Ее везли долго. С мешком на голове.

Ася сидела на жестком сиденье, руки скованы за спиной, и пыталась уловить хоть какие-то звуки — повороты, светофоры, голоса. Ничего. Только шум мотора, запах пыли от мешка, въевшийся в ткань, и молчание мужчин, которые сидели рядом. Они не переговаривались, не кашлянули, не шевельнулись. Статуи. Машины. Оружие в человеческой форме.

Она попробовала заговорить.

— Может, вы что-то объясните?

Молчание.

— Я вообще-то имею право знать, за что меня везут.

Молчание.

— Имею право на адвоката. На звонок. На...

— Приедем — узнаете, — сказал кто-то справа. Голос был низкий, безразличный, как у человека, который повторяет эту фразу в сотый раз.

Ася замолчала.

Ехали не меньше сорока минут. Она считала повороты, пыталась запомнить ритм движения, но дорога была ровной, без ям, без резких торможений. Городская трасса. Значит, они все еще в Столице. Это она поняла точно.

Машина остановилась. Ее вывели, поддерживая под локти, повели. Пол под ногами был холодным, потом сменился кафелем, потом — ковровой дорожкой. Лифт. Долгий спуск, который отдавался в ушах перепадом давления. Потом снова коридор, но теперь пол был бетонным, без единого скрипа.

Рывок. Мешок сняли.

Белый свет ударил в глаза так, что Ася зажмурилась, прикрыла лицо руками. Когда зрение привыкло, она огляделась.

Комната для допроса. Она видела такие в кино. Стол, два стула, привинченные к полу. На столе — наручники. На стуле — ремни, чтобы привязать руки, ноги, корпус. Стены серые, без окон. В углу — пятно. Темное, бурое.

Кровь.

Ася перевела взгляд на Тревиса. Он сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на нее спокойно, без всякого выражения. Форма сидела на нем идеально — черная, с серебряными погонами, на которых блестел герб Империи.

— Садитесь, — сказал он. Пауза. — Пожалуйста.

Последнее слово он процедил, будто оно выходило из него с трудом.

Ася аккуратно опустилась на стул. Ей пришлось втиснуться между подлокотниками, которые были явно рассчитаны на людей поменьше. Одежда обтягивала каждую мышцу, каждую татуировку — черная водолазка, черные джинсы, которые она натянула, не думая, что придется сидеть в них в камере допроса.

Она покосилась вверх. Камеры. Две, в углах под потолком. Красные лампочки горели ровно.

«Со стороны, наверное, выглядит как начало хорошей порнухи», — подумала она и чуть не усмехнулась.

Но потом снова посмотрела на пятно в углу. И усмешка завяла.

Тревис положил перед ней тонкую папку. Движения у него были медленные, ровные, без лишних жестов.

— Откройте, — сказал он.

Ася потянулась, взяла папку. Пальцы чуть дрожали, но она заставила их успокоиться. Открыла.

На первой странице была фотография.

Женщина. Ася смотрела на нее и не могла понять, что ее так цепляет. Вроде бы чужая. Но что-то было знакомое. Форма лица. Разрез глаз. Линия скул.

Она была красивой. Не кричащей, не сногсшибательной, а той спокойной, дорогой красотой, за которую платят большие деньги в элитных эскорт-агентствах. Лет тридцать пять — тридцать семь. Темные волосы, собранные в низкий пучок, открывали высокий лоб и аккуратные уши с маленькими бриллиантовыми серьгами.

Губы у нее были надутые. Умеренно. Не как у Аси — не эти огромные валики, в которые вкачано по пятнадцать миллилитров, а аккуратные, чувственные, которые хочет поцеловать, а не просто разглядывать. Верхняя губа чуть приподнята, нижняя — полнее. Хорошая работа. Дорогая.

Скулы — сделаны. Импланты, филлеры, неважно. Они придавали лицу ту самую хищную, породистую форму, которая отличает эскортниц топ-уровня от обычных женщин. Не впалые щеки, не острота, а именно форма — как будто природа задумала одно, а хирург чуть подправил, довел до совершенства.

Нос прямой, с легкой горбинкой — такой бывает у аристократок, которые не делают пластику, потому что и так хорошо. Или у тех, кто сделал, но попросил оставить «изюминку». Подбородок аккуратный, с ямочкой. Шея длинная, без морщин.

Грудь — не огромная. Вторая-третья размеры, но форма идеальная, видно даже под строгой белой блузкой на фото. Без силикона или с силиконом, но маленьким, дорогим, который не видно и не чувствуется со стороны. Ася знала разницу.

Тело было стройным, подтянутым, но не мускулистым. Тонкая талия, плоский живот, узкие бедра. Никаких мышц, никаких вен, никаких кубиков. Гладкая кожа, светящаяся изнутри — дорогой уход, спа-процедуры, капельницы с витаминами. Руки без намека на бицепсы. Ноги длинные, прямые, без выпирающих квадрицепсов. Но она легко сядет на шпагат или сделает стойку на руках.

Женщина была элитной эскортницей. Не порноактрисой, не стриптизершей, не бодибилдершей. Она была женщиной, которую снимали с рук в дорогих ресторанах, водили в оперу, брали с собой в короткие поездки на частных самолетах. Она была той, кто умеет молчать, когда нужно молчать, и говорить, когда нужно говорить. Она была красивой, но не вызывающей. Дорогой, но не кричащей об этом. Ее тело не кричало «посмотри на меня». Оно шептало: «прикоснись».

Ася смотрела на фото и понимала что она чем-то похожа на нее. Формой черепа или может скелетом.

Но их могли бы перепутать только очень пьяные люди. Или те, кто видел Асю много лет назад. До химии. До силикона. До татуировок. 

Но что-то общее было. Глаза. Нет, форма глаз. Разрез. И может быть, линия челюсти — та самая, которую Ася потом закачала филлерами и нитями, превратив в квадратную, мощную. У девушки она была мягче, женственнее, но кость под ней — та же.

Ася перевела взгляд на Тревиса. Он сидел, сложив руки на столе, и ждал.

— Кто это? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Спецагент нашего подразделения, — сказал Тревис. — Агент Оушен.

Ася снова посмотрела на фото. Женщина улыбалась. Спокойно, уверенно, без надрыва.

— Она должна была выйти на связь на выходных, — продолжил Тревис. — Не вышла. Мы думаем, что ее скомпрометировали и ликвидировали.

Ася перевела взгляд на фотографию. Сравнила. Ту, что была — стройную, гладкую, элегантную, — и себя. Свои плечи, шире дверного проема. Свои руки, которые она не могла сложить на груди, потому что сиськи шары мешали. Свою шею, с надутыми венами. Свои татуировки, которые покрывали каждый сантиметр кожи.

Сейчас, чтобы перепутать Асю с агентом Оушен, нужно было нажраться этиловым спиртом до полной потери памяти и зрения. Или ослепнуть. Или сойти с ума. Ну или все вместе. Хотя слепой если бы стал их щупать, он бы все понял.  

Мысль, что задумали эти люди, начала вырисовываться в голове Аси. Нечетко, как пятно на стене, которое сначала кажется просто грязью, а потом — картой неизведанной страны.

— Вы хотите, чтобы я ее заменила? — спросила она, и голос ее прозвучал хрипло.— Вы в своем уме?

— Хотим, чтобы вы помогли завершить операцию, — поправил Тревис.

— Я не похожа на нее.

— Похожи. Достаточно.

— У меня другие губы.

— Агент Оушен их тоже увелича недавно.

— У меня другие скулы.

— Это не так.

— У меня другие...

— Анастасия, — перебил Тревис, и в голосе его впервые появились нотки усталости. — Мы знаем, что вы не двойник. Но вы можете сыграть эту роль.Вас будут видеть в полутьме, в клубах, в машинах. Ваше тело — да, оно другое. Но под мешковатой одеждой это не так заметно. А главное...

Он замолчал, посмотрел на нее.

— Вы умеете делать то, что умела она. Вы умеете говорить с мужчинами. Вы умеете их... заинтересовывать. А это именно нам и нужно.

— Так, — сказала Ася, закрывая папку. — Ну и при чем тут я, у вас нет другой эскортницы? Вы не можете вырастить клона в лаборатории как в фильме? 

Тревис выдержал паузу. Посмотрел на нее — и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то, что она уже видела раньше. В другой обстановке. В другой жизни.

— Операция, которую она проводила, была важной, — сказал он. — Она должна была встретиться с информатором, проникнуть в...

— Стоп-стоп-стоп, — перебила Ася, поднимая руку. — Полегче, красавчик, языком ты работать умеешь. Я не хочу ничего этого знать. И если ты считаешь, — она обвела рукой комнату, посмотрела в камеру, — или кто там у вас главный считает, что меня можно как-то в этом использовать... он ошибается.

Тревис не ответил. Просто достал из-под стола вторую папку — потолще первой — и положил перед ней.

— Откройте, пожалуйста, — сказал он.

Ася открыла.

Скриншоты. Ее лицо. Ее тело. Видео с Хаба. Переводы денег за «встречи с фанатами» — так она любила называть это древнее занятие. Скриншоты переписок. Суммы. Даты.

— Производство порнографии запрещено в Империи, — ровно произнес Тревис, глядя на нее. — Декрет о моральных качествах граждан.

Ася листала дальше. Скриншоты встреч. Отели. Частные квартиры. Суммы — уже другие, поменьше, но регулярные.

— Проституция также запрещена, — добавил Тревис.

Он потянулся через стол и хлопнул ее по плечу — по мясистой дельте, которая даже под водолазкой выделялась отчетливым рельефом.

— Химия, — сказал он. — Также ограничена законом.

Ася дернулась. Закрыла папку.

— Это все натуральное, — сказала она, вскидывая подбородок. 

— Ваш клитор, — Тревис произнес это слово спокойно, как диагноз, оглядывая ее тело — является прямым указателем того, что вы закупаетесь на черном рынке.

Ася замолчала.

— Суммарно за все, — он сделал паузу, выдержал ее взгляд, — вы получите семь лет.

Ася дернулась, будто ее ударили. Она попыталась встать, но стул был привинчен к полу, и она только дернулась, заскрежетав ножками по бетону.

— Семь лет? — голос ее сорвался. — Вы с ума сошли? Семь лет в тюрьме?

— В тюрьме общего режима, — уточнил Тревис. — Для женщин.

Ася представила. Серые стены. Серые робы. Серые лица. Никакой химии. Никаких тренировок. Мышцы сдуются за полгода. Груди обвиснут. Кожа обвиснет. Татуировки останутся, но будут висеть на пустой, дряблой плоти. Она будет просто толстой теткой, которую будут бить по лицу в столовой и насиловать в душе.

— Только не это, — прошептала она. — Только не это.

Тревис видел эффект. Ждал. Потом заговорил снова:

— Если вы согласитесь нам помочь, — он нажал на слово «помочь», будто вкладывал в него особый смысл, — самую малость, чтобы мы могли довести операцию до конца... я обещаю, все обвинения будут сняты. И уверен, компенсированы все понесенные потери. Вы же сами говорили, что хотели сделать себе какую-то операцию.

Ася покраснела.

Воспоминание накрыло внезапно, как волна. Она лежала в койке Тревиса, в той безликой квартире, после третьего, четвертого, пятого — она сбилась со счета — оргазма. Тело еще подрагивало, мышцы сводило сладкой судорогой, и она чувствовала, как его член все еще внутри, твердый, горячий, пульсирующий. Она была в абсолютной томной неге, размякшая, счастливая, и сказала, сама не зная зачем:

— Знаешь, я тут думала... Хочу себе точку G увеличить. Говорят, если поставить укол филлера, оргазмы становятся длиннее.

Он тогда промолчал. Просто поцеловал ее в шею и начал двигаться снова.

А сейчас он сидел напротив, в форме, с погонами, и напоминал ей об этом.

— Это надолго? — спросила она, сглатывая.

— Несколько дней, — ответил Тревис. — И вы свободны. Сможете снова ходить в клуб и искать того, кто поможет вам расслабиться.

Он улыбнулся. Впервые за весь разговор. Улыбка была быстрой, едва заметной, но Ася ее увидела. В ней было что-то — воспоминание? Желание? Или просто знание того, что она сейчас скажет «да».

Ася смотрела на него, переваривая.

«Им нужна похожая девушка. Агент Оушен — похожа на меня. До того, как я стала... Видимо, есть план.».

— Я даже не знаю, — сказала она, проводя рукой по своему телу, по плечам, по груди, по животу. — Вы посмотрите на меня. Я немного отличаюсь от вашего агента.

Тревис улыбнулся шире.

— Не переживайте насчет этого.

Ася замолчала. Подумала.

Спецвойска Империи. Они сказали про ее прегрешения чисто для проформы. У них есть власть. У них есть ресурсы. Они могут просто не выпустить ее отсюда, и никто не шелохнется. Исчезнет женщина. Обычная, с большими сиськами, с татуировками, снимается в порно, берет деньги за встречи. Никто не будет искать. Никто не спросит.

Это все какая-то афера, думала Ася. Но выхода у нее нет.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Что от меня требуется?

Тревис медленно расплылся в улыбке. Впервые за весь разговор его лицо перестало быть маской.

— Очень много ебаться, — сказал он.

Ася моргнула. Открыла рот. Закрыла.

Потом посмотрела на камеру в углу, на красный огонек, на свое отражение в черном стекле объектива.

— Ну, — сказала она, и в голосе ее появились привычные нотки, — это я умею