Первая любовь и взрослые шалости

Глава 6 Между двух миров

В понедельник Саша пришёл ко мне после школы. Родители на работе, сестра у подруги — наше время до вечера. Мы сидели на моей кровати, тетрадки раскрыли, но даже ручки не доставали. Я смотрела на него и думала: моя первая любовь. Шесть лет. Самый родной человек. И чувствовала, что сегодня он какой-то другой — напряжённый, что ли.

Целоваться начал сразу. Наклонился, прижал к себе, и я почувствовала его губы — мягкие, тёплые, родные до боли. Я отвечала, но в голове всё равно всплывали картинки из субботы.

Паша сверху, его толстый член во мне, его руки на моих бёдрах. Женя сзади, длинный, достающий до самого нутра. Макс с серыми глазами, который смотрел так, будто видел меня насквозь, его член — крупнее всех, заполняющий до краёв. Жанна с выбритой киской и светлыми волосами, Лена в кресле с хищной улыбкой. Их стоны, запах секса, сперма на лице, на груди, на губах.

Всё это всплыло перед глазами за секунду. Я моргнула, прогоняя картинки.

Заставила себя не думать. Саша здесь, Саша мой, Саша хороший.

Его руки полезли под футболку. Пальцы скользнули по животу — медленно, осторожно, будто он всё ещё боялся сделать лишнее движение. Поднялись выше, накрыли грудь. Он мял её, дыша всё тяжелее, и я чувствовала, как твердеют соски под его пальцами. Знакомое, привычное, спокойное. Саша всегда был таким — нежным, робким, будто я могла разбиться.

Он стянул с меня футболку через голову, отбросил куда-то в сторону. Я осталась в одном лифчике — чёрном, кружевном, том самом, что надевала в субботу для них. Внутри кольнуло, но я снова отогнала мысли. Саша не знает. Саша не должен знать.

Он смотрел на меня — на грудь, прикрытую кружевом, на живот, на изгиб бёдер. В его глазах было столько восхищения, что у меня сердце сжималось.

— Какая же ты красивая, — выдохнул он и потянулся к застёжке.

Пальцы дрожали — всегда дрожали, когда он расстёгивал лифчик. Замок поддался не сразу, он возился с ним несколько секунд, но я не помогала. Просто ждала, глядя на его сосредоточенное лицо.

Лифчик упал на пол. Грудь освободилась, соски сразу затвердели от воздуха и его взгляда. Он смотрел на них заворожённо, будто видел впервые.

— Как же я люблю тебя, — выдохнул он, припадая к груди.

Сначала к одной — целовал, лизал, покусывал сосок. Потом к другой — так же нежно, так же осторожно. Я запрокинула голову, застонала. Хорошо. Привычно. Спокойно.

Его язык выписывал круги, губы втягивали сосок, и по телу разбегались знакомые мурашки. Я гладила его по голове, запускала пальцы в волосы, чувствуя, как он дышит — тяжело, часто, сбивчиво.

Но где-то внутри, под слоем этого привычного удовольствия, шевелилось другое. Сравнение. Саша — нежный, робкий, боящийся сделать больно. А они — жадные, уверенные, берущие то, что хотят. И я хотела их. Снова.

Его руки скользили по моему телу — по животу, по бокам, по бёдрам. Пальцы оставляли на коже дорожки мурашек, но это было привычно, знакомо. Он остановился на джинсах, расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз. Я приподнялась, помогая стянуть их вместе с трусами. Осталась совсем голая, раздвинула ноги, приглашая.

Он смотрел на меня. На мою грудь, на живот, на то место, где уже всё влажно. В его глазах было столько обожания, что у самой сердце сжималось. Шесть лет. Шесть лет он смотрит на меня так — будто я самое дорогое, что есть в его жизни.

— Ты такая... — выдохнул он и опустился ниже.

Его пальцы коснулись меня там — осторожно, робко, как всегда. Сначала просто гладил по половым губам, раздвигал их, рассматривал. Я выдохнула, расслабляясь, откинулась на подушки. Он знал, что делать — мы это делали много раз. Я закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать.

Пальцы нашли клитор — не сразу, всегда искал, но я уже привыкла направлять. Сегодня не стала, просто ждала. Он водил по кругу — медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Хорошо. Спокойно. Приятно. Но внутри, где-то глубоко, шевелилось сравнение. Паша делал это увереннее, жёстче. Женя — дольше, с другой техникой. Макс — так, что я забывала дышать.

Я отогнала мысли. Саша здесь. Саша мой.

Он добавил палец внутрь — сначала один, потом второй. Двигались во мне, растягивали, а большой палец продолжал давить на клитор. Ритмично, размеренно, как заведённый. Я сжималась вокруг его пальцев, чувствуя, как нарастает знакомое тепло.

— Хорошо? — прошептал он, глядя на меня снизу вверх.

— Ага, — выдохнула я, кусая губу.

Он ускорился. Пальцы двигались быстрее, нажимали сильнее. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, приближается. Дышала чаще, выгибалась, вцепившись в его плечи.

Вот-вот. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

И волна накрыла. Не такая, как с ними. Не взрыв, не фейерверк — просто тёплая, спокойная, привычная. Я выдохнула, обмякла, чувствуя, как пульсация затихает.

Саша наклонился, поцеловал меня в живот, в грудь, в губы.

— Люблю тебя, — прошептал он.

Я улыбнулась, но где-то внутри кольнуло. Потому что я сравнивала. Потому что я не могла не сравнивать.

Я открыла глаза и посмотрела вниз. У него из джинсов выдавался член — твёрдый, набухший, ткань натянулась так, что было видно каждую линию. Джинсы палаткой стояли, и я видела, как пульсирует там, под тканью, живой, горячий, готовый.

Я вздохнула. Не от усталости — от чего-то другого. От того, что знала: сейчас будет привычно, спокойно, по-домашнему. И от того, что где-то внутри уже тосковала по другому — по жёсткому, по дикому, по тому, от чего сносило крышу.

Я опустилась на колени. Пол был холодный, но я не замечала. Смотрела на него снизу вверх — на его лицо, на очки, которые чуть съехали на нос, на губы, прикушенные в ожидании. Шесть лет. Шесть лет он смотрит на меня так — с обожанием, с благодарностью, с любовью.

Расстегнула джинсы. Пальцы скользнули по пуговице, потянули молнию вниз. Медленно, не торопясь. Он выдохнул, задержал дыхание. Стянула джинсы вместе с трусами — и член выскочил наружу, упругий, тёплый, знакомый до последней вены.

Я взяла его в руку. Провела пальцами по стволу, чувствуя, как пульсирует под кожей, как наливается жаром. Меньше, чем у Паши. Тоньше, чем у Жени. Другой. Не такой, как у Макса. Но он мой. Сашин. Самый родной. И от этого почему-то щемило в груди.

Пальцем провела по головке — прозрачная капелька выступила сразу, тёплая, скользкая. Собрала, поднесла к губам, лизнула. Солоновато, знакомо, вкус, который я знала сотни раз. Он выдохнул, запрокинул голову, и я увидела, как кадык дёрнулся на его шее.

Я взяла в рот. Сначала только головку — обвела языком по кругу, как он любит. Медленно, дразня, чувствуя, как он вздрагивает от каждого движения, как пальцы впиваются в простыни. Потом глубже — на половину, на две трети. Ритмично, размеренно, рукой помогала снизу, сжимала основание, массировала яйца.

Он запустил пальцы в мои волосы. Гладил, направлял, но не давил — никогда не давил. Просто был рядом, дышал, стонал.

— Настя... — выдохнул он: — Ты сегодня просто...

Я смотрела на него снизу вверх. Глаза закрыты, губы прикушены, голова запрокинута, кадык ходит вверх-вниз. На лбу выступила испарина, волосы прилипли ко лбу. Такой беззащитный, такой мой. Я ускорилась, взяла глубже, почти до горла. Чувствовала, как напрягается, как дышит часто-часто, как член твердеет ещё сильнее, как яйца поджимаются ближе к телу.

— Сейчас... — выдохнул он хрипло и замер, давая мне знак. Всегда предупреждал, чтобы я не испугалась. Даже когда уже не мог терпеть, старался сдержаться, сказать заранее. Такой заботливый. Такой мой.

Я не отпустила. Сжала губы сильнее, ускорилась, рукой сжала основание. Горячее толчками заполнило рот — ударило в нёбо, потекло по языку, в горло, заполняя всё внутри. Я чувствовала, как пульсирует на языке, как сперма течёт, заполняет, смешивается со слюной. Глотала — жадно, быстро, стараясь не проронить ни капли. Чувствовала его вкус — солёный, знакомый, родной.

Когда он затих, я облизала головку, собирая остатки, провела языком по стволу, чувствуя, как пульсация затихает. Поднялась, вытерла губы, села рядом.

Он обнял меня, прижал к себе, гладил по спине, по волосам.

— Ты невероятная, — прошептал в макушку: — Я тебя так люблю.

Я уткнулась ему в плечо. Закрыла глаза. И заставила себя не думать о серых глазах, которые сейчас, наверное, смотрят на ночной город из окна той квартиры.

А потом он вдруг взял меня за плечи, отстранил, посмотрел в глаза. Серьёзно так, не как обычно.

— Насть, — шепчет он, глядя в глаза. — Я хочу тебя. По-настоящему. Пора уже.

У меня сердце упало куда-то вниз. Замерло, а потом забилось часто-часто, где-то в горле.

Смотрю на него. На глаза за очками — такие родные, такие доверчивые. На губы, которые только что шептали, как он меня любит. На руки, которые минуту назад гладили меня, доводили до оргазма.

Шесть лет. Шесть лет вместе. И всё это время — только петтинг, только минет, только «можно?», «не бойся», «подождём».

А я вспомнила субботу. Пашу, который входил в меня сзади, сжимая бёдра. Женю, который доставал до самого нутра своей длиной. Макса с его серыми глазами, который смотрел так, будто видел меня насквозь, и его член — крупнее всех, заполняющий до краёв. Как они брали меня без вопросов, без этих робких «можно?». Как я сама садилась на них, сама раздвигала ноги, сама просила ещё. Как кончала под ними, кричала, не стесняясь. Как глотала их сперму, как она текла по моему лицу.

И вдруг подумала — а ведь я и сама не против. Хочу. Сколько можно только сосать и ждать, когда он решится? Я уже взрослая. Я уже знаю, что это такое. И хочу. С ним. Тоже.

Но как ему объяснить, что я уже не та, кого он ждёт?

Им дала. Сразу. В первый же вечер. А он ждёт шесть лет.

— Саш, я... — голос дрогнул, я сглотнула ком в горле.

— Что? — он смотрит встревоженно, в глазах страх, что сейчас опять услышит «нет»: — Если не хочешь, я пойму. Я подожду ещё. Сколько скажешь.

— Я тоже хочу, — вырвалось само. Я даже не думала, просто сказала: — Хочу. Правда.

Он выдохнул. Так облегчённо, так счастливо, что у меня внутри всё перевернулось.

— Правда?

— Правда.

Я взяла его лицо в ладони, поцеловала. Он обнял меня, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я передумаю.

— Когда? — прошептал он мне в волосы.

Я замерла. Когда? Завтра? Послезавтра? Чем быстрее, тем меньше времени бояться.

— В четверг, — сказала я: — У меня родители после школы не будут. До вечера.

Он отстранился, посмотрел на меня. Глаза блестят, улыбка до ушей.

— В четверг, — повторил он: — Договорились.

Я кивнула.

Он снова прижал меня к себе, гладил по спине, по волосам. А я сидела и смотрела в стену.

Четверг. Через три дня. И я понятия не имела, как быть.

***

Во вторник на большой перемене я поймала Лену в коридоре и потащила на наш подоконник.

— Ты чего такая кислая? — Лена толкнула меня в бок: — Случилось что?

— В четверг, — выдохнула я. — Сашка придёт. Родителей не будет. Договорились о сексе.

— О, — она присвистнула: — Ну, наконец-то. А чё лицо как у покойника?

— Лен, — я повернулась к ней: — Я ему обещала. Сказала, что хочу. Что пора.

— И?

— И теперь он ждёт. Думает, что у меня первый раз будет. А я... — я сглотнула: — Ну ты поняла.

Лена закатила глаза, затянулась, выпустила дым в форточку.

— Насть, ты реально паришься? Он же у тебя первый по его версии. Откуда ему знать, как там должно быть?

— А если поймёт?

— Слушай, — она вдруг хитро прищурилась. — Тут такая тема. Мне Катька год назад рассказывала — помнишь Катьку, которая в прошлом году выпустилась? У неё такая же ситуация была. Парень из армии вернулся, два года ждал, а она пока гуляла... ну, ты поняла. И Катька сделала одну штуку.

Я замерла, слушая.

— Марганцовка, — сказала Лена, понизив голос. — Помнишь, у бабушек в аптечке фиолетовые кристаллы? Катька сделала слабый раствор — прям совсем слабый, вода чуть розовая. Перед самым сексом спринцанулась. И когда парень вошёл, на простыне остались розовые разводы. Он думал, это кровь. И тащился, что он первый.

Я смотрела на неё, переваривая.

— И сработало?

— Ага. Парень вообще ничего не понял. Думал, что герой-любовник. А она мне потом рассказывала, я чуть не лопнула со смеху. Катька говорила: главное — не переборщить. Вода должна быть чуть розовая, прозрачная. Никаких фиолетовых разводов, иначе он подумает, что у тебя там инфекция какая-то. И чтоб ни одного кристаллика не осталось — а то ожог будет.

Я молчала, смотрела в окно. В голове крутилось: марганцовка, розовая вода, обман.

— У тебя дома есть марганцовка? — спросила Лена. — А то могу спросить у родителей, у них есть.

— Есть, — вспомнила я: — У родителей в аптечке, кажется, была.

— Ну и отлично. И спринцовка нужна. Тоже есть?

— Наверное. Посмотрю.

— Короче, в четверг, перед самым его приходом, разведи чуть-чуть в стакане воды. Вода должна стать чуть розовой, как будто туда каплю малинового сиропа добавили. Набери в спринцовку и... ну, ты поняла. Прямо перед ним, чтоб свежее было.

Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится.

— И ничего страшного?

— Абсолютно. Катька говорила, вообще никаких ощущений — вода как вода.

— Ладно, — выдохнула: — Попробую.

— Вот и умница, — Лена спрыгнула с подоконника, поправила юбку: — В пятницу всё расскажешь. И не дрейфь!

***

В среду вечером, когда родители смотрели телик в зале, я залезла в аптечку.

Аптечка висела в коридоре, старая, потрёпанная, с кучей просроченных лекарств. Я открыла, перерыла всё — бинты, зелёнка, какие-то таблетки.

И нашла.

Маленькая стеклянная склянка с тёмно-фиолетовыми кристаллами внутри. Марганцовка. На этикетке уже ничего не разобрать, но я знала, что это оно.

Рядом, в целлофановом пакетике, валялась маленькая груша — спринцовка. Новая, ещё в упаковке. Видимо, мама купила и пока не понабилась.

Я сунула и то, и другое в карман, закрыла аптечку и ушла к себе. Сердце долбило где-то в горле.

В комнате я высыпала чуть-чуть кристаллов в стакан, залила водой. Смотрела, как они растворяются, окрашивая воду в розовый цвет. Лена говорила — чуть розовый, как будто малиновый сироп развели. Я добавила ещё воды, чтобы точно не переборщить.

Попробовала на вкус — просто вода, чуть металлическая. Нормально.

Спринцовку помыла с мылом, набрала из стакана раствор, спрятала в глубине шкафчика.

Присела на корточки, сбрызнула во влагалище — холодно, мокро, неприятно. Подождала секунду, потом попробовала пальцем — вытерла, посмотрела. Пальцы розовые. То, что надо. Помылась, снова заправила спринцовку свежим раствором, убрала в шкафчик.

Легла в кровать, уставилась в потолок.

Завтра. Четыре часа. Саша придёт. И я буду врать тому, кто доверяет мне больше всех.

***

Четверг. Четыре часа. Саша стоял на пороге с цветами — розовыми тюльпанами цвета марганцовки, в мятой бумаге. И сиял так, что у меня сердце сжималось до боли.

Моя первая любовь. Самый родной человек. И сейчас я буду ему врать. Впервые в жизни — по-настоящему врать.

— Привет, — прошептал он и поцеловал меня прямо в коридоре.

Целовал долго, жадно, прижимая к стене. Я чувствовала, как он дрожит — мелко, почти незаметно, но я знала его слишком хорошо. Руки гладили мою спину, талию, забирались под футболку, касаясь кожи. Пальцы были тёплыми, но чуть влажными от волнения. Пахло от него одеколоном — тем самым, дешёвым, из супермаркета, но для меня он пах им всегда, — и чем-то ещё. Возбуждением. Предвкушением. Страхом.

Мы переместились в комнату, на кровать. Раздевали друг друга — пуговицы не слушались, молнии заедали. Саша стянул с меня футболку через голову, замер, глядя на грудь. Я была перед ним в чёрном кружевном лифчике — том самом, что надевала в субботу. Для Паши. Для Жени. Для Макса. Внутри кольнуло, но я отогнала мысль.

— Какая же ты, — выдохнул он, глядя на меня так, будто я была чем-то невероятным. Пальцы потянулись к застёжке, возились с ней несколько секунд — вечно у него не получалось с первого раза. Наконец лифчик упал на пол. Грудь освободилась, соски сразу затвердели от воздуха и его взгляда.

Он припал губами — сначала к одной, потом к другой. Целовал, лизал, покусывал соски. Медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Я запрокинула голову, стараясь не думать о том, что будет дальше. О том, что я уже была с другими. О том, что сейчас придётся врать.

Потом он стянул с меня джинсы, трусы. Я приподнялась, помогая, и осталась совсем голая. Лежала перед ним на спине, раздвинув ноги, приглашая.

Саша смотрел. Долго. На грудь, на живот, на тёмный треугольник внизу, на то место, где уже всё блестело от возбуждения. В его глазах было столько всего — обожание, благоговение, страх, желание, — что у самой сердце сжималось до боли.

— Ты такая... — выдохнул он и не закончил. Просто смотрел.

Я смотрела на него в ответ. На его лицо, на очки, которые чуть съехали на нос. На губы, прикушенные в ожидании. На шею, где пульсировала жилка. Опустила взгляд ниже.

Худой, даже тощий. Рёбра проступали под бледной кожей, когда он делал вдох. Но плечи широкие, руки сильные, с выступающими венами, которые становились видны, когда он напрягался. На груди редкие тёмные волоски, разбросанные в беспорядке. Дорожка от пупка вниз, которая уводила взгляд к самому главному.

Член стоял. Твёрдый, набухший, с прозрачной капелькой на головке, блестящей в свете из окна. Он дёргался, пульсировал в такт его сердцу. Другой. Не такой, как у Паши — толстого, мощного. Не такой, как у Жени — длинного, достающего до самого нутра. Не такой, как у Макса — огромного, от которого сносило крышу.

Просто другой. Просто Сашин. Самый родной.

И от этого внутри всё сжималось. Потому что я сравнивала. Потому что я не могла не сравнивать. Потому что через несколько минут он войдёт в меня и подумает, что он первый. А я уже знаю, каково это — с тремя другими. И буду врать.

Я взяла его в рот. Медленно, смакуя, чувствуя, как он напрягается, как твердеет ещё сильнее. Он застонал — низко, протяжно, запустил пальцы в мои волосы. Не сжимал, не направлял — просто гладил, пока я работала.

Я делала всё привычно. Водила языком по головке, обводила по кругу, давила на уздечку — знала каждое его чувствительное место. Потом брала глубже, насколько могла, рукой помогала снизу, сжимала основание. Он дышал часто, сбивчиво, стонал сквозь зубы, стараясь быть тихим — родители за стеной, вечно родители за стеной.

Я чувствовала, как он напрягается, как член твердеет ещё сильнее, как яйца поджимаются ближе. Ещё немного — и он кончит. Я знала это состояние, знала каждую его секунду.

И остановилась.

Вынула член изо рта, провела языком по головке напоследок, собирая солоноватый вкус. Вытерла губы тыльной стороной ладони, подняла на него глаза.

Он смотрел растерянно, тяжело дыша, с расширенными зрачками. Хотел спросить, почему я остановилась, но не решался.

Я знала, что делаю. Не сейчас. Главное — впереди.

— Я на секунду, — выдохнула и выскользнула в ванную.

Я взяла спринцовку в руки и замерла. А вдруг не сработает? Вдруг раствор вытечет сразу и ничего не останется? Вдруг он слишком слабый и розового не будет видно? Или наоборот — слишком сильный и Саша поймёт, что это не кровь? Вдруг у него возникнут вопросы?

Руки тряслись так, что спринцовка чуть не выпала.

Я присела на корточки, ввела наконечник, надавила. Немного раствора вытекло, я вытерлась дрожащими руками бумажной салфеткой, посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела чужая девчонка с бешеными глазами, с раскрасневшимися щеками.

Внимательно осмотрев себя, я вернулась.

Саша лежал на кровати, голый, счастливый, с членом, который так и стоял — терпеливо ждал. Его тело расслабилось, разметалось по простыне — худые ноги, бледная кожа, тёмные волоски на груди. Он улыбнулся, увидев меня, протянул руки.

— Иди сюда.

Я легла рядом. Он сразу навис сверху, раздвинул мои ноги коленом. Я чувствовала его член у входа — тёплый, пульсирующий, готовый. Головка касалась моих складок, скользила по ним, собирала влагу, но он медлил — всё ещё ждал, всё ещё боялся.

Его тело нависало надо мной — такое знакомое, такое родное. Худые плечи, бледная кожа, очки на носу, которые он так и не снял. Я видела его лицо близко-близко — глаза за стёклами, тёмные, расширенные, смотрели на меня с такой нежностью, что у самой сердце сжималось.

Миссионерская поза. Самая простая, самая дурацкая, самая правильная для первого раза.

— Готова? — прошептал он, глядя в глаза.

Я кивнула. Изобразила испуг — закусила губу, часто задышала. Сжалась внутри — не только для вида, а реально от страха. Вдруг раствор не сработал? Вдруг он сейчас войдёт и ничего не будет — ни боли, ни крови, ничего, что он ждёт? Вдруг он поймёт, что я уже была? Что я уже не та Настя, которую он ждал шесть лет?

Он надавил. Головка вошла — я почувствовала растяжение, давление. Чужеродное, твёрдое, заполняющее. Вскрикнула — громко, неожиданно для себя самой. Не больно — там было слишком мокро от раствора, слишком скользко, — но крик вырвался сам. Смесь страха и нервов, комок в горле, который прорвался наружу.

Саша замер. Испуганно посмотрел на меня, замер всем телом, даже дышать перестал.

— Больно?

— Немного, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос дрожал: — Терпимо. Продолжай.

Он двинулся дальше. Медленно, осторожно. Я чувствовала, как его член входит, как растягивает, как заполняет. Скользко, влажно, странно. Он был во мне — впервые. И не знал, что не первый.

Я смотрела на его лицо — сосредоточенное, напряжённое, счастливое. Глаза за очками блестели, губы прикушены, кадык ходил на шее. Он старался делать всё аккуратно, боялся сделать мне больно.

А я думала о том, розовый ли раствор вытекает. Видно ли ему? Чувствует ли он разницу?

Он замер, когда вошёл до конца. Выдохнул, уткнулся лбом мне в плечо.

— Ты моя, — прошептал. — Моя.

Я погладила его по голове. И зажмурилась, чтобы не видеть его глаз.

Он двинулся дальше. Вошёл глубже — наполовину, почти полностью. Я сжалась вокруг него, стараясь дышать ровно, не выдать себя. Чувствовала, как пульсирует внутри — непривычно, странно. Тоньше, чем у Паши. Короче, чем у Жени. Не такой огромный, как у Макса — тот заполнял меня до краёв, растягивал до предела. А этот просто был. Саша. Мой Саша.

Вдруг раствор вытек? Вдруг ничего не видно? Вдруг он сейчас выйдет и увидит чистую простыню — и всё поймёт? Паника сжимала горло, сердце колотилось где-то в ушах, заглушая его дыхание.

Он начал двигаться. Медленно, осторожно, боясь сделать больно. С каждым толчком я чувствовала, как что-то влажное вытекает из меня, стекает по бёдрам, на простыню. То ли раствор, то ли смазка — я не могла понять. Мокрая, скользкая, тёплая. И от этой неизвестности хотелось кричать.

— Хорошо? — прошептал он, глядя на меня с такой нежностью, что у меня сердце разрывалось.

— Ага, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Улыбнулась ему. Он должен верить.

Он ускорился. Толчки стали чаще, ритмичнее. Я смотрела на его лицо — глаза закрыты, губы прикушены, брови сведены от напряжения. Он был так сосредоточен, что, кажется, ничего вокруг не замечал. Капли пота выступили на лбу, волосы прилипли ко лбу, грудь блестела от испарины.

Я чувствовала, как его член двигается внутри — мелкие, частые толчки. Пятнадцать секунд. Может, двадцать.

Он замер, выдохнул хрипло — и в последний момент отдёрнул себя. Вышел.

— Я ещё чувствовала пульсацию внутри, а он уже вышел. И тут же тёплое и густое шлёпнулось на кожу ниже пупка.

Я смотрела, как это растекается по мне. Как медленно сползает по боку, смешивается с розовым, превращаясь в нежные, акварельные разводы. Не могла отвести взгляд.

Замерла, боясь дышать.

На моём животе — лужица его спермы. Белая, густая, блестящая в свете из окна. Вокруг неё — розовые разводы. Тот самый раствор, смешанный со смазкой, вытек и расплылся нежными пятнами.

Я перевела взгляд на его член. Он был ещё твёрдый, медленно опадал, и на нём я тоже увидела розовое. На головке, на стволе — бледно-розовые потёки. Доказательство.

Посмотрела на простыню. Там, где я лежала, расплылось мокрое пятно. И по краям — розовая кайма. Тот самый цвет. Цвет марганцовки. Цвет тюльпанов, которые он принёс.

Всё получилось.

Я выдохнула — так, что, кажется, из лёгких вышел весь воздух. Гора с плеч. Сработало!

Саша рухнул рядом, тяжело дыша, повернулся ко мне, провёл пальцем по моему животу, собрал каплю спермы, поднёс к губам. Лизнул. Улыбнулся.

— Моя, — выдохнул он куда-то в макушку.

Я уткнулась ему в плечо и зажмурилась. Потому что внутри всё кричало: я сделала это. Я обманула его. И, кажется, не жалела. Всё получилось.

— Ты как? — прошептал Саша, поворачиваясь ко мне. Посмотрел на мой живот, на розовые разводы, на белую лужицу. Улыбнулся, притянул меня к себе.

— Хорошо, — выдохнула я: — Очень хорошо.

Он прижался ко мне. Я чувствовала его тело — тёплое, влажное, прижатое ко мне. Его кожу, его дыхание, его сперму на своём животе.

А я смотрела в потолок, чувствовала, как сперма медленно засыхает на коже, как розовые разводы подсыхают на бёдрах, и думала: душа моя теперь в розовых разводах. Но хотя бы он счастлив. И я, кажется, тоже. Потому что всё получилось.

— Пойду, смою, — сказала я, вставая с кровати. Сперма уже начала подсыхать на животе, стягивала кожу, розовые разводы стали бледнее, почти незаметными.

— Я с тобой, — Саша поднялся следом.

Мы пошли в ванную голые, не стесняясь друг друга. В узком коридоре он обнял меня сзади, поцеловал в шею, прижался на секунду. Я улыбнулась, взяла его за руку и потянула за собой.

— Давай в ванне понежимся, — сказала я, открывая дверь: — Погреемся.

Я пустила воду — тёплую, почти горячую. Саша встал сзади, обнял меня за талию, положил подбородок мне на плечо. Мы смотрели, как ванна наполняется, пар поднимается к потолку, запотевает зеркало.

И тут мне пришла сумасшедшая идея.

А что, если сегодня не останавливаться на достигнутом? Если пойти дальше?

Я вспомнила субботу. Пашу, Женю, Макса. Как они входили в меня сзади, как это было остро, дико, невероятно. И подумала — а почему бы не попробовать с Сашей? Он же не знает, что я уже опытная. Он подумает, что это мы вместе в первый раз. Что я доверяю ему настолько, что готова на такое.

В тёплой воде это будет легче. Проще. Расслабленнее. Меньше страха, меньше боли. Я читала где-то, что вода помогает расслабиться, что так легче принять.

Я представила, как мы в ванне, как я поворачиваюсь к нему спиной, как он входит... Внутри всё сжалось от предвкушения. И страха. И желания.

— Я накапаю масла, — сказала я, потянувшись к полочке. — Лавандовое. Любишь?

— С тобой — всё люблю, — улыбнулся он в моё плечо.

Я капнула несколько капель. По комнате разнёсся мягкий, травяной запах. И я улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале.

Идея была безумной. Но мне нравилось. Я хотела его. Всего. И по-настоящему.

— Залезай, — сказала я, выключив воду.

Саша забрался первым. Опустился в воду, сел, откинувшись на край ванны, раздвинул ноги, приглашая. Я залезла следом, устраиваясь между его ног, спиной к нему, прижимаясь всем телом. Вода поднялась почти до краёв, тёплая, обволакивающая, ласковая. Несколько капель плеснулось на пол, но нам было всё равно.

Тесно, но так уютно. Его ноги по бокам, бёдра прижаты к моим. Руки легли на живот, пальцы переплелись, гладили кожу. Грудь прижата к моей спине, сердце билось где-то между лопаток — ровно, спокойно, родно.

Вода покрывала нас почти до плеч. Горячая, расслабляющая, обволакивающая каждую мышцу, каждый нерв. Я откинула голову ему на грудь, закрыла глаза. По воде плыли редкие радужные разводы от масла, переливались в свете свечей, которые мы зажгли перед ванной. Пахло лавандой и паром, и чем-то ещё — нами, близостью, этим моментом.

Он обнял меня крепче, поцеловал в висок, в щёку, в уголок губ. Я повернула голову, ответила. Мы целовались медленно, лениво, не торопясь. Губы скользили по губам, языки встречались, сплетались, и вода покачивала нас в такт движениям, плескалась через край на пол, но мы не замечали.

Вода тёплая, почти горячая, обволакивает тело, расслабляет каждую мышцу. Я откинулась на Сашину грудь, закрыла глаза, чувствуя, как его руки гладят мой живот, бока, плечи. Пальцы скользят по мокрой коже, оставляя дорожки мурашек. Иногда он замирал, просто держал меня, дышал в макушку.

Пахнет лавандой и паром, где-то капает вода из крана — кап, кап, кап. Тихо, уютно, спокойно. Как дома. Как в детстве. Как в мечтах.

И вдруг я вспомнила.

Как представляла это раньше — лет в шестнадцать, когда мы только начали встречаться. Сидела в этой же ванне, одна, коленки поджаты к груди, и думала: вот бы когда-нибудь мы с ним оказались здесь вдвоём. Голые. Обнявшиеся. Никуда не спеша. Мечтала, закрывая глаза, представляла его руки на своей коже, его губы на своих губах.

Тогда это казалось чем-то невозможным. Почти запретным. Чем-то из взрослой жизни, до которой ещё далеко, ещё учиться, ещё ждать, ещё бояться.

А теперь оно здесь. Сбылось.

Странно, что сбылось именно сегодня. После всего, что было. После обмана, после розовой марганцовки, после лжи. После Паши, Жени, Макса, Жанны, Лены — после всей этой безумной ночи. Именно сегодня, когда я чувствую себя последней дрянью, эта дурацкая девчачья мечта сбылась.

Я открыла глаза, посмотрела на наши отражения в кафельной плитке. Два мокрых силуэта, слившихся в одно целое. Моя чёрная голова на его груди, его руки на моём животе.

Саша поцеловал меня в плечо, и я закрыла глаза, проваливаясь в это тепло.

— Я так долго этого ждал, — прошептал он. — Не только секса. А вот так... просто быть с тобой.

У меня внутри всё сжалось.

— Я тоже, — ответила я.

И в этот раз не соврала.

***

Мы целовались, и я таяла в этом. В тёплой воде, в его руках, в запахе лаванды. Его губы — мягкие, родные, знакомые до миллиметра — скользили по моим губам, по щекам, по шее. Я обвила руками его шею, прижалась спиной к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце где-то между моих лопаток.

И вдруг почувствовала — под водой что-то твёрдое упёрлось мне в поясницу. Дёрнулось, пульсировало, живое и горячее даже сквозь толщу воды.

Я улыбнулась, отстранилась, посмотрела вниз. Сквозь прозрачную воду было видно — его член стоял, твёрдый, набухший, готовый. Головка тёмно-розовая, блестящая даже под водой, чуть виднелась сквозь рябь. Он дёргался, будто жил своей жизнью.

Я приподнялась, вода стекала с моих плеч, с груди, с живота. Развернулась к нему лицом, взяла его за бёдра и потянула ближе. Головка показалась над водой — мокрая, скользкая, с прозрачной капелькой на самом кончике, которая дрожала и вот-вот готова была сорваться.

От него пахло лавандой — масло смешалось с его запахом, с запахом возбуждения, и это было так неожиданно, так странно и так дико возбуждающе, что я засмеялась. Тихим, счастливым смехом.

Я наклонилась. Медленно, глядя ему в глаза. Провела языком по головке — солёный, терпкий, его вкус, смешанный с лавандой. Он выдохнул сквозь зубы, запрокинул голову, пальцы сами зарылись в мои мокрые волосы, сжали пряди.

Я обвела головку по кругу, надавила на уздечку, чувствуя, как он вздрагивает, как напрягаются мышцы его бёдер. Потом взяла глубже — медленно, впуская его в рот, чувствуя, как он скользит по языку, упирается в нёбо. Вода плескалась вокруг, касалась моих щёк, подбородка, но я не замечала. Был только он. Только его член во рту. Только его стоны, срывающиеся с губ.

Я двигала головой, впуская его глубже, рукой помогала снизу, сжимала ствол, массировала яйца. Он пах лавандой и возбуждением, и этот запах пьянил сильнее, чем вода, чем пар, чем всё вокруг.

Я смотрела на него снизу вверх — глаза закрыты, губы прикушены, кадык ходит по шее. Капли пота смешивались с паром на его лбу. Он был моим. Весь. В этот момент.

Я отстранилась, вытерла губы, посмотрела на него.

— Хочу тебя, — прошептала я.

— Я тоже... — выдохнул он, потянулся ко мне, хотел уже притянуть к себе, чтобы я села сверху.

Я приподнялась, взяла его за плечи, но вместо того чтобы опуститься, замерла. Закусила губу, отвела взгляд, будто смущалась. Внутри всё кипело — я хитрила. И мне это нравилось. Аж дух захватывало от того, как легко он ведётся.

— Саш, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал неуверенно, почти по-детски: — там, внизу... ещё больно. После первого раза. Всё ноет ещё.

Он сразу забеспокоился, нахмурился:

— Сильно? Может, не надо тогда? Я подожду...

— Нет, — перебила я быстро: — Я хочу. Просто... может, попробуем по-другому?

Он замер. Смотрел непонимающе.

— В смысле?

Я потупилась, сделала паузу, будто решалась. Потом подняла глаза и посмотрела на него из-под ресниц — прямо как в дешёвых сериалах, но это работало.

— Ну... я слышала, что есть другой способ. Туда, ну... — я мотнула головой назад, намекая: — В попку. Говорят, тоже прикольно. И в воде легче, расслабленнее.

До него дошло. Глаза стали огромными, рот приоткрылся. Он выглядел таким растерянным, что я чуть не рассмеялась.

— Ты хочешь... анал? — выдохнул он так, будто я предложила ему сходить в космос.

Я кивнула, глядя на него с самым невинным видом.

— Ага. Если ты хочешь. Если тебе интересно. Мне кажется, это могло бы быть... ну, особенным. Для нас. Мы же первый раз вместе всё пробуем.

Он сглотнул. Молчал несколько секунд, переваривая. А я ждала, затаив дыхание. Знала, что он согласится. Он всегда соглашался. Он верил мне. А я — я просто хотела снова испытать то, что было с ними. С Пашей, Женей, Максом. То острое, дикое, от чего сносило крышу. И Саша должен был дать мне это. Не зная, что я уже пробовала.

— Ты серьёзно? — спросил наконец.

— Ага. — я улыбнулась: — Только аккуратно. Ты же у меня нежный. Я тебе доверяю.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не его Настей, а какой-то другой, смелой, раскованной, готовой на всё.

— Насть... ты невероятная, — выдохнул он: — Я даже не думал, что ты... что мы... — запнулся, покраснел.

Я прижалась к нему, поцеловала в губы. И улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тёплое, сладкое чувство. Не любовь. Азарт. Хитрая, сладкая власть над ним. Я снова его обманула. И это было так захватывающе, что аж дух захватывало.

— Тогда давай попробуем, — сказал он, и в голосе уже не было растерянности — только любопытство и возбуждение. Он смотрел на меня так, будто я только что подарила ему что-то невероятное.

Я кивнула, развернулась к нему спиной, оперлась руками о бортик ванны. Вода плескалась вокруг, тёплая, скользкая, расслабляющая. Я прогнулась в спине, откинула волосы в сторону, открываясь ему. Чувствовала, как вода касается моей поясницы, ягодиц, стекает по ногам.

Саша сзади замер. Я слышала его дыхание — частое, сбивчивое. Его руки легли на мои ягодицы — осторожно, почти робко. Гладил, сжимал, будто не верил, что это происходит. Пальцы скользили по мокрой коже, изучали, привыкали.

— Ты уверена? — прошептал он, и в голосе дрожь.

— Ага, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — Давай.

Я почувствовала, как его член упирается в самое сокровенное место. Горячий, скользкий от воды, пульсирующий. Головка давила, искала вход, скользила по коже. Он медлил, боялся — я чувствовала это по тому, как дрожали его руки на моих бёдрах.

— Давай, Саш, — повторила я: — Аккуратно только. Я тебе доверяю.

Он надавил.

Головка вошла — медленно, осторожно, будто он боялся сделать лишнее движение. Я выдохнула, расслабляясь, принимая. Вода помогала — тёплая, скользкая, она обволакивала, делала проникновение мягче, легче. Больно не было — только ощущение наполненности, растяжения, чего-то нового и острого.

Я чувствовала, как он продвигается внутри, расширяя, заполняя. Не так, как с Пашей — тот входил уверенно, мощно, сразу беря своё. Не так, как с Женей — длинный, достающий до самого нутра. Не так, как с Максом — огромный, растягивающий до предела. Саша был другим — робким, осторожным, но от этого почему-то ещё более... пронзительным, что ли.

Каждое его движение отдавалось во мне новой волной ощущений. Я чувствовала, как раздвигаются стенки, как он проникает всё глубже, как вода вокруг нас покачивается в такт его дыханию. Было тесно, было странно, было дико приятно.

Он замер во мне, тяжело дыша, уткнувшись лбом мне в спину. Вода вокруг нас покачивалась, тёплая, расслабляющая, скользкая. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри — мелко, часто, в такт его сердцу. Каждая пульсация отдавалась где-то глубоко, напоминая, что он там, во мне, живой, горячий, мой.

— Настя... — выдохнул он хрипло, срывающимся голосом. — Ты... это... я даже не думал, что так может быть...

Я улыбнулась, глядя в стену перед собой, на разводы пара на кафеле. Он не думал. Конечно, он не думал. Он вообще не знал, что я уже умею. Что уже пробовала. Что знаю, как расслабляться, как принимать, как делать так, чтобы ему было хорошо. Для него это было впервые. Для меня — очередной раз. И от этой мысли внутри разливалось странное, тёплое, пьянящее чувство. Власть. Я держала его в своих руках. Буквально.

— Тихо, — прошептала я. — Всё хорошо. Двигайся.

Он начал двигаться. Медленно, осторожно, боясь сделать мне больно. Каждое движение отдавалось во мне новой волной ощущений — непривычных, острых, но уже знакомых. Вода плескалась вокруг нас, стекала по моей спине, по его груди, смешивалась с потом. Я чувствовала, как его член скользит внутри — плавно, мягко, благодаря воде. Не так, как с ними. Не так мощно, не так глубоко, не так уверенно. Но это был Саша. Мой Саша. И он был во мне там, куда я сама его позвала.

Я сжималась вокруг него в такт движениям, чувствуя, как он напрягается, как дышит чаще. Его руки скользили по моим бёдрам, по талии, по животу — гладили, сжимали, будто не верили, что это происходит на самом деле.

— Хорошо? — шептал он сзади, и в голосе столько надежды, столько нежности, что у меня сердце сжималось.

— Ага, — выдыхала я: — Очень.

Он ускорился. Толчки стали ритмичнее, глубже. Я слышала его дыхание — частое, сбивчивое, срывающееся на стоны. Вода ходила ходуном вокруг нас, плескалась на пол, заливала всё вокруг, но нам было всё равно. Был только этот ритм, только эти движения, только мы вдвоём в тёплой, пахнущей лавандой воде.

Я закрыла глаза и отдалась ощущениям. Чувствовала его внутри — там, куда сама позвала, куда уже пускала других, но сейчас это было по-другому. Его член двигался во мне медленно, осторожно, будто он всё ещё боялся сделать больно. Чувствовала его руки на своих бёдрах — пальцы сжимали кожу, гладили, дрожали. Чувствовала, как вода ласкает тело — тёплая, скользкая, обволакивающая, она делала каждое движение мягче, плавнее, интимнее. Пар оседал на лице, на плечах, на груди, и от этого казалось, что мы в каком-то другом мире, отделённом от реальности паром и запахом лаванды.

И где-то глубоко, под слоем удовольствия, пульсировал азарт. Я делала это. Я вела его. Я управляла им. Он даже не представлял, что я считаю про себя, сравниваю, оцениваю. Что я знаю, как должно быть, и вижу, что у него получается.

И вдруг внутри начало закипать.

Медленно, тягуче, как волна, поднимающаяся откуда-то из самой глубины живота. Сначала просто тепло, потом — пульсация, потом — острое, сладкое сжатие. Я почувствовала, как сжимаюсь вокруг его члена, как мышцы пульсируют сами собой, не слушаясь меня, и это ощущение — такое острое, такое неожиданное — накрыло с головой.

Я застонала, запрокинув голову назад, вцепившись в край ванны. Вода плескалась вокруг, стекала по груди, по животу, смешивалась с потом. Оргазм пришёл волной — дикой, сильной, выгибающей дугой. Я кричала — не сдерживаясь, не стесняясь, чувствуя, как пульсирует всё тело, как сжимается вокруг него, как волна идёт за волной. Перед глазами поплыли круги, в ушах зашумело. Я кончала долго — минуту, может, две — и в какой-то момент перестала понимать, где я, кто я, только это сладкое, бесконечное сокращение мышц.

А когда схлынуло, я услышала его сбивчивое дыхание и почувствовала, как он напрягся. Член стал ещё твёрже, яйца поджались, он замер на секунду — и в последний момент выдернул.

— Он выскользнул, оставив после себя дрожь...

А потом я увидела.

Под водой, прямо передо мной, забили белые струйки. Густая, тёплая волна ударила в толщу воды и начала расплываться облачком, как медуза, медленно раскрывающая щупальца. Следом ещё — мощнее, длиннее, прошила воду насквозь и смешалась с первой, превращая прозрачную голубизну в мутную, молочную дымку. Ещё, и ещё...

Сперма выстреливала в воду густыми толчками, в такт его стонам, в такт пульсации, которая всё ещё отдавалась у меня внутри, хотя там уже было пусто. Белые облака расплывались перед глазами, поднимались к поверхности, кружились, закручивались в причудливые узоры. Они таяли, растворялись, смешивались с лавандой, с паром, с нашим теплом.

Вода вокруг стала мутной, белесой, живой. Я смотрела, как сперма кружится в воде, касается моих ног, живота, груди. Тёплые хлопья оседали на коже, таяли, стекали.

Он кончал долго. Очень долго. Судорога за судорогой, толчок за толчком. Я чувствовала, как его тело бьёт дрожь, как он сжимает мои плечи, как утыкается лицом мне в спину и глухо стонет. Вода вокруг нас превратилась в белый кисель, в котором плавали разводы, хлопья, облака.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Это было красиво. Необычно. По-настоящему.

Когда он затих, я повернулась. Он сидел, откинувшись на край ванны, тяжело дыша, с каплями пота на лбу, с расширенными зрачками, с приоткрытыми губами. Весь мокрый, разгорячённый, счастливый.

Я пододвинулась, обняла его, прижалась мокрым телом. Он обнял в ответ, уткнулся лицом мне в волосы, поцеловал в макушку. Мы сидели в тёплой воде, пахнущей лавандой, спермой и нами. Долго, молча, просто чувствуя друг друга. Вода остывала, но нам было тепло.

Я улыбалась. Потому что игра продолжается. Потому что я снова его обманула. И это было так сладко, так азартно, так... захватывающе.

Саша не видел мою улыбку — он был сзади, за моей спиной, тяжело дышал, приходил в себя, уткнувшись лицом мне в плечо. Для него это был первый раз. Настоящий, особенный, тот, который он запомнит навсегда. Он думал, что мы вместе открываем что-то новое. Что я доверилась ему, как никому.

А я просто получала своё. Снова. И это было кайфово.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я тебя тоже, — ответила я.

И в этот раз не соврала.

***

В пятницу утром я зашла в школу, и первое, что увидела — Лена, стоящая у входа с нетерпеливым видом. Она буквально набросилась на меня, схватила за руку и потащила в коридор к нашему подоконнику.

— Ну? — выпалила она, едва мы уселись. — Рассказывай! Я всю ночь не спала, ждала подробностей. Как прошло? Сработало? Он понял? Ты в порядке?

Я улыбнулась и почувствовала, как тепло разливается в груди. Хорошо, когда есть подруга, которой можно всё рассказать. Которой можно показать всё — даже самое сокровенное, даже то, о чём другие и не узнают никогда. С которой можно быть собой — настоящей, без масок, без вранья.

— Всё путём, Лен. Сработало. И даже лучше, чем мы думали.Я засмеялась, забралась на подоконник, болтая ногами. Вчерашний вечер всё ещё тёплым комочком сидел где-то в животе.

— Сработало, Лен. Катькин метод — просто бомба.

— Да ну? — глаза у неё загорелись, она даже сигарету забыла зажечь: — Давай, колись! Всё по порядку!

Я откинулась на подоконник, глядя в потолок, и начала рассказывать. Про то, как Саша пришёл с этими дурацкими розовыми тюльпанами и сиял как начищенный самовар. Про то, как мы целовались в коридоре, раздевали друг друга дрожащими руками. Про то, как я делала ему минет, а в голове крутилось только одно — "сейчас или никогда".

— А спринцовка? — перебила Лена: — Сработала?

— Лучше не придумаешь. Я ещё вчера приготовила, поставила на полку в ванной. Зашла, брызнула — и назад. Руки тряслись так, что я чуть не уронила всё на пол. Но успела.

Лена довольно кивнула: — И что дальше?

— А дальше — миссионерская поза, — усмехнулась я: - Он навис сверху, раздвинул мне ноги... Я сжалась, изобразила испуг. Он спрашивает: "Готова?" Я киваю, глаза делаю вот такие. — я показала, вытаращив глаз: — Он надавил, я как заору! Не больно, но от страха само вырвалось.

— А он?

— Замер, испугался: "Больно?" Я говорю: "Немного, терпимо, давай дальше". И он поехал. Пятнадцать секунд, Лен. Может, двадцать. Кончил — и успел выйти, на живот мне.

Лена слушала, приоткрыв рот, забыв про сигарету.

— И розовое?

— А ты думала. На простыне — розовое пятно, на его члене — розовые разводы, на моём животе — его сперма и вокруг неё розовая кайма. Как акварель, честно слово. Он посмотрел на это, на меня, и выдал: "С ума сойти".

— Охренеть, — выдохнула Лена: — Катька будет в шоке, когда узнает, как её метод работает.

Я рассмеялась.

— Это ещё не всё. Потом мы в ванну пошли. Вместе. Я масло лаванды капнула... Сидели, обнимались, целовались... А потом у него снова встал.

— Да ну? — Лена подалась вперёд, глаза загорелись.

— Я развернулась к нему спиной, села сверху, лицом. Вода тёплая, он внутри, его руки на моих бёдрах... Это было так... по-другому. Не как с нашими самцами. Там дико, животно, на разрыв. А тут — мягко, нежно, как будто домой вернулась.

Лена задумчиво затянулась, выпустила дым в окно.

— И как, понравилось?

— Очень, — честно ответила я: — А знаешь, я ведь его на анал подбила.

Лена аж закашлялась, дым в лёгкие попал не туда. Откашлялась, уставилась на меня круглыми глазами.

— Чего-чего? Ты серьёзно?

— Ага. Ну, мы в ванне сидели, и я ему сказала, что там, во влагалище, ещё больно после первого раза. Что всё ноет. А сама сижу и думаю: а почему бы и нет? В воде же легче, расслабленнее.

Лена слушала, открыв рот, забыв про сигарету.

— И чё он?

— Офигел сначала. Глаза такие огромные стали, спрашивает: «Ты хочешь... туда?» А я такая: «Ну да, если ты хочешь. Говорят, это тоже приятно. И в воде проще». Он минут пять переваривал, я аж испугалась, что передумает.

— И что? — Лена подалась вперёд.

— Ну да. Скромник наш расхрабрился. Видимо, лаванда так подействовала.

Лена расхохоталась в голос, чуть с подоконника не упала.

— Настька, ты моя девочка! Я просто в шоке. И как, нормально всё прошло?

— Лучше некуда, — улыбнулась я. — Мне очень понравилось. По-настоящему. С ним. Он такой нежный был, аккуратный... Я даже кончила. Впервые от его члена. Представляешь?

— Нифига себе, — выдохнула Лена, вытирая слёзы. — Ты просто королева. Я тобой горжусь.

— И знаешь, — добавила я, — я вчера поняла... Это же разные вещи. С ними — кайф, драйв, свобода. С ним — тепло, уют, любовь. И мне нужно и то, и другое. Я не могу выбрать.

Лена затушила сигарету, посмотрела на меня серьёзно.

— А никто и не заставляет, подруга. Живём один раз. Бери всё.

— Ну а в субботу как? — она улыбнулась, глядя на меня с хитрым прищуром: — Вчера Женя звонил, спрашивал, когда наша девочка придёт. Говорит, у них там идейки новые появились. Интересненькие такие.

— Какие идеи? — насторожилась я.

— Не скажу, — подмигнула она: — Сюрприз. Но тебе должно понравиться. Они прямо горели, когда рассказывали. Так что готовься.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри снова закипает предвкушение.

— Да, конечно. Приду!

Она ушла, цокая каблуками по пустому коридору, а я осталась сидеть на подоконнике, глядя в окно на серое школьное небо.

Два мира. Саша — моя первая любовь, с его нежностью, ванной и лавандой. И они — с их дикими идеями, новыми темами и обещаниями сюрпризов.

И я между ними. И мне это нравилось.

Эпилог

Я сидела на том же подоконнике в опустевшем школьном коридоре, где когда-то начинались все мои тайны. За окном серое небо, ветер гоняет прошлогодние листья по асфальту. В руке догорает сигарета — я научилась курить, сама не заметив как.

Три месяца. Всего три месяца прошло с той первой субботы, а казалось — целая жизнь. Маленькая, черноволосая девчонка, которая боялась раздеться при парне, осталась где-то там, в прошлом. Теперь здесь была я — та, кто знает вкус троих мужчин сразу, кто умеет врать с невинным лицом и получать от этого удовольствие, кто носит в себе две такие разные любви.

Саша... Моя первая любовь. Шесть лет нежности, доверия, лавандовых ванн. Он так и не узнал правды. И никогда не узнает. Для него я осталась той самой Настей, которая доверила ему свой первый раз, которая плакала от счастья, которая любит его больше жизни. И я действительно любила. Люблю. Но любовь бывает разной.

А они... Паша, Женя, Макс. Три имени, три тела, три вкуса. С ними я узнала, что такое свобода. Что такое хотеть и брать, не оглядываясь. Что такое быть центром безумного, животного, прекрасного действа. Жанна, Лена — две девчонки, ставшие мне ближе, чем сёстры. Мы прошли через такое, о чём не расскажешь никому.

Два мира. Две жизни. Две Насти.

И я между ними. И мне не нужно выбирать.

Я затушила сигарету, спрыгнула с подоконника и пошла к выходу. Там, за школьным забором, ждала новая жизнь. Университет, взрослые решения, новые встречи.

А в кармане лежал телефон с двумя непрочитанными сообщениями. От Саши: «Люблю. До вечера». От Лены: «В субботу ждём. Макс передаёт привет».

Я улыбнулась. И в этой улыбке было всё — прошлое, настоящее, будущее. И ни капли сожалений.

Конец

Александр Пронин

2026