Губы Кати всё ещё пахли мной – сладковато-солоноватым запахом возбуждения, смешанным с гелем для душа. Она оторвалась, вынула пальцы из меня, и я рухнула на кафельную стенку, едва удерживаясь на ногах. Вода продолжала литься, смывая следы её вторжения, но не смывая ощущение. Оно горело внутри, как клеймо.

«Я хочу смотреть, как он ломает тебя».

Её слова висели в воздухе душевой, густые от пара и неприкрытого желания. Настя стояла, прижавшись в угол, её глаза были огромными от шока, но и от чего-то ещё – от узнавания. Она видела в Кате родственную душу. Заблудившуюся, изломанную, но родственную.

Катя вытерла руку о своё бедро, её лицо снова стало непроницаемой маской. Но дыхание, чуть сбившееся, выдавало её.

— Одевайтесь, — сказала она без интонации. — Он не любит, когда медлят.

Мы молча выползли из душа, нашли свои вещи. Одежда, влажная от пота и других жидкостей, неприятно прилипала к коже. Катя наблюдала за нами, прислонившись к косяку, уже одетая в просторные спортивные штаны и худи, скрывавшие её идеальные формы. Только мокрые серебристые пряди, выбивавшиеся из пучка, напоминали о недавней интимности.

— Пойдём, — бросила она и вышла из душевой, не оглядываясь.

Мы поплелись за ней по коридору, мимо грохочущего зала. Игоря не было видно – дверь в его кабинет была закрыта. Катя вывела нас через чёрный ход на пустынную улочку. Вечерний воздух был прохладен, он обжигал разгорячённую кожу.

— Ты... ты знала? — наконец выдохнула я, догоняя её. — Про меня?

Катя шла, глядя прямо перед собой.

— Видела тебя в окне. Много раз. Ты всегда смотрел. На меня. Потом ты исчез. Потом появилась она, — она кивнула в мою сторону. — С такими же глазами. Глазами, которые всё видят и всё боятся. Не сложно было догадаться.

— И что теперь? — спросила Настя, её голос дрожал. — Ты расскажешь?

Катя на мгновение остановилась, повернулась к нам. В её светлых, почти бесцветных глазах бушевала та самая буря.

— Зачем? — она пожала плечами. — Мне интереснее так. Интереснее видеть, что будет дальше. Как ты, — она ткнула пальцем мне в грудь, — будешь бороться. И проигрывать. Собственному телу.

— Я не проиграю, — прошипела я, но звучало это жалко, как детская угроза.

— Уже проиграла. Несколько раз за сегодня. И тебе понравилось. — В её голосе прозвучала лёгкая, почти неосязаемая насмешка. — Я тоже так начинала.

Она снова пошла, и мы, как привязанные, за ней. Через пару кварталов она свернула в сквер, уселась на холодную скамейку, жестом предложив нам сесть рядом. Мы сели, будто на школьной линейке.

— Мой отчим, — начала она вдруг, глядя куда-то в пространство перед собой, — он не такой, как твой, Виктор. Он... тоньше. Он не бьёт. Он объясняет. Долго, нудно, с примерами из жизни. Как девочка должна себя вести. Как ходить. Как сидеть. Как... реагировать на внимание мужчин. — Она замолчала, её пальцы сжались в кулаки на коленях. — С двенадцати лет. Сначала это были «уроки этикета». Потом — «уроки чувственности». Чтобы я понимала, какое влияние имею. И как этим влиянием правильно пользоваться. Чтобы доставлять удовольствие. Ему. И тем, кого он выберет.

Мороз пробежал по моей спине. Я смотрела на её профиль – красивый, холодный, отточенный, как лезвие. И понимала, что эта холодность была лучшей бронёй. Единственной, что у неё осталось.

— Он... трогал тебя? — тихо спросила Настя.

Катя горько усмехнулась.

— «Трогал» — слишком грубое слово. Он наставлял. Его пальцы показывали, где находятся эрогенные зоны. Его губы демонстрировали, как нужно целоваться. Его тело... его тело было наглядным пособием, чтобы научиться сдерживать рвотный рефлекс. — Она закрыла глаза. — А потом он привёл Игоря. Сказал, что мне нужна настоящая дисциплина. Физическая. Что мой ум уже готов, а тело должно догнать. Игорь... он другой. Он не объясняет. Он ломает. И в этом... есть своя чистота. Прямота. Я ненавижу эти уроки. Я живу ради них. Потому что только там, на грани боли и унижения, я чувствую себя настоящей. Не куклой, которую дрессируют, а живой. Даже если эта жизнь – сплошной стыд.

Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня.

— А ты... ты пришла из другого мира. Ты знала, что такое сила. Настоящая, мужская. И теперь тебя заставили стать тем, кого ты, наверное, презирал. Это... идеально. Это даже лучше, чем я. Ты – самая чистая форма падения. И я хочу видеть, как ты достигнешь дна.

Её слова были как нож. Но в них не было злобы. Была жадность. Голод. Голод созерцателя, который наконец-то нашёл идеальный объект для наблюдения.

— Зачем ты нам всё это рассказываешь? — спросила я.

— Потому что вы теперь часть этого. Часть моего... цирка. И я хочу, чтобы вы понимали правила. Чтобы играли хорошо. Чтобы это длилось дольше. — Она встала, отряхнула штаны. — И потому что мне не с кем больше говорить. А вам – тоже. Мы можем притворяться подругами. Это безопасно. Для всех.

Она назвала адрес своей секции, куда мы должны были приходить, расписание. Потом, не прощаясь, повернулась и ушла, растворившись в сумерках.

Мы с Настей ещё долго сидели на скамейке, не в силах пошевелиться. Исповедь Кати висела между нами, тяжёлая и липкая, как паутина. Она не просила сочувствия. Она констатировала факты. И предлагала сделку.

— Она сумасшедшая, — наконец прошептала Настя.

— Нет, — возразила я, глядя на пустоту, где только что была Катя. — Она просто выживает. Как и мы. Только её методы... другие.

— А мы? Какие наши методы, Оля? — в её голосе прозвучала надрывная нотка. — Целоваться с ней в душе? Кончать от боли на полу? Позволять папе... делать что угодно?

— Мы терпим, — сказала я тупо, но внутри что-то рванулось. Нет. Не терпеть. Бороться. Я – Коля. Я – мужчина. Но тут же тело, это предательское тело, отозвалось воспоминанием об оргазме под руками Игоря. И низ живота сладко сжался. Я сглотнула комок стыда. — Пока терпим.

Дом встретил нас тяжёлым молчанием. Алёна сидела на кухне, смотрела в окно. На столе стоял неубранный ужин. Она обернулась, когда мы вошли, и её глаза были пустыми, как у куклы. На её шее красовался новый синяк, перекрывающий старый.

— Папа... — начала Настя.

— Он в гараже, — перебила Алёна монотонно. — Говорил, чтобы вы, когда вернётесь, пошли к нему. Сразу.

Ледяной комок страха упал в желудок. Мы переглянулись. В глазах Насти читался тот же ужас. Но и... предвкушение? Нет, это мне показалось. Должно было показаться.

— Зачем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Алёна пожала плечами, словно это её не касалось.

— Не спрашивала. Идите. Не заставляйте его ждать.

Гараж был старым, кирпичным, стоял в глубине двора. От него всегда пахло бензином, машинным маслом и сыростью. Дверь была приоткрыта, из щели лился тусклый желтый свет лампочки-груши. Изнутри доносился звук – ритмичный, скрипучий. Как будто кто-то пилил дерево.

Я толкнула дверь. Скрип прервался.

Виктор стоял у верстака, спиной к нам. Он был в засаленной майке и тех же трениках. В руках он держал длинную, отполированную до блеска деревянную планку, похожую на весло, но уже и тоньше. Он провёл по ней пальцем, проверяя гладкость, потом положил на верстак и обернулся.

Его лицо было спокойным, даже задумчивым. Но маленькие глазки блестели в свете лампочки тем самым знакомым, хищным блеском.

— А, пришли, — сказал он, будто мы зашли на чай. — Закройте дверь. На замок.

Настя, дрожа, щёлкнула старым железным засовом. Звук прозвучал как приговор.

— Подойдите сюда. Становись рядом.

Мы подошли, остановившись в метре от него. Запах его пота, смешанный с запахом дерева и металла, ударил в нос. Он медленно обошёл нас, как Игорь в зале, оценивающе.

— Игорь звонил, — начал он, и его голос был тихим, опасным. — Говорит, первое занятие прошло... продуктивно. Что вы обе показали хорошую обучаемость. Особенно ты, Оленька. Говорит, у тебя прямо... прорыв был. — Он остановился прямо передо мной, его живот почти касался моей груди. — Это правда? Тебе понравилось, как он с тобой обращался?

Я опустила глаза, чувствуя, как горит лицо.

— Я... я не...

— Говори правду! — его рык прозвучал неожиданно громко в замкнутом пространстве, заставив нас обе вздрогнуть. — Он сказал, ты кончила. От растяжки. Это правда?

Слёзы выступили на глазах. Я кивнула, едва заметно.

Он хрипло рассмеялся.

— Ну вот видишь. А ещё сопротивляешься. Ещё мечтаешь обратно, в брюки залезть. Смешно. Твоё новое тело умнее тебя. Оно уже знает, чего хочет. А хочет оно... — он наклонился, и его губа, шершавая и влажная, прикоснулась к моему уху, — порядка. Строгости. Чтобы его ставили на место. И оно благодарно за это. Очень благодарно. Я это по тебе вижу. И по Насте.

Он отступил, взял со верстака то самое весло.

— Но Игорь – тренер. У него свои методы. А у меня – свои. Он работает с телом. А я... я должен закрепить урок в сознании. Чтобы вы не забывали, кто в доме хозяин. И кому вы обязаны послушанием. Мне. Снять.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Мы замерли.

— Я сказал, снимите всё! — его голос набрал металлическую грань. — И становитесь к столу. Нагнитесь, возьмитесь за край.

Сердце бешено колотилось где-то в горле. Руки сами собой потянулись к подолу топа. Я видела, как Настя, рыдая, но беззвучно, стягивает с себя легинсы. Мы разделись, скинули всё на грязный бетонный пол. Вечерний холодок гусиной кожей пробежал по обнажённой коже. Я стояла, прикрывая грудь и лобок руками, чувствуя себя абсолютно голой, униженной до самого дна.

— Руки прочь! — рявкнул Виктор. — Стоять прямо! Выставлять напоказ то, что имеете! Это не ваше – это моё. Моя собственность. И я буду ею распоряжаться, как захочу. К столу!

Мы, пошатываясь, подошли к массивному верстаку, заваленному железным хламом. Нагнулись, ухватились за холодный, липкий от масла край. Поза была ужасающе уязвимой. Ягодицы подняты, всё сокровенное открыто. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает капля влаги. Нет. Нет, нет, нет.

Шаги Виктора приблизились. Он встал сзади, между нами. Я слышала его тяжёлое дыхание.

— Настя, — сказал он. — Ты сегодня тоже хорошо себя проявила. Но папу ослушалась. Утром не поздоровалась как следует. И за это – первый удар.

Свист!

Громкий, сочный хлопок разорвал тишину. Настя вскрикнула, её тело дёрнулось вперёд. На её белой, почти сияющей в полумраке ягодице расцвела алая полоса.

— Молчи! — приказал Виктор. — Принимай. Это тебе на пользу.

Свист! Хлоп! Ещё одна полоса, параллельная первой. Настя закусила губу, из её горла вырвался сдавленный стон. Но её бёдра... её бёдра слегка подались назад, навстречу следующему удару. Я видела это краем глаза. И видела, как между её ног, на внутренней стороне бедра, блеснула свежая, прозрачная капля.

— Хорошая девочка, — прохрипел Виктор с одобрением. — Тело понимает. Теперь твоя очередь, Оля.

Я зажмурилась, вжала голову в плечи, готовясь к боли.

Удар пришёл.

Он был сокрушительным. Не то чтобы невыносимо болезненным – весло было отполировано, оно не рвало кожу. Но оно передавало чудовищную, глубокую вибрацию, которая проходила через всё тело, сотрясая внутренности, ударяя прямо в низ живота. Я вскрикнула, мои пальцы впились в край стола.

— За что? — вырвалось у меня сквозь слёзы.

— За сопротивление! — отчеканил он, и второй удар обрушился на другую ягодицу. — За то, что внутри ещё бунтуешь! За то, что смеешь мечтать о прошлом! Ты – больше не Коля! Ты – Оля! Моя падчерица! Моя собственность! И ты будешь благодарна за каждый удар, который ставит тебя на твоё место!

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Удары сыпались методично, ритмично. Сначала на одну половинку, потом на другую. Боль нарастала, волнами, каждая следующая сильнее предыдущей. Она жгла, пульсировала, заполняла всё сознание. Но под этой волной, как подводное течение, поползло нечто иное. Знакомое. Постыдное.

С каждым ударом жар в ягодицах распространялся внутрь, в таз, превращаясь в глубокое, разливающееся тепло. Мои соски, зажатые между моим телом и холодным столом, затвердели и болезненно поныли. Влага, которую я пыталась сдержать, выступила обильнее, смазала половые губы, потекла по внутренней стороне бедра. Я чувствовала, как набухает клитор, пульсируя в такт ударам.

— Видишь? — сипел Виктор, не прекращая экзекуции. Его дыхание стало хриплым, возбуждённым. — Видишь, как тело откликается? Оно благодарит! Оно просит ещё! Просит сильнее! Признай это!

— Нет... — простонала я, но это был уже не протест. Это была мольба. О чём? Чтобы он остановился? Или чтобы не останавливался?

Хлоп! Удар пришёлся точно по самой чувствительной нижней части ягодиц, у самой щели. Белая молния боли пронзила меня, и сразу за ней – чёрная, густая волна наслаждения, ударившая в мозг. Я закричала, но в этом крике не было агонии. Была разрядка. Моё тело затряслось в судорогах, не в силах сдержать оргазм, спровоцированный чистой, неразбавленной болью и унижением. Я кончила, стоя на коленях, вцепившись в стол, чувствуя, как горячие струйки вытекают из меня на бетонный пол, под одобрительный хрип Виктора.

— Вот! Вот она, моя падчерица! Настоящая! — он захохотал.

Удары прекратились. Я висела на столе, всхлипывая, чувствуя, как жар от порки смешивается с жаром оргазма, создавая невыносимо сладкую, стыдную ауру. Рядом Настя тихо плакала, но её тело тоже было в напряжении, её ягодицы были покрыты алыми полосами, а между ног блестела влага.

Виктор отшвырнул весло, оно с грохотом упало на пол. Он тяжело дышал. Я услышала звук расстёгивающейся ширинки. Сердце упало.

— Нет... папа, пожалуйста... — запищала Настя.

— Тише, — он был уже рядом с ней. Его руки грубо раздвинули её ягодицы. — Папа только закрепит урок. Чтобы ты запомнила. Навсегда.

Я не видела, но слышала – мокрый, затруднённый звук проникновения, сдавленный крик Насти, переходящий в протяжный стон. И ритмичные, тяжёлые толчки, сопровождаемые хриплым дыханием Виктора. Я лежала, прижавшись лицом к холодному металлу, плача от стыда, от боли, от бессилия. И от того, что моё собственное тело, только что пережившее оргазм, отозвалось на эти звуки новым, предательским толчком желания внизу живота.

Он кончил быстро, с громким, животным рыком. Потом наступила тишина, нарушаемая только нашими рыданиями и его тяжёлым пыхтением.

Он отошёл, застегнул штаны. Подошёл ко мне. Его рука, липкая от чего-то, опустилась на мою забитую, пылающую задницу, сжала.

— Теперь ты, — прошептал он. — Но не сегодня. Сегодня ты только посмотрела. Запомнила. И возжелала. Я вижу. — Его палец скользнул между моих ягодиц, ткнул в анус, проник внутрь на одну фалангу. Я ахнула от неожиданности и боли. — Вот здесь. Скоро. Когда заслужишь. А чтобы заслужить... завтра на тренировке у Игоря постарайся. Покажи ему, чему научилась у папы. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Хорошие девочки, — сказал он громко, уже отходя. — Теперь можете идти. Помойтесь. И ложитесь спать. Завтра рано вставать.

Он вышел из гаража, оставил дверь открытой. Холодный воздух ворвался внутрь, обжигая нашу горячую, избитую кожу. Мы лежали, не двигаясь, не в силах подняться. Запах секса, пота, страха и дерева висел в воздухе.

— Оля... — прошептала Настя.

— Молчи, — перебила я её, и мой голос прозвучал чужим, сломанным. — Просто... молчи.

Мы кое-как поднялись, нашли свою одежду, натянули её на липкие, дрожащие тела. По дороге к дому мы не касались друг друга. В ванной мы мылись молча, каждый в своём углу, не глядя на полосы друг у друга. Вода снова не смыла стыд. Она только впитала его, сделала частью нас.

Лёжа в темноте на своих кроватях, я смотрела в потолок. Ягодицы горели огнём, каждое движение отзывалось болью. Но глубже, в самой сердцевине, тлел тот самый, запретный огонь. Огонь, который зажгли сегодня Игорь и Виктор. Огонь, который Катя с таким жадным любопытством ждала в моих глазах.

Я – Коля, — твердила я себе, сжимая кулаки под одеялом. Я – мужчина. Я сильный. Я ненавижу это. Я презираю их. И презираю себя.

Но воспоминания накатывали, не спрашивая разрешения. Свист весла. Глубокую вибрацию удара. Взрыв наслаждения, последовавший за болью. Влажный звук, с которым Виктор вошёл в Настю. И свою собственную, постыдную реакцию на этот звук.

Рука сама потянулась вниз, скользнула под пояс пижамы. Кожа на ягодицах была горячей, болезненно чувствительной. Лёгкое прикосновение к полосам вызвало острую вспышку боли. И сразу за ней – тот же самый, знакомый толчок внизу живота. Я закусила губу. Пальцы, предательски послушные, поползли дальше, к влажной, набухшей щели. Я ненавидела это тело. Ненавидела его отзывчивость. Его жажду.

Это не я. Это оно. Это оно хочет.

Но это было ложью. Потому что когда мой палец нащупал пульсирующий клитор и надавил, зажигая в темноте комнаты новые, цветные вспышки, я поняла страшную правду. Граница стиралась. Коля и Оля сплетались в один клубок из стыда, ненависти и всепоглощающего, извращённого удовольствия. Я кончала снова, тихо, уткнувшись лицом в подушку, рыдая от отвращения к себе и в то же время ловя каждую судорогу, каждую волну этого ада.

А в окне напротив, в тёмном квадрате комнаты Кати, на мгновение мелькнула слабая тень. И исчезла. Она смотрела. И, возможно, тоже получала своё, тайное, скрытое наслаждение.