Я вышла из метро за час до полуночи и сразу попала в стену холодного апрельского воздуха. Вечер был сырым, с моросью, которая к ночи превратилась в мелкую противную взвесь, оседающую на волосах и лице. Я поправила лямку тяжелого рюкзака, в котором лежали ноутбук, конспекты и сменная форма для фитнеса, которой я сегодня так и не воспользовалась, и ускорила шаг. До общежития было еще далеко, но сначала нужно было забрать забытые наушники у подруги, которая работала администратором какой-то небольшой компании в этом бизнес-центре.

Здание на набережной светилось редкими окнами — рабочий день давно закончился. Стеклянные двери разъехались передо мной, пропуская в просторный холл с мраморным полом и огромной люстрой, от которой я каждый раз чувствовала себя маленькой и чужой. Здесь пахло дорогим деревом, чистотой и деньгами — запахами, не имеющими ко мне никакого отношения.

Я уже направилась к лифтам, как вдруг замерла.

У стойки ресепшен стоял мужчина. Он разговаривал по телефону, повернувшись ко мне спиной, и я успела рассмотреть только широкие плечи, обтянутые темно-синей тканью пиджака, и то, как идеально сидит на нем этот пиджак — ни одной лишней складки, будто сшит специально по его фигуре. Потом он закончил разговор и обернулся.

Я перестала дышать.

Ему было около сорока. Темные волосы с благородной проседью на висках, аккуратно уложенные, но без излишней прилизанной жесткости. Лицо с четкими, правильными чертами — прямой нос, волевой подбородок, скулы, которые делали бы его суровым, если бы не глаза. Глаза оказались серыми, светлыми, с каким-то цепким, изучающим выражением, как будто он привык все замечать и все запоминать. Когда его взгляд скользнул по мне, я почувствовала себя прозрачной.

Он был красив той мужской красотой, которая не нуждается в доказательствах. Высокий, подтянутый, с той особой статью, которая дается годами уверенности в себе и привычкой побеждать. На запястье я заметила крупные часы — не золотые, но явно дорогие. В руке он держал портфель из мягкой темной кожи. От него пахло — даже с расстояния в несколько метров — дорогим парфюмом с нотками бергамота и влажного дерева.

Он был из другого мира. Из мира, где люди летают бизнес-классом, пьют виски в лаунжах и никогда не спускаются в метро.

Я опустила глаза и быстро пошла к лифтам, надеясь, что он не заметил, как я на него уставилась. Сердце стучало где-то в горле, и я злилась на себя за эту дурацкую реакцию. Просто мужчина. Красивый мужчина. Мало ли их в городе?

Я нажала кнопку вызова. Лифт был на первом, двери открылись сразу. Я шагнула внутрь и уже собиралась нажать кнопку своего этажа, как услышала сзади твердые шаги по мрамору.

— Подождите, пожалуйста.

Голос — низкий, спокойный, с легкой хрипотцой — заставил меня вздрогнуть. Я замерла с рукой на панели и почувствовала, как он заходит за мою спину. Кабина была просторной, но с его появлением она вдруг стала тесной.

— Какой вам? — спросила я, не оборачиваясь.

— Двенадцатый, спасибо.

Я нажала сначала свой — восьмой, потом двенадцатый. Потом отступила в угол, чтобы оказаться от него как можно дальше, и вцепилась в лямки рюкзака, как утопающий в спасательный круг.

Двери закрылись. Лифт плавно пошел вверх.

Я стояла к нему вполоборота и рассматривала его отражение в зеркальных дверях. Он смотрел на панель с этажами, потом перевел взгляд на меня — я тут же отвела глаза, сделав вид, что изучаю расписание на стене. Но краем глаза я все видела: как он слегка склонил голову, как его взгляд прошелся по моей фигуре — быстро, будто случайно, но мне показалось, что он ничего не упустил.

Я вдруг остро почувствовала свое тело.

Обычно я не задумываюсь о том, как выгляжу. Я — Лера, девятнадцать лет, первый курс филфака, симпатичная, но не та, на кого оборачиваются на улице. Мои волосы русые, слегка вьющиеся на концах, сегодня они были собраны в небрежный пучок, из которого выбились тонкие прядки и липли к шее — от влажности и оттого, что я вспотела, пока шла от метро. Глаза у меня серо-зеленые, ресницы длинные, но светлые, и без туши они почти незаметны. Губы — чуть припухлые, нижняя полнее верхней, и сейчас я машинально облизала их, потому что во рту пересохло.

Но сейчас, под его взглядом, я чувствовала каждую часть своего тела с какой-то пугающей отчетливостью.

Я была одета в простые черные джинсы, обтягивающие бедра и ноги. Ткань сидела плотно, и я вдруг поняла, что сзади, наверное, видно, как они облегают мою задницу — круглую, упругую, ту, из-за которой в прошлом году Артем из параллельной группы сказал, что у меня «попка как орех». Тогда я смутилась и огрызнулась. Сейчас я подумала о том, что этот мужчина — такой взрослый, такой красивый — мог бы сейчас смотреть на нее. На мою задницу. И от этой мысли низ живота странно сжался.

Джинсы были застегнуты туго — я набрала пару килограммов за сессию, и сейчас они врезались в живот, когда я стояла. На мне был свободный светло-серый свитер из мягкого трикотажа, с широким вырезом, открывающим ключицы. Свитер был великоват, но под ним не было ничего, и я чувствовала, как ткань лифчика касается груди — груди, которая была не маленькой, но и не большой, просто полной, с тяжеловатыми округлыми формами, которые я обычно прятала под мешковатой одеждой. Соски от холода или от нервов затвердели и терлись о ткань, и я боялась, что он это заметит.

А еще я чувствовала между ног — там, где джинсы сходились в тугом шве, — странное, нарастающее тепло. Влажность. Я попыталась сдвинуть бедра так, чтобы снять напряжение, но это только усилило ощущение. И от этого мне стало стыдно.

Я вообще никогда не реагировала так на мужчин. Ну, то есть я замечала красивых, могла представить, как целуюсь с кем-то из актеров или, например, с парнем из университета, который играет в баскетбол. Но чтобы так — чтобы тело отзывалось само, без моего разрешения, — этого никогда не было.

Я была девственницей. И обычно меня это не волновало. Ну, иногда волновало — когда подруги обсуждали «это» и смотрели на меня с сочувствием, я делала вид, что мне просто не попался достойный. Но правда была в том, что я боялась. Боялась близости, своей неопытности, того, что сделаю что-то не так. Я даже себя трогала редко и быстро, почти без фантазий, словно выполняя неприятную гигиеническую процедуру.

Но сейчас, в этой кабине, рядом с этим мужчиной, я чувствовала, как между ног становится влажно, как джинсы начинают давить, и как внутри, глубоко, где-то там, где я почти ничего не чувствовала раньше, просыпается тупая, тянущая пустота, требующая заполнения.

Я не знала, как это называется, но мне казалось, что сейчас все мое тело — от шеи до колен — покраснело.

— Тяжелый у вас рюкзак, — вдруг сказал он.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Я не поняла, смотрел ли он на меня или просто сделал замечание, но слова повисли в воздухе, и я не нашлась, что ответить.

— Да, — выдавила я. — Книги.

— Учитесь?

— На филолога.

— Вечером?

— Подрабатывала... репетитором. — соврала я. Не объяснять же, что я забыла наушники и теперь тащусь на восьмой этаж за ними, как идиотка.

Он ничего не сказал, но я почувствовала, что он улыбнулся — краем губ, чуть заметно. Или мне показалось.

Я украдкой посмотрела на него в отражении. Он стоял ровно, слегка расставив ноги, руки в карманах брюк. Пиджак был расстегнут, и под ним я увидела темно-серую футболку, обтягивающую широкую грудь. Он был не просто худым — он был сильным. Я заметила, как перекатываются мышцы под тканью, когда он чуть меняет позу.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз взгляд задержался дольше. Я видела его глаза в отражении — светлые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки. В них не было ни интереса, ни осуждения. Только спокойное, равнодушное наблюдение. Как будто он рассматривал предмет интерьера.

От этого равнодушия мне стало обидно. И почему-то еще сильнее захотелось, чтобы он посмотрел на меня по-другому.

Лифт дернулся на пятом этаже, и у меня ёкнуло сердце. Потом еще раз — на седьмом. А на восьмом он дернулся так сильно, что я не удержалась на ногах и прижалась спиной к стене.

Двери не открылись.

Я нажала кнопку вызова своего этажа — ничего. Нажала еще раз — тишина.

— Странно, — пробормотала я, чувствуя, как паника начинает подниматься откуда-то из живота.

Я обернулась к нему. Он нахмурился, подошел к панели и нажал кнопку двенадцатого этажа. Потом — вызова диспетчера.

Ничего.

— Похоже, застряли, — сказал он спокойно. Так спокойно, будто это случалось с ним каждый день.

— Как застряли? — мой голос прозвучал пискляво, и я возненавидела себя за это.

Он нажал кнопку связи еще раз. Из динамика раздался шипящий звук, потом голос — сонный, недовольный:

— Диспетчерская.

— Лифт номер три, застряли между седьмым и восьмым. — Он говорил четко, с легкой властной ноткой, от которой у меня почему-то снова сжалось внутри. — Два человека. Оцените время.

— Авария, — после паузы ответил диспетчер. — Минут сорок, не меньше. Бригаду вызвали, ждите.

Связь оборвалась.

Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сорок минут. В лифте. С ним.

Он повернулся ко мне, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по вырезу свитера — и задерживается там, где ткань облегает грудь.

— Придется подождать, — сказал он.

Я услышала:

— Придется... пососать.

Глаза у меня распахнулись. Я уставилась на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, к груди. Сердце забилось где-то в горле, и я не могла выдохнуть.

Он смотрел на меня спокойно, чуть приподняв бровь — словно ждал ответа. Но я не могла ответить. Потому что в голове у меня уже была совсем другая картинка: я на коленях, его руки в моих волосах, и я делаю то, что он сказал. То, что я никогда не делала.

— Что? — переспросила я, еле шевеля губами.

— Подождать, — повторил он. — Сорок минут. Ничего страшного.

Подождать. Он сказал «подождать». Конечно, он сказал «подождать».

Я кивнула, сжимая лямки рюкзака так, что побелели костяшки. И отвернулась к дверям, чтобы он не видел моего лица.

Потому что если бы он увидел, он бы понял все.

Я стояла лицом к дверям, вцепившись в лямки рюкзака, и пыталась привести дыхание в порядок. Сорок минут. Всего сорок минут. Я справлюсь. Я просто не буду на него смотреть, не буду думать о том, как он пахнет, не буду вспоминать, что мне померещилось в его словах.

Но тишина в кабине была тяжелой, почти осязаемой. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное — и свое — сбивчивое, слишком частое. Я слышала, как гудит вентиляция где-то над головой, и как где-то далеко, за стенами, шумит город. А еще я слышала, как стучит моя кровь в висках.

— Вы боитесь? — спросил он.

Голос прозвучал ближе, чем я ожидала. Я обернулась. Он стоял в метре от меня, прислонившись плечом к стене, руки скрещены на груди. В аварийном освещении его лицо казалось вырезанным из темного дерева — резкие тени под скулами, глубокая впадина над верхней губой.

— Нет, — сказала я. И тут же поняла, что это неправда. — Немного.

— Это нормально. — Он чуть склонил голову, рассматривая меня. — В лифтах часто застревают. Это не опасно.

— Я знаю.

— Тогда чего вы боитесь?

Вопрос повис в воздухе. Я боялась его. Боялась себя. Боялась того, что происходило у меня между ног, когда он смотрел на меня. Но сказать это вслух я не могла.

— Темноты, — выдохнула я. Это было правдой, хотя и не всей.

— Темноты? — Он чуть усмехнулся, и уголок его губ дернулся вверх. — Взрослая девочка, а боится темноты.

Мне стало обидно. Я выпрямилась, расправив плечи, и посмотрела ему в глаза — впервые так прямо, не отводя взгляда.

— Я не боюсь темноты, когда я одна. Я боюсь темноты, когда я не одна.

Он замолчал. Его глаза — светлые, почти прозрачные — впились в мое лицо, и я вдруг поняла, что сказала что-то не то. Или то, что не следовало говорить.

— Почему? — спросил он тихо.

— Потому что... — я запнулась. — Потому что когда ты не один, темнота может скрывать что-то. Или кого-то. А когда ты одна — ты знаешь, что в темноте только ты.

Он молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул, словно принимая мой ответ.

— Разумно, — сказал он. — Но здесь нечего бояться. Я не причиню вам вреда.

Я поверила ему. И от этого внутри что-то ослабло — и тут же сжалось снова, потому что я поняла: он сказал, что не причинит вреда, но он не сказал, что я не хочу, чтобы он его причинил.

От этой мысли у меня пересохло во рту.

— Сядьте, — вдруг сказал он. — Сорок минут стоять — глупо.

Я замешкалась. Пол в лифте был металлическим, холодным, и я была в джинсах, но сидеть на нем...

— Я не укушу, — добавил он, и в голосе прозвучала легкая насмешка. — Если вы боитесь сесть рядом.

— Я не боюсь.

Я скинула рюкзак, прислонила его к стене и села, подобрав под себя ноги. Джинсы натянулись на бедрах, и я быстро одернула свитер, чтобы прикрыться, но он уже смотрел.

Несколько секунд. Короткий взгляд, скользнувший по моим ногам, по тому месту, где джинсы сходились в тугом треугольнике, по талии, по груди. Он не делал это нарочито — скорее машинально, как человек, который привык замечать детали. Но я заметила. И от этого взгляда у меня снова вспыхнуло лицо.

Он сел напротив — на расстоянии вытянутой руки, прислонившись спиной к противоположной стене. Портфель поставил рядом. Вытянул ноги — длинные, сильные, обтянутые дорогой тканью брюк. Я смотрела на его ботинки — темно-коричневые, идеально начищенные, — и чувствовала себя маленькой и грязной в своих заношенных кедах.

— Лера, да? — спросил он.

Я подняла глаза.

— У вас на значке... на рюкзаке...

— Да, Лера.

— А меня Алексей.

Он протянул руку. Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с четко очерченными венами — и медлила. Потом вложила свою.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти — крепко, но не больно. Кожа у него была сухой и теплой. Я почувствовала, как его большой палец на секунду задержался на моем запястье, там, где бился пульс. Он, наверное, чувствовал, как бешено он колотится.

— Приятно познакомиться, Лера, — сказал он и отпустил мою руку.

Я убрала руку на колено и сжала пальцы, все еще ощущая его тепло.

— Вы здесь работаете? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Да. У меня офис на двенадцатом.

— А что за фирма?

— Консалтинг.

Я кивнула, хотя не понимала, что это значит. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он видит все — и то, что я не понимаю, о чем он говорит, и то, что я из другого мира, и то, что у меня под свитером твердые соски.

— А вы? — спросил он. — Учитесь?

— На первом курсе. Филфак.

— Филология, — он чуть кивнул. — Любите читать?

— Да.

— Что?

Я назвала пару авторов, которых мы проходили. Он слушал, не перебивая, и я чувствовала, как мое волнение понемногу утихает. С ним было легко говорить — он задавал вопросы, смотрел в глаза, кивал. Как будто ему действительно было интересно.

— Тяжело на первом? — спросил он.

Я услышала:

— Тепло в теле?

Слова врезались в мой мозг, и я забыла, что хотела сказать. Я смотрела на него, раскрыв рот, и чувствовала, как кровь приливает к щекам. Он спрашивал об учебе. Конечно, он спрашивал об учебе. Но мое тело отозвалось на несуществующий вопрос — низ живота сжался, между ног стало влажно, и я непроизвольно свела бедра.

— Нормально, — выдавила я. — Немного сложно, но я справляюсь.

— Выглядит так, будто вы не высыпаетесь, — заметил он.

— Да, сессия была...

— Темные круги под глазами, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то, похожее на беспокойство. — Вы себя не бережете.

— Вы себя не бережете?

Я слышала это как:

— Вы себя трогаете?

И мое воображение вдруг дорисовало остальное. Как он берет меня. Как его руки смыкаются на моей талии. Как он притягивает меня к себе.

Я помотала головой, отгоняя видение.

— Я сплю нормально, — сказала я слишком быстро. — Просто сегодня много занятий.

Он кивнул, но я видела, что он мне не поверил. Или ему было все равно. Я не могла понять.

Вентиляция гудела монотонно, и воздух в кабине становился душным. Я чувствовала запах его парфюма — бергамот, дерево, что-то еще, неуловимое, что кружило голову. И свой запах — легкий, но я боялась, что он его почувствует. Запах возбуждения, который пропитывал ткань джинсов, который делал мои трусики влажными и липкими.

Он вдруг поднялся. Я следила за ним глазами — он подошел к панели, проверил кнопки, подергал дверь. Потом прошелся по кабине — три шага туда, три обратно. Остановился напротив меня.

— Здесь душно, но подождать придется, — сказал он.

Я услышала:

— Здесь душно, но... потрахаться придется.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него снизу вверх, сидя на полу, и чувствовала себя маленькой и беззащитной. И от этого беззащитного положения между ног стало еще влажнее.

Он сел рядом. Не напротив — рядом. На расстоянии ладони. Я почувствовала тепло его тела через ткань свитера.

— Не бойтесь, — сказал он тихо.

Слова путались в голове, и я не могла отличить, что он сказал на самом деле, а что родилось в моем воспаленном мозгу.

— Я не боюсь, — прошептала я.

— Дрожите, — заметил он.

— Это холодно.

— Вы дрожите? — переспросил он, чуть наклоняясь.

Я услышала:

— Вы держите?

И я поняла, что держу. Держу себя, чтобы не броситься на него. Держу руки, чтобы не прикоснуться. Держу дыхание, чтобы не застонать.

— Немного, — сказала я.

Он протянул руку. Я замерла. Его пальцы коснулись моих — ледяных, я сама не заметила, как они замерзли.

— Руки холодные, — констатировал он.

И не убрал руку.

Я смотрела, как его пальцы обхватывают мои, как он растирает их, возвращая тепло. Его ладони были шершавыми, с легкой мозолью — не офисные руки, не гладкие. Руки мужчины, который что-то делает. И от этой шершавости у меня внутри все переворачивалось.

— Лера, — сказал он.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня в упор. В аварийном свете его зрачки расширились, и глаза казались почти черными. В них больше не было равнодушия. Там было что-то другое — тяжелое, опасное, отчего у меня пересохло в горле.

— Вы всегда так смотрите на незнакомых мужчин? — спросил он.

Я не могла ответить. Его пальцы все еще держали мои, и я чувствовала, как мой пульс бьется в кончиках пальцев, передаваясь ему.

— Как? — выдохнула я.

— Как будто я должен вас поцеловать.

Слова упали между нами, и тишина стала тяжелой, почти непереносимой.

Я смотрела на его губы. Они были четко очерченными, верхняя — тоньше нижней, с легкой щетиной вокруг. Я представляла, какие они на ощупь. Какие на вкус.

— А вы должны? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и его пальцы медленно переплелись с моими.

Я чувствовала, как между ног становится горячо и влажно. Как джинсы давят на то место, которое пульсирует в такт сердцу. Как мои соски затвердели так, что касание свитера причиняет почти боль.

— Вы очень молоды, — сказал он.

— Мне девятнадцать.

— Это очень молодо.

— Я знаю.

— Вы не знаете, чего хотите.

Я услышала:

— Вы знаете, что хотите...

А потом мой мозг дорисовал:. ..я знаю, я хочу.

И это было правдой. Сейчас, сидя на холодном полу лифта, с его руками, сжимающими мои, я вдруг поняла, что хочу. Хочу, чтобы он сделал что-то. Что угодно. Лишь бы сделал.

— Я знаю, — сказала я.

Он замер.

— Что вы знаете?

— Я знаю, чего хочу.

— Чего?

Я посмотрела ему в глаза. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его удары в горле, в висках, между ног.

— Я хочу, чтобы вы меня поцеловали.

Слова повисли в воздухе. Он не двигался. Его лицо было непроницаемым, и я уже испугалась, что перешла какую-то грань, что он сейчас встанет, отодвинется, скажет, что я ребенок, который не понимает, что делает.

Но он не встал.

Он медленно поднял руку и коснулся моего лица. Пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке. Приподняли его, заставляя смотреть прямо.

— Ты уверена? — спросил он.

Я услышала это так явно, так громко, что мне показалось, он сказал это вслух.

— Да, — прошептала я.

Он нахмурился, и я поняла, что сказала не то, что он спрашивал. Но отступать было поздно.

— Готова? — переспросил он.

— Я... — я запнулась, чувствуя, как лицо заливается краской. — Я хотела сказать... я уверена.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом его пальцы скользнули с подбородка на затылок, запутались в волосах, выбившихся из пучка, и он потянул меня к себе.

Медленно. Так медленно, что я успела закрыть глаза, успела сделать вдох, успела почувствовать его дыхание на своих губах — теплое, с горьковатым привкусом кофе.

А потом он поцеловал меня.

И мир перестал существовать.

Его губы оказались мягче, чем я ожидала.

Я думала, он будет целовать жестко — так, как смотрел, как держал мои руки, как сказал «ты уверена?». Но первые секунды его рот был почти невесомым — просто прикосновение, пробa, вопрос, на который он ждал ответа.

Я не знала, как отвечать.

У меня был один парень в школе, мы целовались несколько раз в темном коридоре на выпускном, и это было мокро, неловко и так быстро, что я не успела понять, нравится мне или нет. Потом в универе был Саша с соседнего потока — мы встречались два месяца, и я позволяла ему целовать меня, но каждый раз думала о том, когда это закончится, и не хотела открывать рот, потому что боялась показаться неумелой.

Сейчас я забыла обо всем.

Его пальцы зарылись в мои волосы, выбирая шпильки, и я почувствовала, как тяжелый пучок рассыпается, волосы падают на плечи, на спину. Он замер на секунду, пропуская пряди сквозь пальцы, и этот жест — медленный, почти ласкающий — заставил меня выдохнуть ему в губы.

Он воспользовался этим.

Язык скользнул внутрь — осторожно, но настойчиво, и я ахнула от неожиданности. Никто никогда не целовал меня так. Его язык касался моего, дразнил, отступал, снова возвращался, и я ловила его, пытаясь повторять движения, но сбивалась, потому что голова шла кругом.

Он отстранился на миллиметр.

— Дыши, — сказал он хрипло.

Я вдохнула — и тут же поняла, что не дышала все это время. Воздух обжег легкие, и я закашлялась, чувствуя себя глупо, по-детски.

— Прости, — прошептала я, отворачиваясь.

— За что?

— Я не умею... Я не знаю, как...

Он не дал мне договорить. Его пальцы сжали мой подбородок и повернули обратно.

— Смотри на меня.

Я посмотрела. В аварийном свете его глаза были темными, почти черными, и в них горело что-то, от чего у меня внутри все сжималось и разжималось одновременно.

— Тебе не нужно уметь, — сказал он. — Ты просто чувствуешь.

— А если я чувствую неправильно?

Он усмехнулся — коротко, уголком рта.

— Неправильно не бывает.

И снова поцеловал.

На этот раз я была готова. Я открыла рот раньше, чем он попросил, и услышала его тихий смешок — одобрительный, поощряющий. Его язык вошел глубже, и я почувствовала вкус — кофе, горечь, и что-то еще, сладковатое, что заставило меня застонать.

Звук вырвался из горла сам, и я испугалась, что он подумает, будто я...

— Вот так, — сказал он в мои губы. — Не сдерживайся.

Я не сдерживалась. Я больше не могла.

Его рука скользнула с затылка на шею, потом ниже — по позвоночнику, по ткани свитера. Я выгнулась навстречу, и моя грудь коснулась его груди. Даже через слои одежды я почувствовала тепло, идущее от его тела, и твердость мышц под тканью футболки.

Он отстранился, и я чуть не закричала от потери.

— Лера, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой, и я видела, как тяжело он дышит. — Скажи мне сейчас. Если ты хочешь остановиться — скажи.

— Я не хочу останавливаться.

— Ты уверена?

— Да.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул, словно принял решение.

— Иди сюда.

Он потянул меня за руку, усаживая так, чтобы я оказалась между его ног, спиной к нему. Я чувствовала его грудь за своей спиной, его бедра по бокам от моих. Он обхватил меня руками, и я оказалась в кольце его рук — сильных, уверенных.

— Расслабься, — сказал он мне в ухо.

Я откинула голову ему на плечо и закрыла глаза.

Его губы коснулись моей шеи — сбоку, там, где бьется пульс. Я вздрогнула, и он замер.

— Холодно?

— Нет... просто...

— Просто что?

— Я чувствительная, — выдохнула я, и тут же пожалела, что сказала это.

Он не ответил. Вместо этого его губы снова прижались к моей шее — ниже, к тому месту, где шея переходит в плечо. Я почувствовала его язык, потом зубы — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого у меня перехватило дыхание.

— Ты пахнешь, — сказал он.

— Плохо?

— Хорошо. Очень хорошо.

Он втянул воздух, проводя носом по моей шее, и я почувствовала, как его пальцы сжимаются на моей талии.

— Что это за запах? — спросила я, затаив дыхание.

— Ты. Просто ты.

Его руки начали двигаться.

Медленно. Сначала — по моим рукам, от запястий к плечам. Потом — по бокам, поверх свитера, едва касаясь. Я выгнулась, подаваясь навстречу, и он тихо засмеялся.

— Нетерпеливая.

— Я не...

— Нетерпеливая, — повторил он, и в голосе прозвучала уверенность, которая не оставляла места для споров.

Его ладони легли на мой живот — поверх свитера, но я чувствовала жар, идущий от них, как если бы между нами не было ткани. Он надавил, прижимая меня к себе, и я почувствовала, что у него между ног — твердое, горячее — упирается мне в спину.

Я замерла.

Я знала, что это. Конечно, знала. Но никогда не чувствовала так близко. От парней в универе пахло пивом и потом, они были мягкими, неуклюжими. Алексей был другим. Его тело было твердым, собранным, и то, что я чувствовала сейчас, пугало меня так же сильно, как и заводило.

— Боишься? — спросил он.

— Немного.

— Чего?

— Не знаю. Что я не справлюсь.

Он замолчал. Потом его руки легли на мои плечи и развернули меня к нему лицом.

— Посмотри на меня, Лера.

Я посмотрела. Он был серьезным — ни следа той легкой насмешки, что была раньше.

— Мы не будем делать ничего, чего ты не хочешь, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно.

— Я знаю.

— Тогда чего ты боишься?

Я опустила глаза.

— Что я буду недостаточно хороша.

Тишина. Я чувствовала, как он смотрит на меня, и боялась поднять глаза.

Его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая.

— Ты уже достаточно хороша, — сказал он. — Ты даже не представляешь, насколько.

Я не поняла, что он имел в виду. Но потом его взгляд скользнул вниз — по моей шее, по груди, по животу, и задержался там, где мои бедра сжимались вместе, пытаясь унять пульсацию между ног.

— Ты вся дрожишь, — сказал он.

— Это от холода.

— Это не от холода.

Он протянул руку и коснулся моего лица — щеки, губ, подбородка. Потом его пальцы скользнули ниже — по шее, по ключицам, по вырезу свитера.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Его рука легла на мою грудь.

Я ахнула. Даже через ткань свитера прикосновение было острым, почти болезненным — потому что соски затвердели так, что каждое движение отдавалось внизу живота. Он накрыл грудь ладонью — полностью, и я поняла, какая она маленькая в его большой руке. Он сжал — медленно, чувствуя вес, форму.

Я вскрикнула.

Он замер.

— Больно?

— Нет... просто... — я не могла подобрать слов. — Просто сильно.

— Сильно?

— Очень.

Он убрал руку, и я чуть не застонала от пустоты. Но потом его пальцы взялись за край моего свитера.

— Сними.

Это не было вопросом. Это было приказом, сказанным тихо, но так, что я не могла ослушаться.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!