Было тесно. От стенки до стенки — всего несколько широких шагов. Единственное окно плотно зашторено. Над окном тихо ворчит кондиционер. Старая масляная штукатурка во многих местах потрескалась. У стены стоял длинный серый диван с облезшими кожаными вставками. Напротив — глубокое кресло и низкий журнальный столик. В стороне — небольшая, но профессиональная камера, установленная на штатив.

В кресле, беспокойно перебирая пальцами, сидел мужчина. Европеец. Небольшие залысины, выпуклый блестящий лоб. Глаза строгие, чуть вдавленные. На нём была просторная пёстрая рубашка и широкие короткие бриджи. Он прилетел в Камбоджу неделю назад и всё это время искал. В том числе место поприличнее, но бюджет поджимал. Съёмка этой комнаты стоила сущие копейки, а вот гонорар главным действующим лицам пришлось выложить солидный даже по камбоджийским меркам. Обычно он укладывался в два раза меньше, но, видимо, и в этой сфере бывают свои кризисы. Пришлось даже немного срезать со своей доли.

Он долго подбирал подходящую пару. Ему было важно, чтобы оба участника были привлекательны, чтобы он был хоть немного подтянут, а она не обвисла. Разница в возрасте и возрастные изменения — главная проблема таких съёмок. Особенно тяжело работать с европейцами, что обвисают и морщатся намного заметнее азиатов. Ещё одно жёсткое условие — никаких лишних людей. Он сразу отрезал всех, у кого имелись ненужные близкие родственники: жёны, мужья, бабушки, дедушки, тёти, дяди, сёстры и братья — все они были лишними. Все они могли отговорить, вмешаться или, того хуже, надоумить.

Наконец выбор остановился на одной паре. Ей — сорок, ему только что исполнилось восемнадцать. Она стройная, даже немного худощавая. Длинные прямые волосы чёрные как уголь. Широкие бёдра и всё ещё почти плоский живот. Только грудь маловата, но у всех свои недостатки. Её сын — высокий поджарый парень с беспорядком на голове и откровенно растерянным, немного туповатым выражением лица. Ему и не надо, высокий интеллект здесь не требовался.

Они пришли вовремя.

Сначала он вышел на сына через профильные форумы. Парень очень любил свою маму, фантазировал о ней. Дошёл до того, что уже не мог сдерживать либидо и начал выплёскивать всё это в сеть. Его пришлось долго уговаривать. И главная проблема была не в том, что он не хотел, а в том, что не верил. Но когда запахло реальными деньгами, после первого приветственного перевода, он всё-таки сдался и согласился на встречу. Вскоре к ним присоединилась и мать юноши. Конечно, она была шокирована. На какое-то время даже показалось, что пара сорвётся с крючка, но в конце концов они перезвонили. Почти всегда перезванивают.

Дверь открылась. Сначала вошёл Форд — массивный, почти под два метра, он обеспечивал спокойствие и порядок на съёмочной площадке. За ним опасливо вошли актёры.

— Садитесь, — улыбнулся мужчина в кресле, указывая на диван.

Проводив их до дивана, Форд кивнул, игриво подмигнул и плотно закрыл за собой дверь.

— Итак... Вы уже подписали бумаги, верно?

Ничего не значащая формальность. То, что они собирались делать, было незаконно в большинстве стран мира. Контракт не имел никакой юридической силы. Но давно подмечено: подписанная бумага придаёт происходящему вес и важность. Человек чувствует себя связанным после того, как поставил подпись, — пусть эта подпись не стоит даже той бумаги, на которой поставлена.

— Да, — ответил сын на английском.

— Отлично. Готовы начать? Может, чего-то хотите перед началом?

Сын бегло перевёл матери предложение европейца, после чего отрицательно помотал головой.

Женщина отвернула голову, смотря в сторону, но глаза так и косили на камеру. Это для неё впервые. Все нервничают в первый раз.

Объектив камеры обладает поразительным свойством парализовывать неподготовленного человека.

— Тогда приступим.

Красный огонёк ознаменовал начало съёмки.

— Представьтесь и назовите свой возраст, — потребовал европеец.

— Ван, 18 лет, — кивнул сын и быстро перевёл требование матери.

Сокха ответила на кхмерском, Ван перевел на английский.

— Почему вы здесь?

Вопрос озадачил парня. Ему пришлось подумать где-то полминуты перед тем, как ответить:

— Деньги.

Ответ правдивый только от части. Вероятно, от малой части.

Мать была изобретательнее. Для неё деньги не были целью, а средством. Она хотела устроить сына в какой-нибудь заграничный университет, мечтала выбраться из той грязи, в которой они увязли.

— Теперь прочтите это... — не входя в кадр, европеец передал сыну бумагу.

— Мы, — начал парень медленно, перемалывая каждое слово, — Сокха и Ван, подтверждаем, что состоим в прямой родственной связи, которая подтверждается приложенными к контракту документами. Мы участвуем в съёмке по собственной воле и без какого-либо принуждения. Мы находимся в здравом уме и твёрдой памяти. Мы понимаем характер и содержание съёмки, включая все действия сексуального характера между нами. Мы не имеем никаких претензий к организатору съёмки ни сейчас, ни в будущем. Мы не будем обращаться в полицию, суд или любые другие органы. Мы отказываемся от любых моральных, юридических или финансовых претензий.

Европеец довольно кивнул и встал за камеру.

— Скажи, Ван, что тебе нравится в маме больше всего? Как мужчине.

Парень нервно улыбнулся. Лицо кривилось. Слова соскальзывали с языка обратно в горло.

— Смелее, она же всё равно не поймёт английский.

— Её... её попа.

Европеец едва удержался, чтобы не засмеяться. Его тон и выбранное слово были такими невинными, совсем детскими. Ну кто так вообще говорит в таких обстоятельствах?

— Обними маму.

Ван кивнул и положил руки ей на плечи — коротко, неуверенно, словно он обнимал не живого человека, а манекен в магазине. Мать сидела прямо, спина напряжена, руки плотно прижаты к бёдрам, пальцы вцепились в волнистую ткань платья. Светлое, простенькое платьице. Европеец сразу подметил, что она пришла чуть подкрашенная, в туфлях и в платье. Хотела хорошо выглядеть в кадре.

— Ближе, — голос европейца звучал спокойно, почти скучающе. — Обними её по-настоящему. Всем телом.

Парень наклонился чуть вперёд и крепко обхватил её. Ладони легли на её лопатки. Пальцы сразу стали влажными от пота. Он чувствовал, как под платьем проступают позвонки, как её тело чуть подрагивает.

Сокха не отстранилась, но и не ответила на объятие. Её руки оставались лежать на коленях, словно приклеенные. Только дыхание стало чаще.

Ван медленно провёл ладонями вниз по её спине — движение вышло сухим и прерывистым. Её волосы — чёрные, блестящие, пахнущие дешёвым цветочным шампунем.

— Поцелуй её в шею, — сказал европеец. — Легонько. Просто коснись губами.

Парень закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами для прыжка. Его губы коснулись кожи под её ухом — быстро, почти неощутимо. Сокха дёрнулась, сжала губы в тонкую линию.

— Ещё раз.

На этот раз он задержался. Он чувствовал, как под кожей напряглись мышцы. Его рука, всё ещё лежавшая на её пояснице, невольно сжалась.

Она издала тихий, почти неслышный звук — не стон, не всхлип, а что-то среднее между выдохом и сдавленным «хм».

Его уши вспыхнули.

— Хорошо, — европеец чуть наклонил голову, меря ракурс. — Теперь положи руку ей на грудь.

Правая рука сына медленно поднялась, как в замедленной съёмке. Ладонь опустилась на её левую грудь — легко, почти не касаясь. Платье тонкое, тёплое. Чувствовалось биение сердца — быстрое, паническое.

Она резко втянула воздух. Посмотрела на свою грудь, на его руку.

— Теперь поцелуйтесь. В губы. Продержитесь хотя бы пять секунд.

Он медленно убрал ладонь, словно боялся, что любое резкое движение что-то сломает. Посмотрел на маму. Её глаза были широко открыты, зрачки сузились до двух мелких точек.

Он начал ей что-то шептать на кхмерском, европеец понимал через слово.

Сокха сглотнула, покачала головой — коротко, резко. Она ожидала другого, она была готова к другому. Будь всё злее и быстрее, она бы молча стиснула зубы, отстранилась, перетерпела, но эти нелепые нежности, объятия, поцелуи заставляли её участвовать, заставляли чувствовать.

— Нет, — выдавила она на английском.

Европеец вздохнул.

— Ван, напомни своей матери, что вы подписали контракт и получили аванс. Сейчас остановимся — и денег не будет. Аванс тоже придётся вернуть.

Ван наклонился ближе. Его лицо было совсем рядом — щека касалась её щеки. Начал что-то мурчать ей на ухо. Увещевал, уговаривал.

Сокха закрыла глаза. Секунду сидела неподвижно. Потом медленно, словно через силу, повернулась к сыну. Губы были плотно сжаты, сухие, побледневшие.

Ван коснулся её губ своими. Ей стоило больших усилий, чтобы не отстраниться.

— Глубже, — подсказал европеец.

Его губы раздвинули её. Кончик языка коснулся её нижней губы и скользнул внутрь.

Её руки, до этого лежавшие на коленях, наконец дёрнулись вверх и упёрлись в грудь сына.

Они держались так секунд семь — дольше, чем требовалось. Ван старался делать всё «правильно». Его язык коснулся её языка — коротко, робко. Её глаза были крепко зажмурены.

Когда Ван наконец отстранился, между их губами тянулась тонкая, почти невидимая, солоноватая нить слюны, что почти сразу порвалась. Машинально он вытер рот тыльной стороной ладони.

Сокха открыла глаза. Взгляд был пустым, стеклянным. На щеках проступили красные пятна. Губы влажные, чуть припухшие.

— Хорошо, — европеец кивнул, чуть улыбнувшись уголком рта. — Теперь пусть она положит руку тебе между ног. Просто подержит.

Они послушно исполнили указание.

Почувствовав напряжение, что у него уже встал, она будто обожглась и инстинктивно отдёрнула руку, но быстро вернула на место.

Она просто держала. Не двигала. Не сжимала. Просто лежала там, как вещь.

Сокха не смотрела на сына. Боялась увидеть, что ему нравится.

Европеец откашлялся.

— Хорошо. Раздевайтесь. Ты, Ван, пососи её грудь, потом она отсосёт тебе.

Её пальцы — узкие, с коротко остриженными ногтями — медленно поползли к подолу платья. Подцепили ткань у колен, подняли на несколько сантиметров.

Ван стал помогать, взялся за подол с другой стороны. Платье поползло вверх — сначала открылись колени, потом середина бёдер, хлопковые трусики телесного цвета.

Сокха подняла руки, совсем как кукла. Платье снялось через голову. Волосы взъерошились, несколько прядей переплелись. Лифчик простой, чуть великоват. Кожа на животе была почти гладкой. Полоски растяжек расходились от пупка вниз. Платье упало на пол.

Теперь очередь Вана. Его движения были скорые, торопливые. Стянул футболку, под ней ничего, только худощавая, гладкая мальчишеская грудь и несколько синяков на рёбрах. Шорты упали на пол, трусов не было. Член выпрыгнул, багровый, с блестящей каплей на кончике. Он инстинктивно прикрылся ладонью, но вспомнил, что камера всё равно видит, и убрал руку.

Сокха смотрела в пол. Только в пол.

Европеец показал жестом, чтобы Ван поднял её глаза.

Он что-то пробормотал ей, приподнял голову, коснувшись её острого подбородка. Её взгляд поднялся по его ногам, остановился на члене. Пунцовый, колющий, бритый.

Парень опустился на колени перед диваном. Его лицо оказалось на уровне её груди. Он наклонился, коснулся губами её живота, поцеловал под ребром, уткнулся лицом между грудей. Сокха вздрогнула.

Он сдвинул чашку лифчика вниз. Сосок — маленький, тёмно-коричневый. Ван лизнул его, взял в губы. Не сильно, нежно. Провёл языком по кругу. Когда-то он уже делал это, пил её молоко.

Сокха всхлипнула. Голова откинулась. Её рука будто хотела оттолкнуть его, но вместо этого её пальцы мягко провалились в его волосы.

Ван поднял голову. Посмотрел на мать. Его губы блестели.

Мама уже поняла, что требуется.

Её правая рука сжалась вокруг его члена. Начала двигаться, без ритма, обрывисто, оттягивая кожу.

Ван зажмурился. Бёдра дёрнулись вперёд.

Её пальцы сжались сильнее, кожа натянулась, вены вздулись.

Ван снова поцеловал её соскок, уже не так нежно. Он был голоден. В конце концов он сорвал бюстгальтер и отбросил его к платью. Сокха по-кошачьи выгнулась. На бронзовой коже проступил рельеф рёбер.

— Мам... — начал он на кхмерском, — уже почти всё... осталось немного... давай просто сделаем это быстро, и всё закончится...

Её взгляд — затравленный, мокрый. Она посмотрела сначала на его лицо, потом ниже — на стоящий, блестящий член, сжатый в её руке. Её голова медленно опустилась, он давил на неё, положив ладонь ей на затылок.

Член ударил в плотно сжатые губы. Её ноздри дрогнули. Запах — смесь пота и лёгкой солоноватой сырости. Она инстинктивно сморщила нос, губы дёрнулись в гримасе отвращения. Она коротко мотнула головой. Но он продолжал давить.

Словно во сне, она сползла с дивана, стала перед ним на колени.

Ван раздвинул ноги. Член качнулся п ударил её по щеке. Она замерла. Нос снова сморщился. Ей хотелось отвернуться, зажать рот ладонью.

В последний раз она видела его член лет десять назад. Случайно, на пляже.

Она нехотя открыла рот. Головка коснулась нижней губы. Слизистая была горячей и липкой. Дёрнулась назад, но Ван мягко придержал её, собрал волосы в кулак.

Губы неплотно сомкнулись вокруг головки. Язык инстинктивно отодвинулся назад, к нёбу, словно пытаясь спрятаться, дать место. Вкус — чуть горьковатый, приторный. Щёки втянулись.

Ван тихо застонал — даже не от удовольствия, а от облегчения, что она всё-таки сделала это. Бёдра приподнялись ей навстречу.

Из её горла вылетел влажный хрип. Руки упёрлись в край дивана, пальцы вжались.

Она старалась абстрагироваться. Глаза закрыты, мысли где-то далеко: кухня дома, запах риса, Ван ещё ребенок, спит у неё на груди... только не здесь, не сейчас, не это.

Слюна скапливалась во рту быстрее, чем она успевала проглатывать. Член скользил по языку — неровно, дёрганно. Она не сосала — просто держала во рту, позволяя ему двигаться. Голова чуть наклонялась вперёд-назад под давлением его руки. Иногда зубы случайно цепляли кожу.

Он ускорился. Головка врезалась в нёбо. Из глаз прыснули слёзы, они тянулись тонкими струйками, смешивались со слюной, стекая по подбородку.

Вдруг Ван напрягся. Мышцы таза свело.

Он кончил — резкими, короткими толчками. Первая струя ударила ей в горло. Она закашлялась, но он не успел вытащить — вторая и третья попали на язык, на губы. Она сглотнула — рефлекс.

Член выскользнул. Сокха тут же отвернулась, согнулась, упёрлась ладонями в пол. Дышала тяжело, прерывисто, сплёвывала на пол то, что ещё оставалось во рту.

Европеец молча кивнул.

— Хорошо. Перерыв пять минут. Потом продолжим.

Она разозлилась. Почему он не остановился? Разве он не мог действовать нежнее? Она сама виновата, сама согласилась... Надо было найти другой вход, но деньги были слишком большими, чтобы отказать. Такой шанс бывает раз в жизни.

Ван смотрел на маму и не мог поверить. Неужели это произошло? Казалось, это сон. Но нет, он не спит. Ему стало жалко ее. Он не понимал, что делает, его тело предало разум. Руки стали жесткими, бесчувственными, глаза не видели матери, они смотрели на женщину, а теперь... Он увидел. Понял, что сделал. В его фантазиях все было иначе. Он думал, что ей понравится, что она саму будет хотеть этого... но теперь, видя, как мама согнулась в его ногах, сплевывая его сперму, как ей мерзко все это делать, он почувствовал себя чудовищем.

Форд предложил напитки и перекусить. Они отказались.

Сокха ушла в ванную. Дверь закрыта на задвижку, из-за двери бьет вода.

— Что, парень, понравилось? — усмехнулся европеец.

Ван опустил голову, уставился в пол. Член обмяк. Руки безвольно лежали на острых коленях — и вдруг задрожали. Он хотел подойти к ней, извинится, но останавливал этот порыв, опасаясь лишь заострить чувства, сделать больнее. Надо ждать, перетерпеть.

Перерыв тянулся медленно. Больше никто не говорил. Европеец сидел в кресле, лениво листая что-то на телефоне, иногда бросая короткие взгляды на парня.

Наконец, дверь ванной щёлкнула. Сокха вышла. Волосы мокрые у висков, лицо бледное. Прошла к дивану и села на самый край, как можно дальше от Вана.

Европеец отложил телефон.

— Всё нормально?

Сокха коротко кивнула.

Он встал, подошёл к маленькому столику в углу, где стоял пластиковый графин и несколько стаканов. Налил воды, протянул ей стакан.

— Попей. Горло, наверное, пересохло.

Она взяла стакан обеими руками. Сделала маленький глоток, потом ещё один.

Европеец полез в карман пёстрой рубашки, достал маленькую белую таблетку — обычную, без маркировки.

— На всякий случай, — сказал он, кладя таблетку ей на ладонь. — Это противозачаточное.

Ван перевел.

Она поднесла таблетку ко рту, положила на язык. Горло болезненно сжалось

— Вторая часть будет проще. Главное — расслабьтесь.

Ван украдкой взглянул на мать. Она смотрела куда-то в угол, в стык стен.

— Сокха, ложись на спину и раздвинь ноги. Ван будет лизать.

Трусики предательски влажные. Она стянула их вниз. Медленно растянулась, голова упала на подушку, ноги раскрылись ровно настолько, чтобы можно было работать. Руки лежали вдоль тела.

Ван подполз к ней. Голова оказался ровно между её ног. Он замер. Запах — был горьковатый, с легким приторным оттенком.

— Начинай.

Ван наклонился. Сначала просто коснулся губами внутренней стороны бедра. Потом провёл языком вверх, по складке. Сокха вздрогнула — коротко, всем телом. Мышцы живота напряглись.

Он добрался до клитора. Маленький, набухший. Язык коснулся его — легко, почти неощутимо. Сокха втянула воздух сквозь зубы. Ноги инстинктивно дёрнулись, но она заставила себя не сжимать их.

Ван начал двигать языком. Иногда надавливал чуть сильнее, иногда просто проводил, от низа к верху. Пальцы её ног сжимались и разжимались. Она не хотела этого — тело реагировало против воли: клитор набух ещё сильнее, влага начала обильно сочиться.

Ван опустил язык ниже. Проник внутрь — кончиком, потом глубже. Вкус — солоноватый. Действительно чем-то похожий на рыбу. Язык двигался внутрь-наружу, кругами, потом снова вверх к клитору. Её рука коснулась его головы, волос, большой палец давил на клитор.

Её бёдра приподнимались навстречу его языку, мышцы внутри напряженно сжимались, втягивая его язык. Камера фиксировала всё — крупный план: блестящий язык, набухшие губы, капли влаги, стекающие вниз.

Прошло минуты пять. Может, шесть.

Сокха вдруг напряглась. Бёдра сжались вокруг его головы. Спина выгнулась крутой дугой. Тело не выдержало. Она замерла на секунду, потом резко обмякла, из груди, наконец, вырвался полноценный, протяжный стон.

Ван отстранился. Губы и подбородок ярко блестели.

Сокха лежала неподвижно. Ноги всё ещё раздвинуты. Между ними её сын.

Европеец кашлянул.

— Меняемся. Ван, ложись на диван. Сокха — сверху.

Ван не двинулся. Сокха тоже не шевелилась.

— Ван, — повторил европеец чуть громче. — На диван.

Парень взобрался на диван. Тело выглядело деревянным. Член сморщенный и безжизненный. Ни намёка на эрекцию.

— Пусть поможет тебе, — скомандовал европеец.

Ван что-то промямлил. Она косо на него посмотрела, глубоко вздохнула и потянулась к его промежности, пальцы начали осторожно оттягивать кожу, мягко сжимать, приподымать, но, ничего.

— Форд!

Массивный помощник показался в дверях, посмотрел на актеров и сразу все понял. Вернулся через пару минут, в огромной ладони лежала маленькая синяя таблетка, в другой стакан воды.

— На, парень, — сказал Форд низким голосом, протягивая таблетку Вану. — Минут десять — и будет твердым как камень.

— Давай быстрее. Скоро начну считать вам штраф за простой.

Ван закрыл глаза. Взял таблетку.

Спустя пару минут член Вана уже был готов. Набухший, тяжёлый. Кожа натянулась, проступили зеленоватые линии вен.

Она нависла над ним. Рука скользнула вниз, взяла его у основания, головка уперлась в ее пухлые губы. Несмотря на нежелание, внизу живота снова росло напряжение. Ей было стыдно, что её тело реагировала на него.

Она попыталась опуститься. Не попал.

Головка упёрлась, скользнула в сторону. Попробовала снова и опять не вошло. Тело сопротивлялось.

— Расслабься. Помоги рукой.

Свободной рукой раздвинула бугорки губ. Снова направила член. На этот раз головка вошла где-то на сантиметр, не больше. Сокха издала короткий, сдавленный звук. Замерла.

Ван зажмурился. Его руки лежали вдоль тела — кулаки сжаты.

Она опустилась ещё чуть ниже. Остановилась на половине. Внутри неприятно жгло, мышцы туго раскрывались, будто вот-вот порвутся. На лбу выступил пот. Всем естеством она старалась отторгнуть его, показать, что она не хочет, что ей неприятно... Ей нельзя было чувствовать удовольствие, нельзя наслаждаться, нельзя признаваться. Так неправильно. Матери не должны скакать на члене своих сыновей.

Член вошёл полностью. Она замерла, бёдра прижаты к его. Дыхание — тяжёлое, рваное.

Ван открыл глаза. Посмотрел на неё. Мама стыдливо смотрела в потолок, запрокинув голову.

Сокха начала двигаться. Вверх — почти до конца, вниз — до упора. Движения были неловкими, несколько раз его член выскальзывал из неё. Каждый толчок сопровождался тихим, влажным звуком. Иногда она морщилась. Иногда просто замирала на секунду, собираясь с силами.

Ван лежал неподвижно. Только бёдра иногда дёргались вверх, за ней.

Сокха ускорилась, хотела поскорее закончить. Движения стали резче. Грудь качалась в такт. Соски терлись о его грудь. Сквозь губы просачивались редкие стоны

Ван вдруг напрягся. Он кончил. Сокха почувствовала, как его сперма стала впитываться в стенки, заполнять её. Она медленно поднялась — член вышел с размазанным хлюпаньем, блестящий, обмякающий. Между ног потекло — его семя, смешанное с её собственной влагой. Камера приблизилась, следит, как сперма медленно вытекает наружу.

Села на край дивана. Ноги дрожали. Руки прижаты к животу — будто пытаясь что-то сдержать.

— Съёмка закончена. Деньги переведу через час.