, а потом поднесла палец ко рту и попробовала вкус своего племянника.

— В утреннем сексе есть что-то особенное, — сказала она. — Пока мозг ещё не включился и не начал перечислять все причины, почему тебе не следует делать то, что ты делаешь. Утром тело просто честное, понимаешь?

Судя по всему, её тело было честным в любое время суток, но утра действительно отличались; она была права. На рассвете она проскальзывала в его комнату — иногда в шёлке, иногда вообще без ничего, — стягивала простыню и брала его член в рот, пока он ещё не до конца проснулся. Эти первые секунды, когда он выныривал из сна, когда её губы смыкались вокруг него, а язык начинал медленно тянуться от основания к головке — это было как одновременно спать и бодрствовать. Все нервные окончания оголены, без защиты, без лишних мыслей. Только её рот — горячий, влажный, работающий с этим терпеливым обожанием, до которого ни одна девчонка его возраста даже не дотягивалась.

По утрам она делала всё медленно. Лениво. Будто ей некуда спешить и нечем заняться, кроме как разбирать его на части. Хотя на самом деле это было неправдой — она владела собственной фирмой по дизайну интерьеров. Она отрывалась и лизала его так, будто хотела растянуть удовольствие: длинные движения плоской стороной языка, круги вокруг головки, нырок в щелочку на кончике, где уже выступала смазка, — а он комкал простыни в кулаках и издавал звуки, о которых раньше и не подозревал.

— Доброе утро, — потом говорила она, вытирая нижнюю губу большим пальцем. Будто только что подала ему чашку кофе.

В другие дни он просыпался и обнаруживал её уже в постели рядом — спиной к его груди, его рука на её талии, утренний стояк уютно прижат к изгибу её попки. Такие утра превращались в медленный, полусонный секс: он входил в неё сзади, пока они оба смотрели в окно. Она тянулась назад, хватала его за бедро, подстраивала угол, тянула глубже и шептала инструкции, чтобы он лучше понял, каким может быть секс.

— Не торопись... чувствуешь? Когда так медленно, я ощущаю каждый твой дюйм... вот тут, просто оставайся здесь и покачивайся во мне... боже, это идеально...

Он узнал о темпе и терпении из этих утренних раз больше, чем из всех неловких перепихонов в колледже вместе взятых.

Но то, что действительно засело у него под кожей, то, из-за чего он иногда не спал по ночам, перебирая это в голове, — был не секс. Это было всё остальное.

Потому что между еблей они были просто... ну, нормальными. Он был её племянником, она — его тётей, и разговаривали они именно так. Завтрак на веранде, яйца с тостами, разговоры о новостях. Она спрашивала про его курсы, что он собирается делать с дипломом финансиста, действительно ли ему это нравится или он просто выбрал, потому что мама сказала. Он спрашивал про её работу, про клиентов по дизайну интерьеров, которые хотят, чтобы всё выглядело как на «Pinterest». У Мейсона была стажировка — три раза в неделю в офисе. Он играл в видеоигры, Вэл занималась садом.

Она рассказывала ему истории о том, как они росли с его матерью. Как Лиза была хорошей девочкой, отличницей, послушной, а Вэлери курила за спортзалом, сбегала по ночам и целовалась с мальчиками, с которыми не следовало.

— Ну, не только целовалась, а и ебалась, — добавила она с подмигиванием. Как родители ставили Лизу в пример, а Вэлери использовали как страшилку.

— Мы с твоей мамой когда-то были очень близки, — сказала она однажды днём. Они сидели на веранде, её ноги лежали у него на коленях, его большие пальцы разминали свод её стопы, пока она пила холодный чай и смотрела на океан. — Действительно близки. Ближе, чем большинство сестёр.

В её голосе было что-то особенное, когда она это говорила.

— Что случилось?

— Она вышла замуж. Решила стать приличной. — Вэлери спустила солнцезащитные очки и посмотрела на него поверх оправы. — Приличность — это клетка, Мейсон. Люди сами в неё лезут, а потом удивляются, почему не могут выбраться.

Он хотел спросить ещё, но она, как всегда, когда подходила слишком близко к чему-то, чем не готова была делиться, перенаправила разговор своим телом. Вытащила ноги из его коленей, вместо этого забралась к нему на колени верхом, оседлала его на кресле на веранде и целовала, пока он не забыл про вопрос.

***

— Одевайся, — сказала она как-то во вторник вечером, прислонившись к его дверному косяку в чёрном платье, от которого у Мейсона глаза полезли на лоб. — Мы идём в люди.

— Куда?

— В мир. В мир людей. Хочу сидеть напротив тебя за столиком в ресторане и течь, думая, что я с тобой сделаю, когда вернёмся домой.

Они пошли. Она выбрала место в городе — при свечах, из тех, где парочки наклоняются друг к другу над маленькими столиками и делят десерт. Хостес усадила их у окна, даже не взглянув второй раз. Почему бы и нет? Привлекательная женщина с молодым парнем — ничего необычного, — и Мейсон вдруг ощутил странный прилив возбуждения от того, что они невидимы. Скрыты на виду. Никто, глядя на них, никогда бы не догадался.

Вэлери заказала вино и кальмары, положила руку на его руку через стол и спросила про курсовую, которую он писал в прошлом семестре — какой-то анализ развивающихся рынков. Её глаза были искренне заинтересованными, вопросы умными, и двадцать минут они были просто двумя людьми на свидании. Мейсону нравилось, насколько она начитанна и образованна. Могла говорить практически на любую тему.

А потом под столом с неё слетел туфель.

Её босая нога медленно, осознанно поползла вверх по его икре, пока она держала зрительный контакт и продолжала говорить о волатильности рынка, будто её пальцы ног сейчас не прижимались к внутренней стороне его бедра. Он поёрзал на стуле, и её нога нашла то, что искала, и надавила на твердеющий член через ткань брюк.

— Ты в порядке? — спросила она с невинной улыбкой.

— Нормально.

— Ты выглядишь напряжённым. — Пальцы ног прошлись по его органу с убийственной точностью, а она взяла бокал вина и отпила, будто ничего не происходило. — Попробуй кальмары, правда вкусно.

Она продолжала так делать всё время, пока длился ужин. К моменту, когда принесли счёт, у него был такой стояк, что аж болело, и она знала это, и эта ухмылочка на её губах говорила, что она знает. Она заплатила, не дав ему дотянуться до кошелька.

— О нет, дорогой. Когда ты со мной, платишь не ты. Заплатишь потом.

«Потом» оказалось на парковке. Машина стояла в тёмном углу, и она оказалась у него на коленях ещё до того, как он отстегнул ремень безопасности; платье задрано до бёдер, трусиков, конечно, нет, и она была мокрой, когда тёрлась пиздой вдоль его хуя.

— Я текла уже с закусок, — выдохнула она ему в рот. — Сидела напротив тебя и притворялась, что ты не лучший ёбарь за последние годы. Это сводит меня с ума.

Она просунула руку между ними, направила его член и опустилась — и они трахались на пассажирском сиденье, её стоны заполняли тесное пространство, как музыка. Кто-то прошёл мимо машины — шаги по асфальту, — а Вэлери даже не замедлилась. Если уж на то пошло, она стала громче.

После этого свидания стали рутиной. Минимум два раза в неделю. Разные рестораны, бар с живой музыкой, где она прижималась к нему и покачивалась, и он оказывался внутри неё через тридцать секунд после того, как они переступали порог её дома. Один раз в кинотеатре — она расстегнула его штаны в темноте и дрочила всю вторую часть фильма, уставившись в экран, будто была полностью поглощена сюжетом, а её рука крутила на подъёме так, что у него поджимались пальцы на ногах. Додоила до конца, заставила кончить в ладонь, с которой всё облизала и проглотила.

Они гуляли по набережной, держась за руки, и она останавливалась и целовала его — глубоко, с языком, прямо на виду у всех вокруг. Никто их не знал. Это возбуждало его почти так же сильно, как её тело, — тайна посреди бела дня.

— Мы могли бы быть где угодно, — сказала она однажды ночью, возвращаясь домой по пляжу; босоножки в одной руке, его рука на её талии. — Могли бы наткнуться на кого-то, и тот увидел бы просто женщину с бойфрендом. В этом вся красота.

— Это то, кто я для тебя? Твой бойфренд?

Она остановилась, повернулась к нему, и лунный свет сделал с её лицом что-то странное — она выглядела одновременно на десять лет моложе и на тысячу лет старше.

— Ты тот, кем захочешь быть, Мейсон.

Она снова поцеловала его, и они трахнулись на пляже — она сверху, песок в местах, где песку быть не положено, и никому из них не было дела.

***

Душ стал его любимым местом и их общей территорией, хотя никто из них этого специально не решал.

Однажды утром он мыл голову, глаза были закрыты под струёй. Стеклянная дверь открылась, а её тело прижалось к его спине. Мокрая кожа к мокрой коже, её сиськи скользили по его лопаткам, руки обвили талию, и ладонь нашла его хуй, будто там ей там было самое место.

— Есть место для двоих?

— Ты уже внутри.

— Точно.

Логистика секса в душе оказалась сложнее, чем он ожидал. Всё скользкое, углы неудобные, вода постоянно лезет в лицо. Но никому не было до этого дела. Вэл повернулась, упёрлась ладонями в плитку, выгнула спину и посмотрела на него через плечо сквозь пар.

— Не думай слишком много. Просто выеби меня.

Он вошёл в неё, и сочетание горячей воды, льющейся по ним, и её пизды, сжимающей его член, было перегрузкой ощущений. Он держал её за бёдра и вбивался в неё, пока пар клубился вокруг, а она упиралась в стену и подавалась навстречу. Одной рукой она потянулась между ног и пока он её ебал, тёрла клитор быстрыми, тугими кругами.

— Сильнее... боже, вот тут, не останавливайся...

Он схватил её за плечо для упора и вгонял в неё член, пока её стоны не эхом отразились от стен, ноги не задрожали, и она не кончила со звуком, который был чем-то средним между стоном и криком. Он кончил следом через минуту, вытащил и кончил ей на поясницу, наблюдая, как сперма смывается струёй.

После этого душ стал их общим. В некоторые утра — жёсткий и быстрый секс у мокрой плитки. В другие — просто близость: она мыла ему волосы, ногти нежно царапали кожу головы. Он намыливал ей спину, проводил руками по её телу с нежностью, которая казалась почти интимнее, чем сам секс. Эти тихие моменты пугали его сильнее, чем секс, потому что они ощущались как нечто большее, чем физическое, — нечто, чему у него не было названия.

Однажды утром в душе она прижималась к его груди под водой, он обнимал её, и она сказала очень тихо:

— Я скучала по этому.

— По чему?

— По тому, чтобы у меня был кто-то. Не только секс. А вот это. — Она прижалась плотнее. — Давно у меня такого не было.

Он поцеловал её в макушку и не стал спрашивать, с кем у неё это было раньше, потому что в её голосе чувствовалось, что ответ был бы сложный.

***

В ту ночь они трахались уже около часа — одна из тех марафонских сессий, которые начинались как быстрый перепихон и всё время возобновлялись. Она только что довела его до второго оргазма и теперь делала своё дело — медленно, собственнически целовала вниз по его телу, будто наносила карту на территорию, которую присваивала. Прошла мимо члена, мимо яиц, раздвинула и приподняла его бёдра, и он приподнялся на локтях и посмотрел вниз.

— Что ты...

— Тсс.

Её язык коснулся его «там» — прямо у ануса, тёплый, мокрый и невероятно мягкий, — и все мысли в голове испарились. Просто исчезли. На их месте осталась эта новая, глубокая, разливающаяся волнами удовольствия, которая началась в точке контакта и прокатилась по всему тазу, как ударная волна.

— Святое дерьмо, — прохрипел он.

Она восприняла это как поощрение. Лизала медленно, плоскими движениями, язык скользил по чувствительному колечку мышц, потом кружил, затем надавливал — и его руки так скрутили простыни, что что-то порвалось. Никто никогда не трогал его там. Он знал, что не гей. Уязвимость, обнажённость — ноги раздвинуты и подняты, пока тётя работает языком в его очке — это должно было быть унизительно, а вместо этого оказалось самым интенсивным ощущением в его жизни.

— Вэл... боже мой, это...

Она промычала ему в очко, и вибрация прошла по местам, о которых он не знал, что они могут вибрировать. Рука поднялась, обхватила хуй и начала дрочить в такт языку — и двойное ощущение было таким мощным, что у него на глазах выступили слёзы. Слёзы. От удовольствия. Он не знал, что такое бывает.

Она вылизывала его очко с той же неторопливой преданностью, с какой делала утренние минеты, будто у неё было всё время мира и никуда она не хотела больше. Ввела язык внутрь и ускорила руку — и он продержался ещё минуту, прежде чем кончил так сильно, что свело пресс; сперма выстрелила на грудь и живот, а она продолжала лизать его через каждую судорогу. Потом, в акте полного разврата, она прошлась языком по яйцам, по хую, а затем вылизала всю сперму, куда бы та не попала, проглотив каждую каплю.

Он лежал потом, уставившись в потолок.

— Что за хуйня, — прошептал он.

Она подползла к нему, положила подбородок ему на грудь, довольная собой.

— Не за что.

— Кажется, ты мне мозг перепрошил.

— Хорошо. Ему нужна была перепрошивка. — Она поцеловала его в грудину. — Знаешь, в чём проблема вашего поколения? Вы думаете, что у секса есть меню. Закуска, основное блюдо, десерт — всегда в одном порядке. Но лучшие блюда получаются, когда меню выбрасываешь.

Он слабо засмеялся.

— Где ты... кто тебя этому научил...?

— Некто, кого я любила давно, — сказала она, и в голосе снова появилась та тяжесть, та глубина, дна которой он не видел. Она не стала развивать тему, и он не стал давить.

— Тебе нравится, когда так делают тебе?

— Да. Но тебе не обязательно, если не хочешь.

Позже той же ночью, в послевкусии, когда их тела были переплетены друг с другом, всё пошло в новое русло. Они лениво целовались, его рука между её ног, пальцы скользили по мокрому месиву в промежности, она покачивалась на его руке — и его палец случайно соскользнул дальше назад и нажал на её очко, а она ахнула и вместо того, чтобы отстраниться, подалась на него.

Он посмотрел на неё.

Она прикусила губу и кивнула.

— Смазка в ящике.

Он взял, а она осталась лежать на спине, подтянула ноги, смотрела на него с выражением, в котором было поровну голода и доверия. Он обильно смазал пальцы и начал нежно кружить ими вокруг ануса — так, как она его учила, даже не осознавая, что учит; терпеливо, внимательно, читая её тело.

— Сначала один, — прошептала она.

Он ввёл палец в её попку, и она медленно выдохнула через рот, глаза затрепетали. Она была невероятно тугой, горячей, тело обхватило его палец, и он двигал им медленно туда-сюда, а она начала издавать низкие, гортанные звуки — совсем не похожие на её обычные стоны.

— Ещё... медленно...

Два пальца — она застонала, рука потянулась к клитору, она тёрла себя, пока он растягивал её, аккуратно разводя пальцы, и она реагировала на каждое движение новым звуком. Когда она сказала, что готова, голос у неё стал грубым и дрожащим — он никогда не слышал её такой.

— Медленно, — сказала она. — И много смазки. Я серьёзно, Мейсон, много.

Он обильно намазал себя, пока не закапало, приставил головку члена к её очку и надавил. Сопротивление было совсем другим — намного туже, чем в пизде, — она схватила его за предплечье, впившись ногтями.

— Продолжай, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Не останавливайся, просто... медленно...

Он входил в неё по дюйму, наблюдая, как на её лице сменяются боль, привыкание и потом явное удовольствие — глаза расширились, потом отяжелели, рот приоткрылся. Когда он вошёл полностью, она издала длинный, дрожащий выдох, будто опустошила себя до дна.

— О боже, — простонала она. — Я чувствую каждый дюйм тебя. Ты так глубоко, малыш...

— Ты в порядке?

— Я далеко за гранью «в порядке». — Она попробовала пошевелить бёдрами — оба застонали. — Двигайся. Медленно.

Он начал с неглубоких толчков — едва выходил и входил обратно, — и тугость была невероятной: обжигающий захват, от которого его хуй пульсировал при каждом движении. Она держала одну руку на клиторе, тёрла быстрыми кругами, другой вцепилась в изголовье, и её стоны здесь были другими — более грубыми, отчаянными, без обычной игривой уверенности.

— Больше, — выдохнула она. — Я могу больше. Хочу чувствовать, как ты ебёшь меня. В жопу.

Он дал ей больше. Выходил дальше, входил глубже и нашёл ритм, который устраивал обоих. Звуки были грязными, влажными, ударными, и она была громкой — громче обычного, — высокие, тоскливые вскрики, которые он ощущал в груди.

— Да, да, еби, Мейсон, еби мою жопу. Боже, как хорошо. Я сейчас кончу, кончу с твоим хуем в очке...

Она кончила с криком, который заглушила, укусив собственное предплечье; тело сжало его так сильно, что он не мог двигаться — просто держался внутри, пока она тряслась и дёргалась. Он кончил сразу следом — её тугость выдоила его, и он излился глубоко в её анус с рыком, который начался где-то в животе и не прекращался.

Они лежали потом, дыша, будто пробежали милю, и она повернулась к нему и поцеловала нежно — полная противоположность тому, что только что было.

— Ты быстро учишься, — пробормотала она.

— У меня хорошая учительница.

Она улыбнулась, притянула его ближе, уткнулась лицом в его шею, и они заснули так — липкие, переплетённые, — и ему ничего не снилось. Зачем чему-то сниться, когда твоя мечта спит рядом?

***

Идея тройничка была его, и ему понадобилось три дня, чтобы набраться смелости сказать об этом.

Не потому что он боялся, что она осудит. Вэлери ничего не осуждала. А потому что он хотел именно это — и боялся, что это что-то скажет о нём самом.

Они лежали в ванне вместе — привычка, которую завели по вечерам: её спина к его груди, его руки вокруг неё, держат её сиськи, потому что они идеально ложились в ладони.

— Я хочу смотреть, как ты будешь с женщиной, — сказал он ей в волосы.

Она не напряглась. Не отстранилась. Просто устроилась плотнее.

— Да?

— Я много об этом думал. Смотреть, как ты трогаешь кого-то. Целуешь кого-то.

— Конкретно кого-то?

— Нет. Я тут никого не знаю. Думал, может, ты знаешь. Или... нанять кого-то.

— Эскорт.

— Если это не...

— Это не странно. — Она повернула голову и поцеловала угол его челюсти. — Посмотрим, что можно сделать.

***

Через три дня она сказала, что всё устроено на пятницу.

— Её зовут Джейд, — сказала Вэлери, листая что-то в телефоне. — Красотка. Смешанная раса, высокая, шикарное тело.

Она повернула телефон к нему, и он увидел фото — и что-то внутри дёрнулось, чего он сразу не смог назвать.

Джейд была красива — ей было лет под сорок, наверное, тёплая коричневая кожа, полные губы, тёмные глаза. Но дёрнуло не это. Что-то в том, как она держалась на фото. Она кого-то напоминала. Это грызло его какое-то время, пока он не понял, и когда понял — жар пополз по шее и осел в животе.

Она напоминала его мать.

Не точь-в-точь. Не как близнец, не копия. Но сходство было — в скулах, в лёгком раскосе глаз, в постановке рта. Чуть более молодая, смуглая версия Лизы.

Он ничего не сказал. Не знал, что сказать. Но когда поймал взгляд Вэлери — с лёгкой понимающей улыбкой, — задумался, заметила ли она тоже. Выбрала ли она Джейд специально — и если да, то что это говорит о том, что творится в голове у его тёти.

Об этом он тоже промолчал.

Наступила пятница. Они забронировали отель — не хотели делать этого в доме. Джейд пришла в простом тёмно-синем платье, с лёгкой улыбкой и тёплым, профессиональным рукопожатием; она посмотрела на них с оценкой человека, который делал это много раз и делал хорошо.

Вживую она напоминала его мать ещё сильнее. Что-то в движениях — сдержанная грация, как у Лизы, то, как она заправила прядь волос за ухо. Он заметил, что Вэлери наблюдает, как он это замечает, и выражение её лица было нечитаемым.

— Итак, — сказала Джейд, принимая бокал вина. — Как вы хотите, чтобы это прошло?

Вэлери посмотрела на Мейсона.

— Его шоу.

— Сначала хочу смотреть, как вы вдвоём. А потом присоединиться.

— Меня устраивает, — улыбнулась Джейд. — Скажете, если захотите чего-то конкретного.

Он кивнул и сел в кресло напротив кровати. Джейд и Вэлери сели лицом друг к другу, колени почти соприкасались, и какое-то время никто не двигался. Потом Вэлери протянула руку и заправила прядь волос Джейд за ухо — жест такой нежный и интимный, что у Мейсона перехватило дыхание. То, как рука Вэлери задержалась на щеке Джейд, как большой палец прошёлся по скуле. Она смотрела на Джейд с выражением, которого он никогда у неё не видел. Нежным. Почти благоговейным. Будто трогала кого-то, по кому очень скучала.

Вэлери наклонилась и поцеловала Джейд — и это было совсем не похоже на то, как она целовала Мейсона. Мягче, медленнее, исследующе. Рука Джейд поднялась к шее Вэлери, и та издала тихий звук ей в рот — не её обычный уверенный стон, а что-то более уязвимое, почти всхлип, будто что-то старое и похороненное всплывало на поверхность.

Мейсон смотрел и чувствовал вещи, которых до конца не понимал. Возбуждение — да, член встал в шортах ещё до того, как они разделись. Но ещё ощущение, что он видит что-то личное, что-то за пределами сегодняшней сделки. Вэлери целовала эту женщину так, будто это значило для неё. А когда они оторвались друг от друга, на лице Вэлери было выражение, ближе всего подошедшее к разбитому сердцу, какое он когда-либо у неё видел.

Они медленно раздели друг друга. Тело Джейд было прекрасным — длинное, худощавое, маленькие упругие сиськи с тёмными сосками, которые Вэлери нагнулась «почитать» ртом. Джейд ахнула и выгнулась ей навстречу, а руки Вэлери скользили по её телу с такой знакомостью, будто это было больше, чем просто момент.

Вэлери откинула Джейд на диван, поцеловала вниз по животу, устроилась между бёдер и стала есть её киску с таким напором, что Мейсон вцепился в подлокотники кресла. Рука Джейд запуталась в волосах Вэлери, она застонала, Вэлери застонала ей в ответ — и звуки были другими, чем те, что она издавала с Мейсоном.

Он смотрел лесбийское порно. Это было другое. Как будто наблюдаешь за искусством, а не за постановкой. Он знал, что Джейд — эскортница и ей платят, но связь казалась настоящей. Будто она наслаждалась не меньше. Или же была чертовски хорошей актрисой.

Когда Джейд кончила, Вэлери осталась между её ног, прижав лоб к её бедру, тяжело дыша, и Мейсону показалось, что в её глазах блеснули слёзы, прежде чем она моргнула, подняла голову — рот был мокрый, блестящий — и ухмыльнулась ему.

— Иди сюда, — сказала она тем самым сексуальным голосом тёти, который он успел полюбить.

Он присоединился, и остаток часа превратился в размытый калейдоскоп рук, ртов и жара. Джейд на коленях берёт член Мейсона в рот, пока Вэлери сзади пальцами работает в её киске. Мейсон ебёт Джейд сзади, пока она лежит на Вэлери, их рты сцеплены, а рука Вэлери тянется между ними и трёт клитор Джейд, пока Мейсон в неё вбивается. Ему нравилось ебать Вэлери, пока она вылизывала Джейд, а та глазами подбадривала его ебать Вэл сильнее. Она улыбнулась ему — и так сильно напоминала его мать, что он сорвался. Сказал, что сейчас кончит, — Вэл развернулась и взяла в рот. Он кончил обильно, Вэл взяла всё, не глотая. Потом отдала всё Джейд в откровенно порнографическом шоу для него. Потом они поцеловались, перебрасываясь его спермой, часть стекала по их сиськам.

Они привели себя в порядок и вскоре начали второй раунд. «Шестьдесят девять» между Джейд и Вэл запустило всё заново. Мейсон восстановился быстрее, чем когда-либо, и это было не шуткой.

Но момент, который выжегся в мозгу навсегда, случился ближе к концу. Вэлери на спине, Мейсон внутри неё, Джейд оседлала лицо Вэлери, язык Вэлери работает в ней, пока она лицом к Мейсону, и Джейд наклонилась и поцеловала его. Глубоко, медленно. А через плечо Джейд он видел затылок, тёмные волосы — и на одну дезориентирующую секунду это могла быть Лиза, могла быть его мать, целующая его, пока язык тёти издаёт влажные, отчаянные звуки у неё внизу, — и эта мысль ударила его как товарняк, бёдра дёрнулись, Вэлери застонала в пизду Джейд, и всё поплыло, когда он сильно кончил в Вэл.

Джейд ушла около полуночи. У двери обняла Вэлери, что-то прошептала ей на ухо, Вэл рассмеялась — но смех был не такой, как обычно. Потом Джейд ушла, и в номере стало тихо.

Мейсон убирал винные бокалы, когда Вэлери подошла сзади, обняла его, уткнулась лицом между лопаток и просто стояла.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты — это ты. За то, что не заставляешь меня чувствовать себя странно из-за того, чего я хочу.

Она долго молчала. Руки сжались сильнее.

— Мейсон.

— Да?

— Женщина сегодня. Она тебе кого-то напоминала?

Его руки замерли на бокале. Номер в отеле вдруг стал очень маленьким и очень тихим.

— Да, — сказал он. — Напоминала.

Вэлери прижалась губами к его позвоночнику. Он чувствовал её дыхание — тёплое сквозь рубашку.

— Мне тоже, — прошептала она.

У них был номер на ночь. Они легли спать и не занимались сексом. Она свернулась калачиком в его объятиях, он держал её, и тишина между ними была полна вещей, которые ни один из них ещё не был готов сказать. Он лежал в темноте, слушал её дыхание и думал о лице своей матери, лице Джейд и о том, как Вэлери целовала ту женщину. Он надеялся осуществить подростковую фантазию о тройничке. Это случилось. Но теперь остались вопросы.

Он заснул с вопросами, на которые не было ответов.

***

В последнее воскресенье июня лето раскололось пополам. Буквально.

Весь день они были бесполезны — та ленивая апатия, которая приходит после слишком большого количества вина накануне. Обедали хлопьями. Смотрели дерьмо в телевизоре. Дремали на диване, переплетённые, просыпались и целовались, как подростки, пока поцелуи не переросли во что-то большее, и диван не превратился в спальню, и к раннему вечеру Мейсон имел Вэлери на спине в её постели, ноги на его плечах, входя глубоко и ровно.

— Вот тут... боже, ты так охуенно меня ебёшь... глубже, малыш, хочу чувствовать тебя везде...

Ему нравилось, когда тётя говорила с ним грязно. Она знала это и говорила ещё похабнее.

Весь его мир сузился до её тела — мокрый захват киски вокруг него, звуки, которые она издавала, как подпрыгивают её сиськи с каждым толчком, как она улыбается на каждый вход, — и он был так полностью поглощён ею, что не услышал, как открылась входная дверь.

Не услышал звуков колёсиков едущего чемодана по паркету.

Не услышал шагов в коридоре и тихого вдоха за дверью спальни.

Что он услышал — своё имя.

— Мейсон?

Голова дёрнулась к двери... и там стояла его мать.

Лиза. Его мама. В отглаженной блузке и брюках с стрелкой, очки сдвинуты на макушку. Чемодан на колёсиках позади. Ключи от дома болтались в правой руке — потому что это был семейный дом, дом, в котором она выросла, дом, который унаследовала Вэлери, но у Лизы всё ещё были от него ключи.

Время остановилось. Всё произошло одновременно и по отдельности. Лицо матери — смена выражений, попытка осознать. Его собственное тело застыло посреди толчка, Вэлери под ним повернула голову к двери.

Он всё ещё был внутри неё. Это была самая грязная деталь, к которой мозг постоянно возвращался. Его хуй всё ещё глубоко в тёте, всё ещё твёрдый, всё ещё пульсирующий, и бёдра делали крошечные непроизвольные движения, потому что её пизда сжималась вокруг него, и тело реагировало на ощущения независимо от катастрофы в дверях.

Глаза Лизы сначала встретились с его лицом. Потом опустились. Вниз по телу, которое она не видела голым с детства, и тело, которое она видела сейчас, не было детским — широкие плечи, мускулистая спина, сужающаяся к узким бёдрам, зад, сжимающийся с этими крошечными толчками, — и туда, где их тела соединялись, где хуй её сына растягивал пизду её сестры, блестящий, толстый, твёрдый и явно пульсирующий внутри Вэлери.

Она уставилась на это.

Это Мейсон будет прокручивать в голове потом днями. Она уставилась. Не быстрый ужаснувшийся взгляд матери, которая застукала за тем, чего не должна была видеть. Она уставилась на его хуй, на место соединения, губы приоткрылись, она сглотнула.

— Что... — Голос был едва слышен. Она откашлялась и попробовала снова. — Что, мать вашу, здесь происходит?

Но глаза её так и не оторвались от его члена. От хуя, который всё ещё был внутри Вэлери, всё ещё твёрдый, всё ещё двигался этими беспомощными микротолчками, потому что пизда Вэл делала вещи, от которых неподвижность была невозможна. Его мать смотрела, как он ебёт её сестру, и не могла отвести взгляд.

— Лиза, — голос Вэлери был спокойным. Она не потянулась за простынёй. Не столкнула Мейсона. Повернула голову на подушке, посмотрела на старшую сестру и произнесла её имя так, будто ждала этого человека. — Ты рано. Ты должна была приехать только на следующей неделе.

— У меня была конференция... хотела сделать сюрприз... Но — что вы делаете? — Рука Лизы нашла косяк двери и вцепилась в него. Костяшки побелели. Грудь поднималась и опускалась быстрее, чем следовало, по шее пополз румянец. — Как давно...

— С тех пор, как он приехал.

— Всё лето.

— Всё лето.

Между сёстрами что-то прошло. Мейсон видел это и не мог расшифровать — этот молчаливый обмен, в котором были годы истории, в которой он не участвовал. Вэлери — голая, раскрасневшаяся, всё ещё лежащая и выёбываемая её сыном — смотрит вверх на сестру. Лиза стоит в дверях — одетая, сдержанная, вибрирующая от чего-то, что ломает её самообладание изнутри.

И глаза Лизы снова двинулись. На тело Мейсона. На его хуй. Она смотрела на него, будто загипнотизированная. Язык коснулся нижней губы — быстро, бессознательно или очень даже осознанно, — и бёдра снова сжались.

Она была не просто зла. Она была возбуждена. Его мать стояла в дверях, смотрела на его член внутри другой женщины — своей сестры... и хотела его. Осознание этого ударило Мейсона как тонна кирпичей.

— Нам нужно поговорить, — сказала Лиза, и её взгляд переместился на лицо Вэлери, и Мейсон снова увидел вспышку между ними. — Но сначала мне нужно выпить.

Она развернулась и пошла по коридору. Шаги были неровными, не совсем уверенными, и Мейсон услышал, как она дошла до кухни. Услышал, как открылся шкафчик. Услышал стук бутылки о стакан.

Он посмотрел вниз на Вэлери. Свою тётю. Свою любовницу. Всё ещё прижатую под ним, с его членом, который всё ещё был твёрд внутри неё несмотря ни на что — видимо, его хер был невосприимчив к эмоциональным катастрофам. Тёмные волосы разметались по подушке, она была раскрасневшаяся, красивая и смотрела на него с выражением, в котором было поровну веселья и предвкушения.

— Ну... — тихо сказала она.

— Что, ебать, нам теперь делать?

— Прямо сейчас? — Она крутанула бёдрами под ним и осознанно сжала пизду вокруг его хуя. — Прямо сейчас мы ебёмся.

Мейсон засмеялся несмотря ни на что. Его тётя была возбуждена, как подросток. Не то чтобы он жаловался.

Вэлери потянулась и притянула его лицо ближе.

— Я была почти на грани, когда она вошла, и я всё ещё хочу кончить. — Она поцеловала его — медленно, глубоко. — Так что заканчивай начатое.

— Вэл, моя мама на кухне.

— Знаю. — Она обхватила его талию ногами крепче. — И она услышит, как я кончаю. В этом весь смысл. — Её глаза были прикованы к нему. — Мейсон, доверься мне.

Он не понимал. Но доверял ей. И хотел её ебать.

Пизда Вэл была горячей, тугой, сжимала его, бёдра двигались, и тело уже приняло решение, пока мозг всё ещё боролся. Он начал толкаться снова. Сначала медленно, осторожно, сверхчувствительно к звукам, которые разносились по коридору. Потом Вэлери схватила его за задницу, потянула глубже и застонала — громко... громче, чем нужно, — и в нём что-то сорвалось.

Он стал её ебать. Жёстко. Изголовье стучало о стену в ритме, который нельзя было спутать ни с чем. Вэлери стонала его имя — громко, бесстыдно, — и где-то на кухне он услышал, как стакан резко поставили на стол.

— Заставь меня кончить, — задохнулась Вэлери, и он вбивался в неё всем, что у него было, и она выгнулась с кровати и вскрикнула, и её пизда сжала его в яростных пульсациях, и он кончил в неё с рыком, который даже не пытался заглушить.

Они лежали, тяжело дыша. И улыбнулись друг другу.

Из коридора — тишина.

Вэлери поцеловала его в лоб и погладила по волосам.

— Дай мне поговорить с ней, — сказала она, выскальзывая из-под него; сперма всё ещё вытекала из её пизды. Он перевернулся, увидел, как она хватает его футболку и надевает.

— Одевайся, — сказала она. Потом обернулась и подмигнула. — Или нет.

Он уставился на неё в ужасе, потом откинулся назад, посмотрел в потолок, прислушался к своему сердцебиению и задумался, как остаток этого лета может быть чем-то иным, кроме полного разрушения.

>>> Глава 3 (https://boosty.to/isamohvalov/posts/205d09a3-618e-450e-a4f6-4d0998abb25a?share=post_link)