Темнота в комнате была густой, почти осязаемой, но она не скрывала звуков. Тихие всхлипы Насти, прерывистое дыхание из моей собственной груди, далёкий храп Виктора из спальни. Мы лежали на своих кроватях, лицом вниз, как и велели наши пылающие, полосатые ягодицы. Жар от порки не утихал, он пульсировал под кожей, напоминая о каждом ударе трости. Но под этим жаром, глубже, в самой сердцевине, тлел другой огонь — стыдный, влажный и невероятно настойчивый.

Я не могла уснуть. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я снова чувствовала грубую ладонь незнакомца на своей груди, его член под своей рукой, слышала его шёпот: «Кончай для меня». И своё собственное тело, предательски вздрагивающее в оргазме прямо в общественном транспорте. Это было отвратительно. Это было... неизгладимо.

— Оля? — шёпот Насти прорезал темноту, дрожащий, но не от страха. От чего-то другого.

— Мм?

— Ты... ты сейчас тоже думаешь о том, что было? В автобусе?

Я промолчала, но мое молчание было красноречивее любых слов. По комнате пополз тяжёлый, насыщенный запах — смесь нашего пота, лёгкого аромата стирального порошка от пижам и чего-то ещё, сладковатого, возбуждающего. Запах возбуждения.

— Я не могу перестать думать, — призналась она, и её голос прозвучал ближе. Я услышала, как скрипнули пружины её кровати. — Всё тело... будто помнит каждое прикосновение. И от этого... там... снова мокро.

Её слова были как спичка, брошенная в бензин. Тепло между моих ног, которое никогда по-настоящему не угасало, вспыхнуло с новой, ослепительной силой. Я почувствовала, как влага проступает через тонкие хлопковые шортики, прилипая к ещё чувствительной коже ягодиц. Нет. Остановись. Ты не это. Ты не девчонка, которая возбуждается от таких вещей.

Но я была ею. Каждая клеточка моего нового тела кричала об этом.

— Я тоже, — выдохнула я наконец, и от этого признания стало одновременно легче и невыносимее.

В темноте послышался шорох. Потом мягкие шаги босых ног по полу. Настя подошла к моей кровати и села на край. Я не видела её лица, но чувствовала её присутствие, её тепло, её потребность.

— Мне страшно, — прошептала она. — Но... и хочется. Чтобы кто-то... чтобы кто-то снова так сделал. Это же ненормально?

Я перевернулась на бок, чтобы видеть её силуэт. Её пижамный топник был полупрозрачным в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы. Соски твёрдо выпирали под тканью.

— Я не знаю, что нормально теперь, — честно сказала я. — Всё, что я чувствую... оно новое. И оно сильнее меня.

Её рука потянулась в темноте, нашла мою. Её пальцы были горячими, влажными. Она сжала мою ладонь.

— Помнишь, как мы с тобой, когда ты был... раньше... смотрели иногда фильмы? И там бывало такое? — её голос стал ещё тише, интимнее. — И ты говорил, что это для слабаков. Что настоящий мужчина так не унижается.

Горький комок подступил к горлу. Да, помню. Коля, дурак, который считал, что сила в доминировании. А теперь...

— А теперь я — это «такое», — закончила я за неё вслух.

Она покачала головой, её волосы коснулись моего плеча.

— Нет. Теперь ты — это я. И я... я давно хотела попробовать. Чувствовать это. Но боялась. А теперь... теперь, после автобуса, после папы... кажется, бояться уже нечего. Всё равно уже всё случилось.

Её слова висели в воздухе, густые и соблазнительные. Она наклонилась ближе. Её дыхание, тёплое и сладкое, коснулось моей щеки.

— Можно я... можно я потрогаю? — выдохнула она. — Только потрогать. Чтобы понять, что ты чувствуешь. Что... что мы чувствуем.

Предложение было безумным. Греховным. Мы сёстры. Но это была ложь. Мы не были сёстрами. Я был её братом, запертым в теле девушки. А она... она была девушкой, которая только что призналась, что жаждет унижения. И её рука уже лежала на моём предплечье, её пальцы дрожали.

Я не сказала «нет». Я просто кивнула, едва заметно, в темноте.

Её рука поползла вверх по моей руке, к плечу, потом скользнула вниз, к боковой части топика. Её прикосновение было робким, исследующим. Пальцы коснулись ребер, скользнули по моему боку, вызывая мурашки. Потом её ладонь легла плашмя на мой живот, прямо под пупком. Кожа там была особенно нежной, и от её тепла всё внутри сжалось.

— Ты вся дрожишь, — прошептала она с удивлением.

— Ты тоже.

Она медленно, будто боялась спугнуть, повела рукой ниже. Резинка моих шортиков. Потом — тонкая, уже влажная ткань, прикрывающая лобок. Она остановилась, её пальцы лишь слегка касались меня.

— Можно... ниже? — её голос был полон такого стыдливого любопытства, что у меня перехватило дыхание.

Я снова кивнула, не в силах вымолвить слово. Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это неправильно. Это ужасно. Но мои бёдра сами приподнялись навстречу её руке, когда она засунула пальцы под резинку и коснулась кожи.

Её пальцы были неуверенными, но настойчивыми. Они скользнули по коже лобка, к той самой щели, которая уже была горячей и скользкой. Она коснулась её, и мы обе ахнули одновременно — она от удивления, я от невыносимой волны удовольствия.

— Боже... ты вся мокрая, — выдохнула Настя, и в её голосе прозвучало что-то вроде восхищения. — Прямо... насквозь.

Её палец осторожно провёл по всей длине моей щели, сверху вниз, собирая влагу. Каждое прикосновение било током прямо в мозг. Я закусила губу, чтобы не застонать. Она сделала это снова. И снова. Потом её палец нащупал маленький, твёрдый бугорок вверху — клитор, который пульсировал от желания.

— Здесь? — спросила она, и её палец остановился.

Я могла только кивнуть, захлёбываясь рыданием, смешанным с предвкушением. Она надавила. Сначала легко, потом сильнее, водя по нему кругами.

Мир сузился до этого единственного прикосновения в темноте комнаты, до её прерывистого дыхания, до дикого, неконтролируемого пожара в моём тазу. Я забыла, кто я. Забыла стыд. Осталось только это — растущее, неумолимое давление, потребность, которая вытесняла всё.

— Я... я сейчас, — простонала я, хватая её за запястье, не чтобы остановить, а чтобы прижать сильнее.

— Да, — прошептала она в ответ, и её палец ускорился, стал более уверенным. — Я чувствую... как ты пульсируешь.

Это было всё, что было нужно. Оргазм накатил не как взрыв, а как долгая, изматывающая волна, вымывающая из меня всё сопротивление, всё прошлое. Моё тело выгнулось, ноги свело судорогой, из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Я кончала, трясясь под её рукой, чувствуя, как горячие струйки влаги вытекают на её пальцы и простыню.

Когда судороги наконец стихли, я лежала, совершенно разбитая, плача беззвучными слезами. Настя медленно вынула руку. В тишине послышался тихий, влажный звук. Потом я почувствовала, как она подносит пальцы ко рту.

— Настя! — вырвалось у меня в ужасе.

— Тише, — сказала она, и в её голосе была новая, странная твердость. — Я хочу попробовать. Хочу знать, какое оно. Наше.

Я слышала, как она облизывает пальцы, смаковала. Её тихое, удовлетворенное «М-м-м...» было самым развратным звуком, который я когда-либо слышала.

Она легла рядом со мной на узкую кровать, прижалась спиной к моему боку. Её дыхание постепенно выравнивалось. Моё — нет. Стыд вернулся, удушающий, всепоглощающий. Но и удовлетворение тоже. Глубокое, животное удовлетворение.

— Спи, — прошептала Настя. — Он может прийти.

«Он». Виктор. Его образ, тяжёлый и похотливый, вновь встал перед глазами. И как будто по злому волшебству, в эту же секунду дверь в нашу комнату тихо, без скрипа, открылась.

Мы оба замерли, притворившись спящими. Тяжёлые, шаркающие шаги вошли в комнату. Запах перегара, пота и дешёвого одеколона заполнил пространство. Виктор остановился между кроватями. Я чувствовала его взгляд на себе, пожирающий, оценивающий.

Потом его рука, грубая и тяжёлая, легла мне на ягодицу, прямо на полосы от порки. Я вздрогнула, не в силах сдержаться. Он хрипло рассмеялся.

— Не спится, Оленька? — прошептал он. — Или сестричка уже развлекла?

Его слова означали, что он слышал. Всё слышал. Жгучий стыд охватил меня с новой силой.

— Молчи, молчи, — он провёл ладонью по моей пояснице, потом шлёпнул по больному месту — несильно, но достаточно, чтобы жгучая боль смешалась с вспыхнувшим вновь огнём. — Я рад. Значит, урок пошёл впрок. Тело-то уже понимает, чего хочет. А хочет оно... дисциплины. И хозяйской руки.

Его рука скользнула под резинку моих шортиков, нащупала влажную, разгорячённую кожу между ягодиц. Я закусила губу до крови. Настя лежала не двигаясь, но её дыхание снова участилось.

— Вот видишь, — он прошептал, его толстый палец грубо ткнул в мой анус, заставив меня ахнуть. — Всё готово. Всё ждёт. Но сегодня не время. Сегодня... другая программа.

Он убрал палец, оставив унизительное, жгучее ощущение. Шаги переместились к кровати Насти. Я приоткрыла один глаз, наблюдая из-под ресниц.

Виктор сел на край её кровати. Настя лежала, притворяясь спящей, но её веки мелко дрожали.

— Настенька, — его голос стал слащавым, отцовским. — Папа пришёл проведать. Ты же не против?

Он не ждал ответа. Его рука накрыла её грудь поверх топика, сжала. Настя издала тихий, сдавленный звук.

— Молодец, что сестричку утешила. Но папу-то совсем забыла. Непорядок.

Он ловко, одной рукой, стянул с неё одеяло. Потом, не церемонясь, задрал её топик до подмышек. В лунном свете её маленькая, упругая грудь с тёмными, набухшими сосками выглядела невинно и развратно одновременно. Виктор склонился над ней, и я увидела, как его губы сомкнулись вокруг одного соска. Слышался громкий, мокрый звук сосания. Настя застонала, её тело выгнулось, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать его сильнее.

— Папа... — вырвалось у неё, и в этом слове была не мольба, а странное, стыдливое одобрение.

Он перешёл ко второму соску, покусывая и посасывая его, одна его рука залезла к ней в шортики. Я видела, как движутся его пальцы под тканью, как бёдра Насти начинают мелко, ритмично подрагивать. Она скулила, тихо, как щенок, её руки вцепились в простыню.

— Вот так, дочка, — хрипел он, поднимая голову. Слюна блестела на её груди. — Покажи папе, как ты умеешь. Как кончала в автобусе. Кончай сейчас. Для папы.

Его пальцы ускорились. Дыхание Насти превратилось в серию коротких, отрывистых всхлипов. Её ноги напряглись, потом затряслись в знакомой мне судороге. Она кончила, тихо и содрогаясь, её глаза были плотно закрыты, по щекам текли слёзы.

Виктор вынул мокрые пальцы, облизал их с тем же удовлетворённым звуком, что издавала Настя. Потом встал, поправил вздыбившуюся ширинку своих треников.

— Спите, дочки, — сказал он громко, уже обращаясь к обеим. — Завтра важный день. Пойдёте к новому тренеру. К Игорю. Он... он вас многому научит. Гораздо большему, чем папа.

Он вышел, так же тихо закрыв дверь. В комнате повисла тяжёлая, насыщенная тишина, разряжаемая только нашим неровным дыханием и сладким, терпким запахом секса и унижения.

Я не могла смотреть на Настю. Она не могла смотреть на меня. Мы лежали, переваривая то, что только что произошло. Он не изнасиловал её. Он пришёл, и её тело... её тело пригласило его. Как и моё. И в этом был самый страшный, самый сладкий позор.

Утром мы молча собрались. Алёна приготовила завтрак, но есть никто не мог. Она сама ела, не поднимая глаз, но на её шее я заметила свежий синяк в форме отпечатка пальцев. Виктор уже ушёл, оставив на столе записку с адресом спортзала и временем. «Игорь ждёт в 12. Не опаздывать.»

Мы оделись в спортивную форму — обтягивающие легинсы и топы, которые Виктор, видимо, тоже приобрёл «для дисциплины». Ткань облегала каждую выпуклость, каждый изгиб. На мне это выглядело как пародия, на Насте — естественно. Но в её глазах теперь читалась та же настороженность, что и в моих.

Зал назывался «Спарта». Он располагался в полуподвале старого здания. Воздух внутри был густым от запаха пота, металла и хлорки. Грохот железа, резкие выкрики тренеров. И посередине, у стойки со штангой, стоял Он.

Игорь. Ему действительно было около сорока пяти. Очень крупный, с мощной, короткой шеей и широкими плечами, которые растягивали майку до предела. Его волосы, тёмные с проседью, были коротко стрижены. Лицо — с крупными чертами, жёсткое, с постоянной полупрезрительной усмешкой в уголках губ. Но глаза... глаза были светлыми, холодными, как лезвия. Они скользнули по нам, когда мы вошли, оценивающе, без интереса, как мясник смотрит на тушу.

Рядом с ним, у шведской стенки, делала растяжку Катя. Она была в чёрных лосинах и спортивном бра, её серебристые волосы собраны в тугой пучок. Её лицо, как всегда, было каменной маской, но когда её взгляд встретился с моим, в нём на долю секунды мелькнуло что-то — не удивление, а... понимание? Она знала. Или догадывалась.

— А, новые, — голос Игоря был низким, хриплым, с сильным, гортанным акцентом. Он отставил штангу и направился к нам, его походка была тяжёлой, уверенной. — Виктор говорил. Оля и Настя. Давайте-ка, повернитесь.

Мы, как по команде, повернулись, чувствуя, как его взгляд просверливает наши спины, ягодицы, ноги.

— Хлипкие. Мягкие. Дисциплины ноль, — заключил он. — Но... гибкость есть. Особенно у старшей, — его рука, огромная и мозолистая, шлёпнула меня по ягодице. Удар был не болезненным, но унизительно фамильярным. Я вздрогнула. — И страх в глазах есть. Это хорошо. Страх — начало послушания. Катя!

Катя мгновенно подошла, вытянувшись по струнке перед ним.

— Покажи новым базарным тёлкам, как тут надо стоять. И дышать.

Катя приняла стойку — ноги на ширине плеч, руки за спиной, грудь вперёд, взгляд устремлённый вдаль, но пустой. Она дышала ровно, животом.

— Видите? Солдат. А вы — мокрые цыплята. Настя, повторяй.

Настя, покраснев, попыталась скопировать позу. Игорь тут же начал её «поправлять». Его руки хватали её за бёдра, грубо раздвигали ноги шире. Потом он взял её за подбородок, заставил выше поднять голову.

— Глаза на меня! Не на пол! Ты должна видеть того, кто тебя учит. Кто тебя... владеет тобой.

Его слово «владеет» повисло в воздухе. Он стоял так близко, что Настя должна была чувствовать его дыхание. Её губы дрожали.

— Дыши! — скомандовал он, и его рука легла ей на живот, прямо под пупок, надавила. — Животом! Чувствуешь руку? Дыши так, чтобы рука поднималась!

Он держал её так, его ладонь прижата к её животу, его тело почти вплотную к её спине. Я видела, как у Насти дрожат колени, но не от слабости. От того же самого предательского возбуждения, что и у меня. Её легинсы в районе промежности потемнели от влаги.

— Хорошо, — наконец отпустил он её, и она чуть не упала, переводя дух. — Теперь ты, Оля. Подойди.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его холодные глаза изучали меня с ног до головы.

— Говорят, раньше парнем был, — произнёс он, и в его голосе зазвучало откровенное презрение. — Теперь вот... это. Ну что ж. Для меня разницы нет. Тело есть тело. Его можно сломать и переделать. Встань как Катя.

Я попыталась повторить стойку. Он обошёл меня кругом.

— Спина колесом! Лопатки сведи! — он ударил меня открытой ладонью между лопаток, заставив выгнуться. Потом его руки обхватили мои бёдра, с силой сжали. — Задницу не прячь! Выпячивай! Ты же теперь девка, у тебя это единственное достоинство — на показ выставлять.

Его слова жгли, но его прикосновения жгли сильнее. Его пальцы впивались в мою плоть через тонкий лайкру, оставляя следы. Он встал прямо передо мной, так близко, что я видела поры на его носу, чувствовала запах его пота.

— Дыши. И смотри на меня.

Я подняла на него глаза. Его взгляд был нечеловечески холодным, но в глубине, в самых зрачках, тлел тот же самый огонь, что и у Виктора. Огонь власти. Огонь предвкушения разрушения.

— Боишься? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я.

Я кивнула, не в силах солгать.

— Хорошо. Бойся. Этот страх... он тебя смажет изнутри. Сделает податливой. Как пластилин. — Его рука медленно поднялась, указательный палец грубо провёл по моей губе, потом засунул в мой рот. — Соси. Покажи, как умеешь слушаться.

Слезы застили мне глаза. Стыд был вселенским. Но мои губы сомкнулись вокруг его толстого, солёного пальца. Я послушно начала сосать, глядя ему в глаза. Я видела, как в них вспыхивает удовлетворение. Видела, как Катя, стоящая в стойке, слегка поворачивает голову, наблюдая. И в её каменном взгляде я прочла не осуждение. А любопытство. И зависть.

— Достаточно, — он вынул палец, блестящий от моей слюны, и вытер его о мой топ. — Вижу, азы послушания уже заложены. Отлично. Теперь базовая программа. Растяжка. Катя, покажи им «бабочку».

Катя села на пол, соединила стопы перед собой и наклонилась корпусом вперёд, положив локти на колени. Её бёдра раскрылись, поза была невероятно интимной, подчёркивая каждую линию её тела в обтягивающих лосинах.

— Садись, повторяй, — Игорь толкнул меня к полу.

Я села, пытаясь скопировать позу. Мои связки, не привыкшие к такой растяжке, заныли. Игорь тут же опустился на колени позади меня. Его мощные руки легли на мои бёдра.

— Расслабься! — скомандовал он и надавил. Сразу, резко, без предупреждения.

Боль, острая и рвущая, пронзила пах. Я вскрикнула.

— Молчать! — он надавил сильнее, заставляя мои бёдра опускаться всё ближе к полу. Слёзы хлынули из глаз. Но вместе с болью, из той самой глубины, куда он меня растягивал, поползло знакомое, постыдное тепло. Чем сильнее он давил, чем нестерпимее была боль, тем ярче разгорался этот внутренний огонь. Я чувствовала, как набухают соски, трущиеся о ткань топа, как влага обильно смазывает мои половые губы.

— Видишь? — прошипел он мне в ухо, его губы почти касались мочки. — Тело умнее тебя. Оно знает, что боль — это часть процесса. Часть... удовольствия. Ещё!

Он навалился на меня всем весом. Хруст в суставах, бешеная боль, и... волна. Волна такого интенсивного, извращённого наслаждения, что у меня перехватило дыхание. Я кончила. Тихо, судорожно, прямо здесь, на полу, под его тяжестью, на глазах у Насти и Кати. Без единого прикосновения к эрогенным зонам. Просто от боли и унижения.

Игорь почувствовал конвульсии моего тела. Он медленно отпустил давление, позволил мне рухнуть на пол, всхлипывающую и мокрую.

— Нормальная реакция, — сказал он равнодушно, вставая. — Психо-соматика. Тело ищет разрядки. Настя, твоя очередь.

Настя, бледная как смерть, подошла и села. Игорь повторил процедуру. Её крик был тише, но её финал был таким же — тихие рыдания, смешанные с судорогами оргазма на холодном полу спортзала.

Катя всё это время стояла в своей безупречной стойке, но я видела, как её пальцы слегка постукивают по бёдрам, как её горло сглотнуло. Она была возбуждена. Возбуждена видом нашего унижения.

— Ладно, на сегодня достаточно, — сказал Игорь, вытирая руки полотенцем. — Первое занятие. Завтра придёте снова. И будем работать уже не над растяжкой, а над... выносливостью. Катя, отведи их в душ. Проследи, чтобы помылись как следует. Особенно... там.

Он ушёл в свой кабинет, хлопнув душной дверью. Мы лежали на полу, не в силах подняться. Катя подошла, посмотрела на нас сверху вниз. Её лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Вставайте, — сказала она без интонации. — Душ вон там.

Мы поплелись за ней в душевую — кафельное помещение с несколькими кабинками. Она включила воду в одной, указала на нас.

— Мойтесь. Вместе. Экономьте время.

Мы с Настей, не глядя друг на друга, сняли промокшую, потную одежду и зашли под струи тёплой воды. Вода смывала пот, слёзы, но не смывала стыд. Мы стояли, не касаясь друг друга.

Вдруг дверь кабинки открылась. В проёме стояла Катя. Она уже сняла спортивный бра, её грудь, упругая и идеальной формы, была обнажена. На её лице по-прежнему не было ни тени эмоций.

— Игорь сказал «помыться как следует», — произнесла она. — Я помогу.

Она вошла в кабинку, закрыла дверь. Тесное пространство стало ещё теснее. Она взяла с полочки губку, нанесла на неё гель для душа. И без лишних слов начала мыть Настю. Её движения были не грубыми, но безжалостно методичными. Она мыла её спину, ягодицы, потом заставила повернуться и принялась за грудь, живот, бёдра. Настя стояла, закрыв глаза, её губы дрожали, но она не сопротивлялась.

Потом Катя повернулась ко мне. Её светлые глаза встретились с моими.

— Твоя очередь, Оля. Или... Коля?

Это имя, произнесённое ею, ударило как пощёчина. Я замерла.

— Я... я не знаю, — прошептала я.

— Я знаю, — сказала она просто. — Я видела тебя в окне. Раньше. И сейчас вижу. Ты всё тот же. Внутри. Просто снаружи... удобнее.

Она наклонилась, и её губы коснулись моих. Поцелуй был не нежным. Он был властным, исследующим, полным скрытой, яростной страсти. Её язык проник в мой рот, её руки обхватили мою голову. Я застыла в шоке, потом моё тело ответило само — губы разжались, язык встретил её. Я поцеловала её в ответ, отчаянно, жадно, как будто в этом поцелуе можно было найти ответ на всё.

Она оторвалась, её дыхание было чуть учащённее, но лицо всё так же оставалось невозмутимым.

— Теперь мойся, — сказала она и начала тереть губкой мою кожу. Она мыла каждую складку, каждую впадину, особое внимание уделяя между ног, где её пальцы скользили по моей ещё чувствительной, набухшей плоти с таким знанием дела, что у меня снова закружилась голова.

— Вижу, тебе понравилось у Игоря, — констатировала она, её пальцы кругами терли мой клитор. — Хочешь ещё?

— Нет, — выдохнула я, но мои бёдра сами двигались навстречу её руке.

— Врёшь. Все вы здесь хотите одного и того же. Чтобы вас сломали. Чтобы вам указали место. И я... я хочу смотреть, — её голос наконец дрогнул, в нём прозвучала та самая «буря», о которой говорилось в её описании. — Я хочу смотреть, как он ломает тебя. И, может быть... помогать.

Её пальцы вошли в меня, два, глубоко и резко. Я вскрикнула, обвив руками её шею для равновесия.

— Заткнись, — приказала она, двигая пальцами внутри меня с жестокой эффективностью. — И кончай. Быстро.