Дни текли, как то самое густое, тёплое масло — медленно, но неизбежно. Полуденные встречи в саду стали ритуалом, таким же неотъемлемым, как солнце над головой. Таня лежала на своём полосатом полотенце, Витя и Саша приходили ровно в час, с кувшином масла и с тем же жадным, натренированным взглядом. И каждый раз их дикий «танец» заканчивался одним и тем же — густыми, белыми струями на её тёмном, всегда готовом анусе. Они «кормили» его, как она и просила. И он, казалось, сиял от этого всё ярче, всё влажнее.

Прошло, должно быть, с неделю. Кожа на её ягодицах и пояснице приобрела ровный, глубокий шоколадный оттенок, в то время как живот и груди оставались заметно светлее. Именно это Витя и заметил, когда они, привычно сбросив шорты, уже готовились вылить на неё первую струю.

— Слушай, бабушка Таня, — сказал он, поставив кувшин на землю и присев на корточки рядом с её поднятым задом — Жопа у тебя, конечно, загорела знатно. Прямо как шоколадная глазурь. А вот все спереди... животик то белый. И сиськи, наверное, тоже.

Таня, лежавшая в своей излюбленной позе, приподняла голову и посмотрела на него через плечо. В её глазах мелькнула искорка любопытства и азарта.

— А что сиськи? — спросила она, нарочито невинно.

— Да они же на солнце не попадают, когда ты вот так лежишь, — вступил Саша, подходя с другой стороны — загар неравномерный получается. Непорядок.

Витя усмехнулся, и в его усмешке было что-то новое — не просто грубая жадность, а расчётливая, изучающая игривость.

— Он прав, — сказал Витя. — Надо бы и переднюю часть... подровнять. А то одна жопа загорелая, а всё остальное — как у новорождённого поросёнка. Неэстетично как-то.

Таня засмеялась — низко, грудным, довольным смехом. Она поняла их игру. И ей она понравилась.

— Ну, если для эстетики, — протянула она, и медленно, словно нехотя, начинала двигаться. — Тогда, наверное, надо перевернуться.

Она не стала делать это быстро. Она позволила им наблюдать за каждым движением. Сначала она опустила таз, упёрлась ладонями в полотенце, оторвав колени от земли. Её спина выгнулась дугой, тёмные, загорелые ягодицы на мгновение оказались прямо перед их лицами — сияющие, испещрённые лёгкими белыми полосками от прошлых «кормлений». Потом она плавно, с ленивой грацией кошки, перекатилась на бок, опираясь на локоть. Её бедра, массивные и мягкие, колыхнулись, как желе. И наконец, с глубоким, игривым вздохом, она перевалилась на спину.

И вот она лежала перед ними.

Полностью.

На спине!

Её тело, теперь открытое солнцу и их взглядам с совершенно новой стороны, казалось, заполнило собой всё пространство полотенца. Мягкий, слегка округлый живот с серебристыми паутинками растяжек поднимался и опускался в такт дыханию. Бока, полные и «гостеприимные», растекались по бокам. И выше — грудь.

Её грудь...

Тяжёлые, зрелые, великолепные груди. Они не были упругими, как у двадцатилетних. Они покоились на её грудной клетке, растекаясь в стороны под собственной тяжестью, как два спелых, сочных плода. Большие, тёмно-коричневые ареолы, размером с блюдце, были испещрены мелкими бугорками. Соски, крупные и мягкие, лежали слегка приплюснутыми, но даже в состоянии покоя они казались заметными, значительными. Кожа на них была светлой, почти фарфоровой по сравнению с загорелым низом, и это только подчёркивало их масштаб и форму.

Наступила тишина. Тишина, которую нарушал только далёкий стрекот кузнечиков и тяжёлое, внезапно участившееся дыхание Вити и Саши.

Они просто стояли и смотрели. Их рты были приоткрыты. Их члены, уже наполовину возбужденные от привычного ритуала, теперь вздрогнули и начали расти с новой, яростной силой, наливаясь кровью прямо на глазах.

— Бля... — это был не крик, а выдох, полный благоговейного ужаса и восторга. Выдохнул Витя.

— Вау...боже, какие огромные! А соски какие большие! — прошептал Саша. Его глаза, широко раскрытые, бегали от одной груди к другой, не в силах охватить всё сразу.

Таня наблюдала за их реакцией, и внутри у неё всё пело от удовлетворения. Она видела, как кадыки у них запрыгали, как сжались кулаки, как натянулась ткань шорт на их резко возросших эрекциях. Она слегка приподняла руки и заложила их под голову, сознательно выгнувшись в спине. Этот жест приподнял её грудную клетку, и груди слегка приподнялись, соски натянулись, стали чуть более выпуклыми.

— Ну что, мальчики? — спросила она, и её голос был томным, с лёгкой хрипотцой. — Устраивает вас... передняя часть? Или тоже нуждается в специальном уходе?

Витя первым пришёл в себя. Он качнул головой, как бы стряхивая оцепенение, и дикая, жадная улыбка растянула его губы.

— Нуждается, бабушка Таня, — сказал он твёрдо, и его глаза загорелись знакомым огнём. — Очень даже нуждается. Нельзя же такое богатство оставлять без внимания. Саш, давай масло.

Саша, не говоря ни слова, схватил кувшин. Но на этот раз Витя остановил его.

— Погоди, — сказал Витя, и его взгляд стал оценивающим, как у скульптора. — Тут... тут нужно с умом. Чтобы всё покрылось. Чтобы блестело. Лей прямо... прямо в центр.

Он указал пальцем на пространство между её грудями, на мягкую впадину в основании грудной клетки.

Саша кивнул, его руки дрожали от возбуждения. Он поднял тяжёлый кувшин, наклонил его и полил.

Желтоватая струя ударила не в грудь, а именно туда, куда указал Витя — в яремную выемку, в самое начало её декольте. Прохладное масло хлынуло на горячую кожу, и Таня ахнула, её тело выгнулось ещё сильнее от неожиданного контраста. Масло немедленно растекалось как лава. Оно потекло вниз, заполняя пространство между грудями, обтекая их с внутренних сторон, стекая по изгибам к бокам.

— Больше, — скомандовал Витя, его голос был хриплым. — Щедрее. Она же вся должна блестеть.

Саша лил не жалея. Кувшин опустел на треть, пока густая жидкость покрывала верхнюю часть её торса. Она заливала ключицы, стекала в подмышечные впадины, но главное — она полностью обволокла её груди. Каждая грудь теперь была похожа на отдельную, масляную гору. Масло ложилось толстым, блестящим слоем на светлую кожу, подчёркивая каждую выпуклость, каждую впадинку. Оно скапливалось в углублении между грудями, образуя маленькое, дрожащее жёлтое озерцо. Оно стекало с нижних краёв тяжёлых грудных желёз, капая на живот и на полотенце. Соски, теперь полностью покрытые скользкой плёнкой, казались крупнее, темнее, словно два мокрых, тёмных камня на вершинах этих масляных холмов.

Зрелище было ошеломляющим. Её тело лежало, сияющее и мокрое, как будто только что извлечённое из какой-то древней, развратной церемонии.

— Бля... — снова выдохнул Саша, ставя кувшин на землю. — Она... она вся блестит. Прямо как... как новенькая.

— Не «как», — поправил его Витя, его глаза сузились, оценивая результат. — Она и есть новенькая. Новая... игрушка. Смотри, — он протянул руку и, не касаясь, провёл пальцем в воздухе над ближайшей к нему грудью, очерчивая контур. — Они же огромные. И мягкие. И теперь... скользкие.

Таня лежала, зажмурившись, погружённая в ощущения. Холод масла медленно сменялся теплом её тела и солнечных лучей. Оно скользило по коже, щекотало, проникало в каждую пору. Её соски, чувствительные и отзывчивые, уже набухали, твердели под масляной плёнкой, превращаясь в твёрдые, выпуклые пуговицы. Она чувствовала, как влагалище откликается на эту новую, необычную стимуляцию — глухим, тёплым сжатием где-то в глубине.

— Ну... — прошептала она, открывая глаза. В её взгляде была вызов и ожидание. — Намазали. Теперь что? Просто смотреть будете?

Витя и Саша переглянулись. Между ними пробежала искра полного, безоговорочного понимания. Ритуал менялся, но суть оставалась прежней. Они были здесь, чтобы использовать. И теперь у них был новый, шикарный объект.

— Смотреть? — Витя фыркнул, и его рука потянулась к своему члену. Он уже был полностью вставшим, длинным, толстым и угрожающе твёрдым. Он взял его в руку и сжал у основания. — Да нет, бабушка Таня. На такие... дойки просто смотреть — грех. По ним нужно... постучать.

— Точно, — тут же подхватил Саша, сбрасывая наконец свои шорты. Его член, более изящный, не менее готовый, подпрыгнул. — А то они у тебя, прости, конечно, зрелые... но всё же дряхлые могут стать без дела. Надо тонус поддерживать.

Таня засмеялась, и смех её был искренним, полным радости от их наглости.

— О, да! — воскликнула она. — Поддерживайте, мальчики! Поддерживайте тонус моих старых сисек! Они же без вашей помощи совсем обвиснут!

Это была последняя капля. Они двинулись одновременно.

Витя подошёл к её правому боку, Саша — к левому. Они встали на колени, так что их бёдра оказались на уровне её груди. Их члены, твёрдые и готовые, торчали перед ними, как два орудия, предназначенные теперь для новой задачи.

— Мне правую, — сказал Витя, не отрывая глаз от масляного великолепия грудной железы, лежавшей перед ним.

— Мне левую, — кивнул Саша.

Они не стали медлить. Не было никаких пробных прикосновений, никакой осторожности. Была только знакомая, накопленная за неделю агрессия, направленная теперь на новую цель.

Витя первым поднял свой член и опустил его тяжёлую, налитую головку на верхнюю часть её правой груди. Не ударил, а именно опустил. Головка, горячая и упругая, утонула в мягкой, масляной плоти на несколько сантиметров. Ощущение было умопомрачительным. Невероятная мягкость, податливость, обволакивающий масляный холод, и под ним — твёрдая, живая структура железы.

— Ох, ебать... — простонал Витя, его глаза закатились.

Саша последовал его примеру. Его член, с более острым изгибом, лег на левую грудь чуть иначе — боковой стороной, почти по всей длине, от соска до основания. Он почувствовал, как масло мгновенно покрывает его кожу, как невероятно мягкая, тяжёлая плоть обволакивает его.

И они начали двигать.

Сначала это были просто лёгкие, покачивающие движения. Витя водил головкой своего члена по поверхности груди, оставляя длинные, блестящие следы на масле. Он надавливал, и плоть податливо прогибалась под ним, образуя временную вмятину, которая тут же расправлялась, как только он ослаблял давление. Звук был тихим, сочным, шуршаще-хлюпающим.

Саша двигался более плавно, почти лаская её грудь всей длиной своего ствола. Он чувствовал, как сосок, твёрдый и выпуклый, скользит по нижней стороне его члена, создавая острые, почти болезненные вспышки удовольствия.

Таня застонала. Это было совсем не то, что удары по заднице. Это было более интимно, более изощрённо. Горячая, живая плоть их членов скользила по самым чувствительным, самым эрогенным зонам её тела. Каждое движение отзывалось прямым, ярким эхом в клиторе, который начал пульсировать в такт их движениям. Её дыхание стало сбивчивым.

— Да... вот так... — выдохнула она. — Ох, мальчики... вот... вот это вы придумали...

— Нравится? Нравится как мы стучим хуями по твоим сиськам?, — грубо, но беззлобно сказал Витя, и его движения стали резче. Он перестал просто водить. Он начал постукивать. Короткими, отрывистыми толчками головки по тому же месту — по верхней, самой полной части груди, прямо над ареолой.

Тук. Тук-тук.

Звук был глухим, но отчётливым. Мягкая ткань грудной железы дрожала и колыхалась от каждого удара, разбрызгивая масло. Волны расходились по всей груди, заставляя сосок подпрыгивать.

— Бля, смотри, как она трясётся! — крикнул Витя Саше, не останавливаясь. — Прямо как холодец, только тёплый!

Саша, вдохновлённый, сменил тактику. Он приподнял свой член и начал бить им не по поверхности, а по соску. Он целился именно в эту тёмную, твёрдую точку.

Первый удар был точным.

Головка его члена, упругая и твёрдая, шлёпнулась прямо по набухшему соску левой груди.

Таня вскрикнула. Не от боли — от шока, от невероятной, концентрированной волны ощущений. Сосок был сверхчувствительным, и удар по нему твёрдым, горячим предметом вызвал не просто боль, а странную, извращённую смесь боли и острого, почти невыносимого удовольствия. Электрический разряд пробил от соска прямо в низ живота, заставив её влагалище сжаться в судорожном, жадном спазме.

— Ах! Да! — выкрикнула она, её руки, всё ещё заложенные под голову, сжались в кулаки. — Вот так! По соскам! Бейте по соскам! Бейте своими толстенными хуями мои сиськи! Ох, хорошо как...

Этот крик, это разрешение, подстегнуло Сашу до безумия. Он начал долбить по её соску быстрее, ритмичнее, с силой. Тук-тук-тук-тук! Глухие, маслянистые удары сливались в непрерывную дробь. Сосок под этими ударами лишь сильнее набухал, твердел, становясь почти каменным, ярко-красным на фоне бледной, масляной кожи.

Витя, видя реакцию, немедленно переключился на её правый сосок. Он не стал бить, а прижал головку своего члена к нему и начал совершать короткие, вибрирующие толчки, «втирая» себя в эту чувствительную точку, растирая её своей кожей, своей горячей твёрдостью.

Таня уже не кричала. Она мычала, издавала короткие, отрывистые звуки, её тело выгибалось дугой, отрывая лопатки от полотенца. Двойная атака на соски была невыносимо интенсивной. Это была пытка и блаженство одновременно. Каждый удар, каждое трение посылало в её мозг шквал сигналов, которые мгновенно преобразовывались в пульсацию глубоко внутри. Она чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекают струйки её собственных соков, смешиваясь с маслом, которое капало с её груди. Она была на грани, и граница эта была тонкой, как лезвие.

— Сильнее! — прохрипела она, её голос сорвался. — Сильнее, мальчики! Вы же видите, они любят это! Мои старые, жирные сиськи обожают, когда по ним стучат молодыми хуями! Заставьте их трястись! Заставьте! Бейте со всей силы!

Их движения стали абсолютно дикими. Витя и Саша уже не координировали свои действия. Они просто долбили, били, втирали свои члены в её масляные груди с яростью и жадностью, которые не знали границ. Они стучали по соскам, по ареолам, по всей поверхности. Их члены двигались с такой скоростью, что превращались в размытые, блестящие полосы. Воздух наполнился звуком тяжёлого дыхания, хлюпающих ударов, её приглушённых стонов и того постоянного, неприличного «шлеп-шлеп-шлеп», который теперь доносился с её груди.

Масло разбрызгивалось повсюду. Оно летело на их лица, на животы, на полотенце. Груди Тани ходили ходуном, колыхаясь и трясясь под этим двойным натиском. Они деформировались под ударами, принимая самые невероятные формы, но всегда возвращаясь к своему массивному, мягкому великолепию.

Витя первым почувствовал знакомое, неудержимое натяжение в яичках. Волна оргазма поднималась откуда-то из глубины, сжимая низ живота.

— Я... щас... кончу! — вырвалось у него, его движения стали рваными, хаотичными.

— И я! — закричал Саша, его лицо исказила гримаса предельного напряжения.

Таня, сквозь туман накатывающего собственного пика, услышала их. И её разум, затуманенный, но всё ещё цепкий, сформулировал последнее желание.

— На... на них! — выкрикнула она, срывающимся, сиплым голосом. — Кончайте на них! Прямо на сиськи! Заливайте их! Я хочу... я хочу, чтобы они были в вашей сперме!

Этого было достаточно.

С совместным, хриплым рёвом они оторвали свои члены от её измученных, масляных грудей. Оба члена подпрыгнули, напряжённые до предела, фиолетовые от прилива крови, с головками, раздувшимися и готовыми к извержению. Они нависли над её грудной клеткой, целясь в два масляных холма.

Витя схватил свой член и, зажмурившись, издал низкий стон. Первая струя густой, белой спермы вырвалась с силой и попала точно на правый сосок и ареолу. Горячая жидкость растеклась по тёмной коже, смешиваясь с маслом, создавая бело-жёлтые разводы. Вторая, третья струи добавили, покрывая уже верхнюю часть груди, стекая вниз по склону.

Сперма Саши, вырвавшись почти одновременно, хлестнула веером по левой груди. Она была более жидкой, но её было так много, что она не просто попала, а залила всю центральную часть, затекая в углубление между грудями, смешиваясь там с масляным озерцом и превращая его в липкий, тёплый кисель. Его эякуляция была продолжительной, несколько судорожных толчков залили сосок и всю ареолу, а затем струйки побежали вниз к рёбрам.

Это было излияние. Щедрое, дикое, безудержное. Они кончали на её тело, как на алтарь, посвящённый их собственной похоти и её безграничной, развратной готовности. Горячая сперма падала на её кожу, растеклась, смешивалась с маслом, создавая на её груди густую, блестящую, отвратительно-эротичную глазурь.

Таня чувствовала каждое попадание. Горячие капли на её сосках, которые были так чувствительны, что это чувство почти граничило с болью. Она чувствовала, как её собственное тело, доведённое до предела этой изощрённой пыткой-лаской, наконец, сдалось. Глухая, мощная волна прокатилась из глубины влагалища, заставив всё её тело содрогнуться в серии сильных, беззвучных конвульсий. Это был оргазм — не от проникновения, а от унижения, от использования, от этого невероятного зрелища. Её бёдра дёрнулись, из неё вытекло ещё больше влаги, которая тут же смешалась с общей масляно-семенной массой на полотенце.

Они стояли на коленях, тяжело дыша, их члены, истощённые, медленно опадали, покрытые смесью масла и остатков их же семени. Они смотрели на своё творение.

Груди Тани теперь были почти не узнаваемы. Они были покрыты толстым, неровным слоем белой спермы, которая медленно сползала по масляным склонам, увлекая за собой желтые капли. Соски, скрытые под «белизной», лишь угадывались как выпуклости. Зрелище было одновременно отталкивающим и невероятно возбуждающим — финальный акт владения, отметка, оставленная на самом, казалось бы, материнском и неприкосновенном.

Витя, выдохнув, устало потянулся к своим шортам, валявшимся на траве. Он начал натягивать их на липкие от масла ноги. Саша, молча, последовал его примеру. Их движения были медленными, утомлёнными, но на лицах играли усталые, глубоко удовлетворённые ухмылки.

Именно в этот момент, когда они застёгивали ширинки, на крыльце дачного домика скрипнула дверь.

На пороге появился внук Тани, подросток лет пятнадцати. Он выглядел сонным, потягивался, щурясь на солнце. Его взгляд скользнул по саду, остановился на поляне, на фигуре бабушки, лежащей на полотенце, и двух его друзьях, стоящих рядом.

— О, Вить, Сань, вы уже тут, — лениво сказал он, спускаясь по ступенькам. — Я думал, вы в футбол...

Он подошёл ближе. И его глаза, ещё не до конца проснувшиеся, упали на грудь его бабушки. На то, что её покрывало. Белая, густая, ещё свежая субстанция ярко выделялась на её коже.

Он остановился. На его лице отразилось недоумение. Он не понимал. Его мозг, воспитанный на чистых, простых категориях, отказывался воспринимать эту картину.

— Ба... бабушка? — неуверенно произнёс он. — Это у тебя... что это?

Таня, лежащая с закрытыми глазами, словно только что проснулась. Она медленно приоткрыла веки и посмотрела на внука. Затем её взгляд скользнул к своим залитым спермой грудям. На её лице не было ни паники, ни смущения. Только лёгкая, спокойная улыбка.

— А, это, внучек, — сказала она своим обычным, тёплым, бабушкиным голосом. — Это мальчишки тут... специальный крем мне принесли. Солнцезащитный, очень жирный. Говорят, от солнца хорошо защищает. Вот и намазали меня, пока я загорала. Очень внимательные.

Она сказала это так естественно, так просто, что недоумение на лице внука рассеялось, сменившись лёгкой, снисходительной усмешкой.

— Ну, крема-то у вас, — фыркнул он, обращаясь к Вите и Саше. — Как со стройки шпатлевки. Вся обмазалась, бабуль! Ладно, пошли уже, что ли, на поле в футбол играть?

Витя и Саша, сохраняя каменные лица, лишь кивнули.

— Пошли, — буркнул Витя.

Они бросили последний, скрытый, горящий взгляд на лежащую Таню, на её залитые «кремом» груди, развернулись и пошли к дому следом за внуком.

Таня осталась лежать одна. Солнце грело её тело, теперь покрытое смесью масла и высыхающей спермы. Она глубоко вздохнула, и на её губах играла тихая, тайная, безудержно довольная улыбка. Она ухватилась пальцами за сиськи, и стала массировать их, словно сперма от этого впитается прямо в эти тверды, коричневые соски.

Глава 4.

Ритм жизни на даче превратился в сладкий, развратный марафон. У мальчиков теперь было три «игрушки», как они мысленно называли части тела бабушки Тани: её анус, её жирная, подрумяненная жопа и её великолепные, залитые спермой сиськи. График был отлажен, как у швейцарских часов. Вечером — футбол с ее внуком, громкие споры о голевых моментах, мальчишеская возня. Ночь — беспробудный сон уставшего подростка. А полдень, когда внук храпел в доме, будто его оглушили, — священное время для совершенно иных игр.

Таня лежала на своём полосатом полотенце, и это полотенце уже пропиталось запахами лета, масла и едва уловимым, острым запахом мужского семени. Сегодня она снова была на спине. Её груди, эти две тяжёлые, зрелые грозди, лежали, растекаясь в стороны, их кожа приобрела ровный, золотистый оттенок — уже не фарфоровый, а именно загорелый. Ягодицы и поясница, конечно, были ещё темнее, почти шоколадными.

Витя и Саша, уже без лишних слов сбрасывавшие шорты, стояли на коленях по бокам от неё. В руках у Вити был уже почти привычный кувшин с маслом. Но сегодня они начали не с него.

— Бабушка Таня, — сказал Витя, его глаза жадными змейками ползали по её маслянистому, блестящему торсу. — Смотри-ка. Ровный загар. Прямо как у фотомодели. И сиськи, и жопа — всё одного цвета. Красота.

Саша, не отрывая взгляда от сосков, которые уже набухали, казалось, от одного их взгляда, кивнул.

— Да, упругие стали. Не то что в первый раз. Помнишь, они так растекались? А сейчас... — он, не касаясь, провёл ладонью над её левой грудью, чувствуя исходящее от неё тепло. — Ощущение, будто наполнились. Сочные.

Таня засмеялась, её живот колыхнулся от смеха. Она положила руки под голову, ещё больше выгнув грудь вперёд.

— А чему удивляться, мальчики? — голос её был томным, с лёгкой хрипотцой удовлетворения. — Это от вашей молоденькой спермы всё и подтянулось. Лучше любого крема. Каждый день вы меня этой живительной влагой поливаете — вот кожа и ожила. Упругость вернулась. Да и хуями вы своими на славу поработали — стучали как по барабанам!

Витя перевёл взгляд с её груди на лицо. На это доброе, морщинистое, всегда улыбающееся лицо. На тёплые глаза, на мягкие губы. Идея, дикая и внезапная, ударила его, как молния. Он переглянулся с Сашей и увидел, что тот же самый огонёк загорелся и в его глазах. Они понимали друг друга без слов.

— Бабуля, — сказал Витя, и в его тоне появилась новая, испытующая нота. — А ведь вы правы. Сперма — она живительная. И омолаживающая, я слышал.

— Точно, — тут же подхватил Саша, его взгляд прилип к лицу Тани. — Но ведь... несправедливо как-то. Жопа у вас — упругая. Сиськи — упругие. А лицо... — он сделал паузу, драматическую. — Лицо-то, бабушка Таня, лицо тоже требует ухода. А то, понимаете, диссонанс. Тело — как у двадцатилетней, а лицо... ну, своё, родное.

Таня приподняла брови. Искра удивления, а затем — быстрое, хищное понимание мелькнуло в её глазах. Её губы растянулись в улыбке, но на этот раз в улыбке было что-то новое: не просто весёлое поощрение, а азартное ожидание. Она почуяла, что игра выходит на новый, невиданный уровень.

— Лицо? — переспросила она, нарочито сомневающе. — Ну, не знаю, мальчики... Лицо — оно же нежное. Да и как его... подтянешь?

— А очень просто! — Витя уже не мог сдерживаться. Он придвинулся ближе, так что его колени упёрлись в край полотенца рядом с её плечом. Его член, толстый и с явно проступающей веной, подпрыгивал в такт его учащённому дыханию. Он был на уровне её щеки. — Той же методикой! Проверенной! Натуральным... омолаживающим эликсиром.

— Да вы что, — сделала попытку сопротивления Таня, но в её голосе не было ни капли настоящего протеста. Была только игра, сладкая прелюдия.

— Бабушка, мы же не для хулиганства, — вступил Саша, перемещаясь к её другому плечу. Его член оказался прямо у её виска. — Мы для красоты. Для эстетики. Чтобы вы полностью... гармоничной были. Вы же сами говорите — сперма полезная. Так дайте нам позаботиться о вас полностью!

Они нависали над ней с двух сторон. Их тени падали на её лицо. Запах их возбуждения, смешанный с запахом масла и пота, ударил ей в ноздри. И этот запах, грубый, животный, вызвал в ней новый, острый спазм желания где-то глубоко внизу живота. Она чувствовала, как влагалище сжимается в пустом, жадном ожидании.

Она притворно вздохнула, закатив глаза.

— Ну, если для гармонии... — она протянула эти слова, давая им насладиться своей капитуляцией. — Тогда... делайте. Только аккуратненько.

«Аккуратненько» было последним словом, которое имело хоть какой-то смысл в последующие минуты.

Витя первым приступил к «омолаживающей процедуре». Он не стал брать масло. Он взял в руку свой член, уже липкий от предэякулята, и медленно, почти церемониально, приблизил головку к её лбу.

Таня зажмурилась. Она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его тяжёлое дыхание. И затем ощутила первое прикосновение.

Это не было ударом. Это было скольжение. Горячая, упругая, бархатистая головка его члена коснулась центра её лба, чуть выше переносицы, и медленно, с лёгким нажимом, поползла вверх к линии волос. Маслянистая жидкость с его кожи оставалась на её коже, оставляя блестящий, тёплый след.

— Вот так... — прошептал Витя, его голос дрожал от сосредоточенности. — Начинаем... Омолаживаем... активируем.

Ощущение было невероятно странным. Интимным до жути. Горячая, живая плоть, принадлежащая молодому, возбуждённому мальчику, скользила по её лицу, по её морщинистой коже, которую она знала всю жизнь. Это было унизительно. Это было возбуждающе до головокружения. Таня издала тихий, сдавленный звук.

Саша, не желая отставать, поднёс свой член к её противоположному виску. Его прикосновение было более нежным, ласкающим. Он водил боковой стороной своего ствола по её коже от виска к скуле, затем вниз, к уголку губ.

— Губы, — сказал Саша, и в его голосе была какая-то ненормальная, почти клиническая задумчивость. — Губы тоже теряют упругость. Нужно проработать и их.

Витя тем временем вёл свой член по её носу — с лёгким нажимом прошёлся головкой по переносице, затем вниз, к кончику носа, оставив на нём каплю прозрачной слизи.

Таня лежала неподвижно, только её грудь быстро поднималась и опускалась. Она разрешила это. Более того — она желала этого. Каждое прикосновение, каждый след их похоти на её лице будто стирал годы, будто превращал её не в бабушку, а в какую-то древнюю, развратную богиню, которой приносят фаллические дары. Её губы сами собой приоткрылись, и она поймала себя на том, что хочет высунуть язык, лизнуть ту горячую головку, что прошла по её верхней губе.

Но мальчики были увлечены своим новым искусством. Они водили. Их члены, эти твёрдые, пульсирующие стержни, скользили по её лбу, векам, скулам, носу. Они перекрещивались над её лицом, иногда слегка ударяясь друг о друга. Воздух наполнился звуком их тяжёлого дыхания, тихими хлюпающими звуками кожи о кожу и её собственным прерывистым, горячим выдохом.

— Теперь... — Витя прервал тишину, и в его голосе вновь зазвучала та грубая, командная нотка, которая так нравилась Тане. — Теперь нужно проработать кожу. Чтобы эликсир лучше впитался. Нужен... массаж. Точечный.

Витя отвёл свой член на несколько сантиметров и шлёпнул им по её лбу.

Звук был негромким, влажным. Четкий, отрывистый шлепок.

Таня вздрогнула всем телом. Удар был не сильным, но неожиданным. Головка члена, упругая и твёрдая, отскочила от её кожи, оставив лёгкое жжение и море странного, стыдного удовольствия.

— Вот! — удовлетворённо сказал Витя. — Вот так! Чтобы кровь прилила!

Саша, с дикой ухмылкой, тут же отвесил свой шлепок — по её щеке. Шлёп! Чуть звонче, потому что щека была мягче.

— Ох! — вырвалось у Тани. Это уже не было стоном. Это был возглас удивления, смешанного с нарастающим возбуждением.

И они начали. Уже не скользить, а именно шлёпать. Короткими, отрывистыми ударами своих членов по её лицу. Витя бил по лбу, по переносице. Саша — по щекам, по подбородку. Удары были не очень сильными, но частыми, ритмичными. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп!

Это было не больно. Это было унизительно. И от этого унижения всё её тело воспламенилось. Каждый удар по лицу, этому символу личности, уважения, будто стирал её прошлое, оставляя только настоящее — настоящее, где она была всего лишь телом, игрушкой, мокрой, готовой дырой для этих молодых, наглых парней. Её влагалище затрепетало, из него хлынула новая порция смазки, которая тут же впиталась в полотенце под её бёдрами.

— Да... — застонала она, наконец позволив себе звук. — Да, мальчики... вот так... «омолаживайте» свою бабку... шлёпайте её старую рожу своими молодыми хуями...

Её слова, грязные и покорные, подстегнули их, как удар кнута. Удары участились, стали чуть сильнее. Головки их членов отскакивали от её кожи, оставляя лёгкую красноту. Её лицо начало нагреваться. Она чувствовала, как по нему растекается липкая смесь их предэякулята и её пота.

Витя внезапно остановился. Его глаза, горящие, почти безумные, уставились на её губы.

— Бабуля, — сказал он хрипло. — Сложи губки. Трубочкой.

Таня, уже плывущая в волне унизительного наслаждения, без колебаний повиновалась. Она вытянула свои мягкие, морщинистые губы в трубочку, в карикатурный поцелуй.

Зрелище было настолько развратным, что и Витя, и Саша застыли на секунду, поражённые. Затем Витя, с тихим рычанием, поднёс свой член прямо к этой «трубочке». Он не пытался войти. Он начал водить головкой по её сложенным губам, обводя их по контуру, втирая в нежную кожу вокруг рта.

— Ох, ебать... — простонал Саша, наблюдая. Его собственный член дёрнулся, из него выступила новая капля. — Смотри, как она... она же как будто сосёт...

Таня действительно делала лёгкие сосательные движения губами, обхватывая ими скользящую головку, когда та проходила мимо. Она мычала, тихие, нечленораздельные звуки вырывались у неё из груди. Её глаза были закрыты, лицо искажено гримасой концентрации и наслаждения. Она чувствовала солёный вкус его кожи на своих губах. Чувствовала пульсацию вены на его члене.

Витя водил и водил, сначала медленно, потом быстрее, натирая её губы до красноты, до того, что они начали слегка жечь. Затем он сменил тактику. Он начал тыкать головкой в её сложенные губы, короткими, отрывистыми толчками, имитируя неглубокие, быстрые проникновения в рот.

Тук-тук-тук-тук!

Каждый тычок заставлял её голову чуть откидываться назад. Она уже не мычала, а издавала короткие, хлюпающие всхлипы.

Саша, не в силах больше просто наблюдать, присоединился. Он поднёс свой член к другому уголку её рта и начал делать то же самое — тыкать, бить головкой по её щеке возле губ, по уголку рта, иногда попадая и по её губам.

Они атаковали её лицо с двух сторон, их члены, как два отбойных молотка, долбили по её коже, по самым чувствительным, самым личным местам. Шлепки, тычки, скольжение — всё смешалось в один непрерывный, унизительный поток ощущений. Её лицо горело. По нему текли струйки смешанных жидкостей. Она потеряла счёт времени, она была только телом, принимающим это дикое, извращённое внимание.

Их дыхание стало срываться. Ритм ударов нарушился, стал рваным, хаотичным. Витя первым почувствовал тот самый, знакомый, неудержимый толчок в основании позвоночника.

— Я... щас... кончу! — вырвалось у него, его голос был полон чего-то, что звучало почти как ярость. — На... на её лицо! Всё лицо залью!

— И я! — закричал Саша, его тело напряглось как струна. — Бабуля, открывай глаза! Принимай!

Таня, повинуясь, с трудом разлепила веки. Её взгляд был мутным и непроницаемым. Она видела, как два багровых, налитых кровью члена нависают над ней, их головки, раздувшиеся и готовые, смотрят прямо на неё, как дула. Она видела искажённые наслаждением лица Вити и Саши. И она улыбнулась. Широко, безумно, счастливо.

— Да, — прошептала она, и её губы, растянутые в улыбке, были красными, опухшими. — Кончайте на меня, мальчики. На мою старую, довольную рожу. Отмечайте свою бабку. Заливайте её всю. Ммммм....

Этот шёпот стал сигналом.

Витя застонал, низко и протяжно и схватил свой член у основания. Первая струя густой, невероятно густой белой спермы вырвалась с такой силой, что долетела до её лба и переносицы. Горячая, липкая жидкость растеклась по её коже, затекая в брови, в морщинки на лбу. Вторая, ещё более обильная струя хлестнула прямо по её закрытым глазам, заляпала веки, все это месиво начало стекать по вискам.

Саша кончил почти одновременно. Его эякуляция была более жидкой, но её было море. Белый веер ударил по её щекам, подбородку, губам. Сперма залила ей рот, она почувствовала её солоноватый, горьковатый вкус на губах и языке. Струи били несколько секунд, покрывая всё новые и новые участки её лица. Густая, теплая жидкость капала с её подбородка на шею, стекала за уши, смешивалась с потом и слезами, которые сами собой выступили у неё на глазах.

Это было не просто семяизвержение. Это было осеменение. Акт тотального владения, отметки, доведённый до логического, чудовищного предела. Они кончали на её лицо, как на последний, самый дерзкий символ своей власти над ней, над её телом, над её возрастом, над её стыдом.

Когда последние судорожные толчки прекратились, они стояли, тяжело дыша, их члены медленно опадали, истощённые. Они смотрели на результат.

Лицо Тани было почти не видно. Оно было покрыто толстым, неровным слоем белой, ещё свежей спермы. Белизна контрастировала с загорелой кожей шеи и груди. Сперма залепила ей глаза, сквозь её ресницы просачивались лишь белые полоски. Она лежала на полотенце, её грудь всё так же быстро дышала, а с её залитого спермой лица стекали густые, тягучие капли. Она не пыталась стереть их. Она лишь лежала с той же широкой, безумной улыбкой, которая была видна даже под маской семени.

— Ну что, бабушка Таня, — прохрипел Витя, вытирая пот со лба. — Чувствуете омоложение?

Из-под белой маски раздался её голос, весёлый, немного приглушённый, но абсолютно ясный.

— Ох, мальчики... Я чувствую... себя на семнадцать лет. Прямо девочка. Вся липкая, довольная... и очень, очень упругая.

Они рассмеялись — грубым, усталым, глубоко удовлетворённым смехом. Затем, молча, начали натягивать шорты.

Саша взглянул на дом.

— Пора его будить. А то проспит весь день.

— Ага, — кивнул Витя. Он бросил последний взгляд на Таню, на это сюрреалистичное зрелище: загорелая, зрелая женщина, лежащая в саду с лицом, залитым спермой, и улыбающаяся, как будто только что выиграла в лотерею. — Лежи, бабуля, загорай. Крем впитается.

Они развернулись и пошли к дому, оставляя за собой следы на траве. Таня лежала неподвижно. Солнце припекало белую массу на её лице, начинало её подсушивать, создавая стягивающую, липкую маску. Она чувствовала, как капли спермы медленно сползают по её коже за уши, на шею. Она высунула язык, слизала ту солёную горечь, что была на её губах. И её улыбка стала ещё шире, ещё безудержнее. Где-то внутри неё всё пело от выполненного долга, от принятого дара, от этой абсолютной, животной победы.

Через несколько минут с крыльца послышались шаги. Витя и Саша вышли, а между ними, потягиваясь и потирая глаза, шёл внук.

— Блин, я сегодня вырубился конкретно, — бурчал он, спускаясь в сад. Его взгляд скользнул по поляне, остановился на фигуре бабушки. Он прищурился. — Ба? Ты чего это, бабуль, маской какой-то обмазалась? Белой такой?

Таня, не открывая залепленных глаз, повернула голову в его сторону.

— А, это, внучек, — сказала она своим обычным, мелодичным голосом. Голос звучал странно — будто из-под одеяла. — Маска. От морщин. Мальчики посоветовали. Говорят, очень эффективная. Натуральная.

Внук фыркнул, снисходительно качнув головой.

— Ну ты даёшь, бабуль. Ладно, пошли, пацаны, на поле ещё свободно, пока народ не наехал.

Витя и Саша, сохраняя каменные, немного усталые лица, лишь кивнули. Они бросили прощальный, горящий взгляд на лежащую Таню, на её залитое «омолаживающей маской» лицо, и пошли за другом, уже обсуждая, кто на какие ворота встанет.

Таня осталась лежать одна. Солнце сушило сперму на её лице, стягивая кожу. Она медленно, чтобы не нарушить корку, провела языком по губам ещё раз, смакуя остатки вкуса. Её рука, лежавшая на животе, медленно поползла вниз, к тому месту, которое всё ещё пульсировало влажным, ненасытным голодом. Её пальцы скользнули сквозь густые, маслянистые волосы, нашли разбухший, невероятно чувствительный клитор и легонько, почти нежно, коснулись его. Она так и лежала с улыбкой, полного удовольствия, наслаждаясь болью от ударов на лице и густым слоем спермы.

***************

Планируется, наверное, еще 3-4 главы. В сущности, они готовы, но в формате черновика еще с 2021 — нужно кое где подправить, отредактировать. Если будет интерес со стороны читателей, то буду более активнее выкладывать рассказы с черновиков, поскольку практически все они готовы на 70%

Телеграм-канал: https://t.me/+4tiyyxei8V85YTQy