Дождь начался ещё ночью. Стекло в моей комнате запотело так, что двор напоминал молочную яму. Проснулся от того, что в горле пересохло.Отца нет. Тапки у порога одни. На кухне пахнет вчерашним супом и сигаретным пеплом, который он стряхнул мимо банки.Я стою под душем минуты три. Вода тёплая, серая. Стекает по ключицам, по животу. Плечи уже не пацанские проступают мышцы, когда тянешься за полотенцем. Но рёбра всё равно видно, если втянуть воздух.

Вытираюсь. Встаю к зеркалу над раковиной. Короткая стрижка, мочки ушей торчат. Лицо обычное: не злое, не доброе.Одеваюсь быстро. Толстовка, джинсы, кроссовки с грязными шнурками. Собираю рюкзак по памяти тетрадки в клетку, пачка «Бонда», зажигалка. Завтрака не будет.

Перед выходом чешу яйца через ткань трусов. Не потому что хочется. Просто привычка. Рука сама лезет.В телефоне Инста пустая, ВК молчит, в Телеге только канал с мемами про школу. Никто не написал. Ну и хер с ним.

Дождь лупит по козырьку подъезда. На остановке мокрая скамейка. Сажусь. Жду свою маршрутку. В голове никаких стихов. Только чувство, что внутри всё ещё спит. И под рёбрами как будто кто-то налил свинца. Переезд это не романтика. Это когда ты грузишь три пакета в багажник отцовского «Логана» и больше никогда не видишь мать. Она выбрала индуса. Какого-то дядьку с канала про йогу. Я даже зла не держу. Просто теперь я здесь.

Поселок на пятьдесят тысяч. Отшибище. Дома серые, остановки пьяные. Квартира от бабки старые обои, скрипучий пол, запах нафталина. Я тут уже шесть месяцев учусь. В конце года Москва. Если сдам. В школе я ни свой, ни чужой. Не хулиган, не ботан. Троечник. Просто существую.

Федя появился сам. Сидел за мной на географии. Тихий, скромный. Ростом и весом почти как я -может, чуть плотнее. Говорит негромко, глаза в пол. Сначала я думал овощ. Потом понял: он просто не хочет лишнего внимания.

Потому что его семья это тема.

Отца нет. Пропал. То ли ушел, то ли умер, то ли сел. Федя не говорит. Но любит мать и сестру так, что это видно даже в том, как он молчит.

Сестра Аня. Ей, говорят, девятнадцать. Раньше она была звездой поселка. Такая, что у всех пацанов в трусах становилось мокро. И у девок тоже. Федя мне показывал фото раз с телефона, старенькое. Лицо красивое, губы надутые, глаза хитрые.

Но теперь её нет. Сторчалась. Слухи такие:

— Её сняли на камеру в туалете «Галактики» (это местный клуб).

-Она делала минет троим сразу. За порошок.

-Её брали в машине прямо у школы, ночью, кто-то скинул видео в Телегу.

-Теперь она шлюха. Подстилка. Дырка с ногами.

Федя, когда кто-то это говорил при нём, просто сжимал ручку. Ничего не отвечал. Я его за это уважал.

Но главное -не Аня. Главное -мама.

Мария Николаевна.

Я её не видел ни разу. Даже мельком. Федя никогда не звал к себе. Но в школе про неё говорили такое, что у меня чесались уши.

— У неё каре, смуглая кожа, фигура как у бабы из журнала.

-Она носит короткие халаты без белья.

-Её видели в душевой на пляже, когда она мыла сиськи.

-Она спала с физруком. И с завхозом. И с двумя одиннадцатиклассникам сразу.

Самый жирный слух: Мария Николаевна приходила в школу на родительское собрание в обтягивающем платье без трусов. И когда села на стул, кто-то из пацанов заглянул и увидел пизду. Голую. Просто так.

Федя из-за этого огребал. Старшаки подкалывали, дразнили. Он терпел. Я тоже молчал. Потому что лезть в это только хуже.Но однажды я узнал правду. Не слух, а настоящую правду про Марию Николаевну. И она меня вывернула.

Уроки тянулись как резина. Я их пропускаю. Важно не это.

После шестого урока мы вышли. Небо серое, мелкий дождь уже не дождь, а так -воздух мокрый. Обычный день в этом поселке.

И тут Федя говорит:

— Пошли ко мне. ЕГЭ порешаем.

Обычно мы сидим у меня. У меня никто не трогает. У Феди я ни разу не был. Он не звал. И я не напрашивался.

Но сегодня позвал.

— Давай, говорю.

Идем. Хрущевка. Серая, как все серые. Таких здесь штук пять. Лифта нет. Подъезд пахнет кошками и старыми коврами.Квартира на третьем.Заходим. И я офигеваю.Потому что внутри не похоже на наш барак. Пол нормальный, не скрипит. Шкаф новый, дверцы ровные. Холодильник -дорогой, «LG», черный, как в рекламе. На стенах обои без пузырей.Федя говорит, мама товароведом работает в «Магните». Плюс карточки впаривает в телефоне. Видимо, получается.Снимаю кроссовки. Проходим на кухню.Федя ставит чайник. Достает печенье. Мы сидим, обсуждаем игру. Он копит на нормальный ПК но возможно мама поможет, сейчас у него старый ноут, который греется как утюг. Я киваю. Параллельно думаю о своем.

И тут она входит.

Я не услышал шагов. Просто дверь открылась, и она оказалась там.

Лицо заспанное. Ресницы слиплись. Волосы кудрявое каре, черное, чуть влажное, будто только с подушки.

И на ней халат.

Шелковый. Легкий. Черный. Завязан кое-как, на одно узел. И этот халат не скрывает ничего.Большая грудь. Я вижу, как ткань обтягивает. Вижу, что под халатом ничего нет. Потому что когда она повернула голову к нам, халат распахнулся на выдохе.И ноги. Большие, сильные. Такие ноги, которыми можно задушить. Которыми я хотел бы, чтобы она села мне на лицо. Чтобы я почувствовал её вкус. Чтобы она терлась своим аналом о мой рот, пока я дышу через раз.

Эта мысль ударила в пах мгновенно. Член дернулся в джинсах. Я замер.

Федя тоже замер. И она тоже.

Три секунды тишины. Она смотрит на меня. Я на неё. Она понимает, что халат открыт. Что я всё видел.

— Федь, -голос хриплый, только проснулась. -Что ж ты не сказал, что друга приведешь? Я б хоть тортик купила.

Она резко запахивает халат. Пальцы дрожат. Быстро выходит.

Дверь за ней закрывается.

Федя смотрит в кружку. Молчит.

Я тоже молчу.Член не отпускает. Я чувствую, как семя в яйцах нагрелось. Как оно хочет вытечь. Сейчас.

Встаю.

— Туалет у вас где?

Федя кивает в коридор.Я иду. Закрываюсь. Спускаю джинсы.Стою над унитазом. Дышу ртом. Пытаюсь успокоиться.

Стояк был каменный.

Член стоял так, что кожа натянулась, головка посинела. Я сжимал его в кулаке, но легче не становилось. Напряжение шло изнутри, из яиц, где грелась сперма, готовая брызнуть от любого движения.

Туалет маленький. Кафель холодный. Свет от лампочки на проводе.

И тут я увидел корзину.

Пластиковая, белая, с дырочками. Стоит в углу у стиралки. В ней белье. Женское.

Я знал, что не надо. Но рука уже потянулась.

Сверху -стринги. Тонкая полоска ткани, черные кружева. Я их вытащил. Подумал: «Вот ведь шалашовка». Одинокая мать, сыну почти восемнадцать, а она носит такое. Срам.

Но с другой стороны мама друга. Я замер.

Мысль про Москву мелькнула и сдохла. Про младшеклассниц тоже. Девушки в нашу сторону вообще не смотрели. Только если мелкие, но в тюрьму за это не хотелось. Да и сердца бить дешевой романтикой не мое.

Я стоял и держал стринги в руке.

Стыдно. Очень стыдно.Но я все равно поднес их к лицу и понюхал.

Запах ударил в нос. Прямой. Тяжелый. Не духи, не порошок. Её запах. Оттуда. Из промежности. Потный, сладковатый, живой.

На ткани красовалось пятно. Белесое, высохшее, но явное. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд.

Член дернулся. Из головки вылезла капля. Прозрачная, тягучая.

Я лизнул.

Не знаю, зачем. Просто сделал. Язык прошелся по пятну. Вкус соленоватый. Чуть кислый. Теплый, хотя ткань была холодной.

«Так вот какая ты на вкус, Мария Николаевна».

Стыд пробил голову. Жаром в затылок. Я подумал: «Что я делаю? Это мать друга. Она старше. У нее сын в соседней комнате».

Но член думал иначе.

Я сжал стринги в кулаке. Ткань тонкая, почти невесомая. Провел ей по головке. По стволу. Взад-вперед.

Шелк кружев скользил по коже. Шершаво и мягко одновременно.

Я закрыл глаза. Представил её в этом халате. Как она стояла на кухне. Как халат распахнулся. Большие сиськи. Большие ноги. Её лицо с заспанными глазами.

Не стоило начинать этот месяц с воздержания.

Рука двигалась быстрее. Стринги обернулись вокруг члена. Я тер им, как тряпкой. Ткань намокла от моей смазки. Запах её и мой смешались в воздухе.

Дышал через рот. Слышал, как в коридоре Федя ходит.

Я должен был кончить. Быстро. Тихо.Потому что если не сейчас взорвусь.Я не слышал шагов.Потому что дверь в туалет не закрывается до конца. Замок сломан. Федя предупреждал. Но я забыл.Рука двигалась. Стринги Марии Николаевны обматывали член. Ткань мокрая от смазки. Головка пульсирует. Я закрыл глаза.

И тут дверь открылась.

Она стояла на пороге.

Мария Николаевна.

В том же черном халате. Но теперь запахнутом. Лицо бледное. Глаза широкие. Смотрит на мою руку. На член. На свои стринги, обмотанные вокруг него.

Я замер.

«Блять», -подумал. Только это.

Лучше бы она правда тортик купила. Лучше бы мы чай пили и обсуждали ЕГЭ. Лучше бы что угодно, только не это.

Она стоит. Я стою. Тишина. Слышно, как в коридоре ходит Федя.

Три секунды. Может, пять.

И тут напряжение внутри рвется.

Я кончаю.

Не могу остановить. Тело делает это само. Сперма вылетает толчками. Прямо на ткань стрингов. На её белье. Белая, густая, горячая.

Первая порция -на кружево. Вторая -себе на пальцы. Третья -капает на пол кафеля.

Стыд. Мерзость. Нет, тут не было дешевой порнухи. Никто не кинулся меня трахать. Никто не встал на колени.

Она резко закрыла дверь.

Ни слова. Ни звука.

Дверь щелкнула. И я остался один со своим членом в руке и спермой на чужих трусах.

Я напрягся. Очень сильно. Сердце колотится в горле.

Быстро сунул стринги обратно в корзину. Сунул как попало, комком. Включил воду в раковине. Мылом -руки. Потом член. Холодная вода течет по головке, смывает остатки.

Пальцы дрожат. В зеркале надо мной -мое лицо. Красное. Глаза бешеные.

Стыдно. Очень стыдно.

Я слышу, как она зовет Федю из коридора. Голос ровный. Слишком ровный.

— Федь, иди сюда на минутку.

Я вытираю руки о джинсы. Застегиваю ширинку. Делаю глубокий вдох.

Открываю дверь.

Федя стоит в коридоре. Смотрит на меня. Потом на мать.

Мария Николаевна уже в прихожей. Накинула поверх халата куртку. Держит ключи.

— Я в магазин, -говорит. -Быстро.

И уходит. Дверь за ней закрывается.

Мы с Федей молчим.

Он ничего не знает. Но чувствует. Лицо у него каменное.

— Что случилось? -спрашивает.

— Ничего, -говорю. -Воды попил.

Голос не мой. Чужой.

Мы идем на кухню. Садимся. Чайник остыл. Федя снова его включает. Никто не говорит про ЕГЭ.

Я смотрю в кружку. Думаю только об одном.

Мария Николаевна ушла на полчаса. Может, на сорок минут. Я не засекал.

Федя сидел на кухне и что-то говорил про игру. Про сборку ПК. Про то, что видеокарты снова подорожали. Я кивал. Слова проходили сквозь меня, как вода сквозь сито.

В голове была одна картинка: её глаза в дверном проеме.

Я пытался осознать произошедшее. Не получалось.

Стыд сидел под ложечкой. Тяжелый, горячий. Я прокручивал варианты. Сделать вид, что ничего не было? Не прокатит. Она видела. Всё видела.

Сказать правду? «Извините, Мария Николаевна, я нюхал ваши стринги и кончил на них». Нет. Так нельзя.

Забить? Тоже нет. Она мать Феди. Мы будем встречаться. Она будет смотреть на меня. Я буду смотреть на неё.

Я придумал один вариант. Цветы. Купить цветы. Подойти к ней на работе. Сказать: «Извините, мне очень стыдно. Так больше не повторится».

Звучало глупо. Но другого не было.

— Федь, -спросил я. -А твоя мама где работает? В каком «Магните»? И во сколько смены?

Федя поднял голову от телефона. Посмотрел на меня странно. Он не любил такие вопросы. После всей этой травли из-за матери, из-за сестры -он вообще не любил, когда кто-то интересовался его семьей.

— А тебе зачем? -спросил он.

— Да так, -сказал я. -Просто.

Он не ответил. Отвернулся к ноутбуку. Я понял, что лезть не надо.И тут ключ щелкнул в замке.Мария Николаевна вернулась.Весь мой настрой ушел в пятки. Я снова растерялся. Словно опять стоял в туалете со спущенными штанами. Сердце забилось где-то в горле.Она зашла в кухню. На ней была серая водолазка, простая, без выреза. И джинсы. Волосы убраны за уши. Никакого халата. Никакого шелка.Она улыбнулась. Обычно. Как будто ничего не случилось.

— Ну как вы, мальчики? Я с вами посижу, не против?

— Да, мам, конечно, -сказал Федя. Ему было нормально. Он ничего не знал.

Она села за стол. Напротив меня. Достала из пакета тортик. «Птичье молоко», коробка синяя. Начала нарезать аккуратно, ровными кусками.

— Вы по ЕГЭ готовитесь? -спросила она. Голос спокойный. Руки не дрожат.

— Ага, -сказал Федя. -Математику решаем.

— Молодцы. А ты, Егор, куда планируешь поступать?

— В Москву, -сказал я. Голос хриплый. Я прокашлялся.

— Москва -это хорошо, -кивнула она. -Перспективы. А на кого?

— Еще не решил.

— Ну, время есть. Главное -определиться.

Она положила мне кусок торта на тарелку. Я смотрел на её руки. Пальцы обычные. Без колец. Ногти короткие, без лака.

Потом она спросила про девушек.

— А у тебя есть кто-нибудь, Егор? Девушка?

Федя хмыкнул в кружку. Я покраснел. Реально покраснел, как в пятом классе.

— Нет, -сказал я. -Некогда.

— Правильно, -сказала она. -Сначала учеба. А остальное успеется.

Она смотрела мне в глаза. Спокойно. Без намека. Но я чувствовал. Она помнила.

Я доел торт. Не чувствуя вкуса. Чай обжигал губы.

Мы просидели еще час. Говорили про ЕГЭ, про Москву, про погоду. Обычный разговор. Как у нормальных людей.

Но я видел, как иногда её взгляд задерживался на мне на долю секунды дольше, чем надо.

И мне было стыдно. Очень стыдно.

Я уже собрался уходить. Встал, потянулся к рюкзаку. Не мог больше сидеть на этой кухне, чувствовать её взгляд, жевать этот сладкий торт, который встал комом в горле.

Давление было таким, что я готов был выбежать в дождь без куртки.

И тут она сказала:

— Федь, вынеси мусор.

Голос не просящий. Приказной. Федя поднял брови, но не спорил. Взял пакет из-под торта, что-то ещё из ведра.

— А потом меня у подъезда встретишь и проводишь, -добавила она.

Странно. Обычно можно было выкинуть мусор и заодно меня проводить. Но Федя не стал возмущаться. Он вообще редко спорил с матерью. Натянул куртку и вышел.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем.

— Егор, -сказала она. -Зайди на минутку.

Я пошел за ней. Мы зашли в спальню.

Кровать застелена. Шкаф. На тумбочке крем какой-то. Занавески плотные, свет еле пробивается.

И тут я понял.

Она повернулась ко мне. Лицо серьезное. Ни улыбки.

— Так, Егор. Послушай меня.

Я замер.

— Я всё видела. Что ты делал с моими стрингами в туалете.

Слова ударили под дых. Я открыл рот. Закрыл. Начал мямлить:

— Мария Николаевна, я не… я не хотел… я…

— Да? -перебила она. Голос ровный. -Пойдем проверим?

Она не двинулась с места. И я понял, что это шутка. Такая. Грязная. Жестокая.

Мы не пошли проверять. Стояли друг напротив друга. Я смотрел в пол. Она -на меня.

— То, что ты сделал, -сказала она медленно, -ужасно. Ты понимаешь это?

Я кивнул. Стыд жег лицо. Шею. Уши.

— Но я ценю твою дружбу с Федей, -продолжала она. -После того как сестра уехала, он был замкнутый. Молчал. Ни с кем не общался. А потом появился ты. Он стал чаще улыбаться. Куда-то ходить.

Она замолчала. Я стоял и чувствовал, как горят яйца от напряжения. Не от похоти. От стыда.

— Ты хоть понимаешь, что я могла бы сделать? -спросила она тихо. -Отцу твоему позвонить. В школу. В полицию.

Я поднял глаза. Она смотрела серьезно. Но в глазах не было злости. Усталость. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог прочитать.

— Не надо, -выдавил я. -Пожалуйста. Извините.

Она вздохнула. Отвернулась к окну.

— Иди. Федя уже ждет.

Я вышел из спальни. В прихожей натянул кроссовки. Руки тряслись.

За дверью стоял Федя. Смотрел на меня.

— Ты чего такой красный? -спросил он.

— Жарко, -сказал я. -Торт сладкий.

Прошло две недели. Где-то так.

Старшаки прознали, что я захаживаю к Феде. Приставали. Спрашивали, вижу ли я мать. Говорили всякое. Я молчал. Потому что это была не похоть уже. Это была дружба. Странная, но настоящая.Мы стали бывать у Феди чаще. Мария Николаевна вела себя нормально. Как будто того разговора в спальне не было. Улыбалась. Поила чаем.А потом она купила Феде компьютер.Хороший. Новый. Системник гудит тихо, монитор тонкий, мышь игровая с подсветкой. Федя сиял, как лампочка.Но меня грызло.

Откуда деньги? Мария Николаевна работает товароведом в «Магните». Карточки впаривает в телефоне. На такое не накопишь. Мысль не давала покоя. Разъедала изнутри.

В тот день Федя увлеченно резался в игру. Наушники на голове, мира вокруг не существует. Я сказал, что в туалет. Он кивнул, не отрываясь от монитора.

Ванная. Корзина для белья. Я заглянул.Пусто. Только Федькины носки и футболка.Странно. Раньше её белье лежало здесь. Значит, она переместила.Я вышел в коридор. Федя не слышал. Игра орала через наушники.Я залез в спальню Марии Николаевны.В первый момент я не обратил внимания. Кровать заправлена. Шкаф. Тумбочка. Но потом я увидел.На столе -ноутбук. Старый, но с вебкой. Вебка дорогая. «Logitech», с кронштейном, с объективом, который закрывается шторкой. Такие стоят денег. Нормальных денег.Зачем матери Феди дорогая вебка? Вопрос повис в голове.Корзина для белья стояла в углу. Она её сюда переместила. Из ванной в спальню.Я оглянулся на дверь. Федя не шел.

Я зарылся в корзину. Вытащил грязные трусики. Маленькие, черные, кружевные. И они были влажные. Не от стирки. Прямо мокрые. Словно их только что сняли. Словно в них была смазка. Или что-то другое.

Член дернулся. Я замер.

Рука полезла дальше, сама. Нащупала что-то твердое, силиконовое.

Дилдо.

Два. Один розовый, средний. Второй черный, больше. Они лежали в пакете без этикетки, на дне корзины, прикрытые полотенцем.

Мысли полезли в голову грязным комком. Она одна. Ни мужа, ни мужика. Ночью сидит в спальне. Вебка. Дилдо. Влажные трусы.

Я смотрел на ноутбук. Экран темный, но вебка смотрит прямо на кровать.

Я сделал шаг к столу.

Рука потянулась к мышке.

Я нашел то, что не должен был видеть.

Сначала меня встретил пароль. Ноутбук Марии Николаевны потребовал ввести код. Я попробовал дату рождения Феди. Не подошел. Её собственный день рождения -тоже нет. Пальцы застучали по клавишам от отчаяния. И тут я вбил простейшее: 1234.

Бац.

Рабочий стол загрузился. Обои стандартные, синие, как в любом офисном компьютере. Значки расставлены ровно. Но браузер был открыт.

Я залез в историю.

Разное порно. Много. Гетеро. Лесби. Оральное. Анальное. Вот ведь -я чуть не подумал «шлюха», но осадил себя. Нельзя так. Хотя думалось именно это.

Потом всё начало вставать на свои места.

Открытая вкладка. Сайт с вебкамом. Иностранный, всё на английском. Я не силен в языке, но разобрал главное. Ник: Dirtyfartinghole.

Я запомнил его. Словно выжег в голове. Dirty -грязный. Farting -пукающий. Hole -дыра. Грязная пукающая дыра.

Аудитория иностранная. Не наши. Кто-то там, за границей, смотрит на Марию Николаевну. Платит ей. Деньги на компьютер, на вебку, на этот чертов «LG» -всё оттуда.

Я стал листать дальше. Переписки. В основном деловые. Кто-то пишет про время стримов. Кто-то просит особые услуги. Английские слова, которые я понимал, и те, которые лучше бы не понимал.

И тут одна переписка. Крупно. Обсуждение депиляции в зоне бикини. Клиент просил, чтобы было гладко. Мария Николаевна отвечала: «Yes, I will do it».

Так вот где она. Эх, тётя Мария. Бреет свои дырочки для иностранцев.

Я сидел, смотрел на экран. Член снова налился, но стыд перебивал всё. Я чувствовал, как краска заливает лицо, шею, уши.

И тут я услышал ключ в замке.

— Федя, я дома! -голос из прихожей. Веселый. Обычный.

Я резко захлопнул ноутбук. Выскочил из спальни. Сердце колотилось так, что я слышал удары в висках.

Нырнул в ванную. Закрыл дверь. Прижался спиной к кафелю.В руке её трусики. Влажные. Я их так и не выпустил из кулака.Быстро сунул их в карман своих джинсов. Застегнул «молнию». Сделал вид, что мыл руки.Вышел. Мария Николаевна стояла в коридоре, снимала куртку. Увидела меня. Улыбнулась.

— Привет, Егор. Чаю будешь?

— Спасибо, -сказал я. -Мне уже пора.

Я не смотрел ей в глаза.

Вышел на улицу. Дождь снова начинался. В кармане -влажная ткань. В голове -никнейм, который я не сотру уже никогда.Dirtyfartinghole.Я нашел её. Dirtyfartinghole. Страница была полуживая -пара снимков, все без лица. Тело. Шея и ниже. На одном фото сиськи крупным планом. На другом ноги в чулках. Лица нигде. Лицо она прятала.Стримов в тот момент не было. Что логично. Она работала по расписанию.Я поставил уведомление на телефон. Звук включил на максимум. Телефон лежал под подушкой.

Ночь. Я уже засыпал. И тут -вибрация. Резкая, короткая.

Dirtyfartinghole начала трансляцию.Я сел на кровати. Пальцы дрожали, когда разблокировал экран. Сайт грузился долго. Соединение в поселке дерьмо.Но картинка пошла.Сначала темнота. Потом включилась камера. Её лицо.

Мария Николаевна.Она улыбалась. Обычной улыбкой. Той самой, которой улыбалась мне на кухне, когда нарезала торт. Только сейчас на ней не было водолазки. Вообще ничего не было.Свет падал сбоку -от лампы на тумбочке. Её волосы кудрявым каре падали на плечи. Она сидела на кровати. Та самая кровать, где мы стояли две недели назад.Она улыбнулась в камеру. Не стесняясь. Привычно.Я смотрел на экран телефона. Член встал мгновенно, но я не трогал его. Не мог. Я просто смотрел.

Она поднесла палец к губам. Тихо сказала что-то на английском. Я не понял. Но тон был игривый.

Потом она опустила руку вниз. Между ног.

Телефон дрожал в моей руке.

В кармане джинсов, которые валялись на стуле, всё еще лежали её трусики. Влажные. Я их так и не выбросил.

Я смотрел на экран.

Она смотрела в камеру.

И улыбалась.

Она говорила шёпотом. Видимо, чтобы Федя не услышал. Стены в хрущёвке тонкие, а дверь в спальню, наверное, не закрыта.

Шёпот был хриплый. Низкий. Такой шёпот бывает, когда хочешь, чтобы тебя услышали, но не соседи.

Я прижал телефон к уху, хотя звук и так был на максимуме.

Она что-то сказала на английском. Простое. Я разобрал: «You like this?» Потом засмеялась тихо. Беззвучно почти. Только плечи дрогнули.

Потом она встала с кровати. Камера стояла на тумбочке, на уровне пояса. В кадре были её ноги, живот, грудь. Лицо иногда попадало, когда она наклонялась.

Она взяла чулки. Чёрные, ажурные, с резинкой. Натянула медленно. Сначала на одну ногу. Потом на вторую. Поправила пальцами. Погладила себя по бедру.

Я смотрел. Член стоял колом. Я зажал его через трусы, но не дрочил. Не мог. Слишком странно было. Слишком реально.

Потом она взяла с тумбочки баночку. Что-то прозрачное, густое. Выдавила на пальцы.

И намазала задницу.

Я видел, как её рука зашла сзади. Как пальцы втёрли гель или масло в анус. Она делала это спокойно, привычно. Как будто чистила зубы.

Она приподняла одну ногу, поставила на кровать. В кадре оказалась её промежность. Вся. Голая. Выбритая. Блестящая от масла.

Шёпот снова:

— Watch this.

Я смотрел. Телефон нагрелся в руке.

В кармане джинсов лежали её трусы. Влажные. Я их нюхал сегодня утром. Опять. Не мог остановиться.

Она повернулась к камере спиной. Встала на четвереньки. Задрала задницу вверх. Пальцами раздвинула ягодицы.

В кадре был её анул. Маленький, сжатый, блестящий.

Она посмотрела через плечо в камеру. Улыбнулась.

Шёпот:

— For you.

Я не знал, кому это «for you». Тому парню из Техаса? Дядьке из Англии? Мне?

Я зажал член рукой. Сжал сильно. Чтобы боль перебила желание.

Она стояла на четвереньках. Задница в кадре. Чулки чёрные, ажурные, обтягивают икры. Пальцами держит ягодицы раздвинутыми.

Я смотрю на экран. Телефон трясётся в руке.

Сбоку, под картинкой, побежали комментарии.

Русские. Английские. Украинские. Все вперемешку. Все про одно и то же.

«Красивая попка».

«Покажи сиськи».

«Я б в неё залез по самые яйца».

«Скільки за приват?»

«Сделай глубже».

«Мамочка, я хочу».

И смайлики. Огонь. Капли. Персик.

Она читала. Улыбалась. Иногда шептала что-то в ответ. Я не разбирал -шёпот тонул в моём дыхании.

Потом -звук. Короткий. Знакомый.

Вибро-дзынь. Уведомление о плате.

На экране всплыло: «Anonymous tipped 50». Ещё одно: «user365742 tipped 20». Комментарии пошли быстрее. Люди требовали. Люди платили.

Она села на кровати. Взяла телефон -свой, не ноут. Прочитала что-то. Кивнула сама себе. Встала.

Камера снова поймала её лицо. Улыбка стала другой. Жёстче. Деловой.

Она выключила трансляцию.

Экран погас. Только чёрный квадрат и надпись: «Stream ended».

Я сидел на своей кровати в трусах. В комнате темно. На улице дождь стучит по подоконнику.

Член болел. Не кончил. Не стал.

Я встал. Достал из кармана джинсов её трусики. Они уже высохли. Ткань жёсткая, пятна остались.

Я засунул их в рот. На секунду. Потом выплюнул.

Потом залил их снова.

Своей спермой. Из головки выжал остатки прямо на кружево. Белое на чёрном. Тёплое на холодное.

Положил обратно в карман.

Лёг.

Закрыл глаза.

Перед глазами -её задница в чулках и комментарии на украинском. «Мамочка, я хочу».

Я хотел тоже. Но не знал чего. Её. Не её. Убить себя. Убить это чувство.

Телефон пиликнул ещё раз. Уведомление: «Dirtyfartinghole is live again».

Я не стал смотреть.

Выключил звук. Перевернулся на живот.

Уснул под дождь.

Я проснулся помятый. Голова чугунная. Во рту -вкус вчерашних энергетиков и чего-то кислого. Телефон валялся на полу. Я поднял. Dirtyfartinghole. Последнее уведомление три часа ночи.Не смотрел.Натянул джинсы. В кармане её трусы. Всё ещё влажные. Мои и её.Уроки прошли как в тумане. Я выпил два энергетика подряд. Сердце колотилось. Руки дрожали. Учительница по русскому что-то спрашивала. Я не ответил. Ей было всё равно.

После уроков мы двинули к Феде.

Он сразу сел за комп. Наушники на голову. Мир исчез.

Я сидел рядом. Смотрел в монитор. Не играл. Просто сидел.

Мысль пришла сама. Чулки. Те самые. Чёрные. Ажурные. Наверное, она их не выкинула. Наверное, они в спальне. В корзине. Или под кроватью.

Понюхать.

Я встал. Федя не обернулся.

Прошёл в коридор. Спальня Марии Николаевны. Дверь приоткрыта. Я зашёл.

Корзина на месте. Я опустился на колени. Стал рыться.

Чулки были там. Я поднёс их к лицу. Запах. Тот же. Потный. Сладкий. И ещё масло. То самое, которым она мазала задницу.

Я втянул носом. Глубоко. Как наркоман.

И не заметил, как она вошла.

— Егор.

Голос тихий. Но твёрдый. Я поднял голову.

Она стояла в дверях. Без халата. Без водолазки. В обычной футболке и легинсах. Но лицо -не то. Не спокойное. Не улыбчивое.

Агрессивное.

Она сделала шаг ко мне. Я вжался в пол. Чулки выпали из рук.

Она открыла рот. Хотела что-то сказать. Может, выгнать. Может, ударить.

Но я опередил.Слова вылетели сами. Я их не планировал. Они просто выползли из горла.

— Dirtyfartinghole.

Она замерла.

это и другие рассказы на моем бусти https://boosty.to/diholeass а так же у меня ещё тгк с другими артами и не только https://t.me/DianaHolltext