ГЛАВА 6: РУКА НА ГРАНИ

Сон Тани был беспокойным, обрывистым. Ей снилось, что она тонет в тёплом, густом сиропе, который обволакивает, проникает под одежду, касается кожи. Ей было тяжело дышать, но это не было неприятно. Это было сладкое, удушающее бремя.

Она проснулась от этого чувства. Не сразу. Сознание возвращалось обрывками. Сначала — холодный утренний воздух на лице. Потом — тяжёлое, тёплое одеяло. Потом — тепло за спиной. Большое, твёрдое тело, прижатое к ней всей своей длиной. И... рука.

Рука лежала у неё на груди. Ладонь была широкой, горячей, грубоватой. И пальцы слегка растопырены, и мизинец лежал как раз под изгибом её левой груди, касаясь ребра. А сама ладонь... ладонь полностью накрывала её правую грудь. Плотно. Утверждающе по "свойски что ли".

Таня замерла, не открывая глаз. Она попыталась отдышаться, но дыхание сбивалось. Она чувствовала каждую линию на его ладони, каждую выпуклость сустава. Чувствовала, как её собственная кожа под этим прикосновением становится горячей, будто обожжённой. Чувствовала, как её сосок, твёрдый и чувствительный даже во сне, упирается точно в центр его ладони.

Она лежала на спине. Дэн лежал на боку, прильнув к ней, его лицо было спрятано в её волосах, а дыхание было ровным и глубоким. Во сне он казался почти невинным. Почти.

Но его рука говорила об обратном. Она лежала не как случайность. Она лежала как собственник. И во сне он, кажется, сжал её грудь чуть сильнее, и его большой палец непроизвольно провёл по её соску.

По её телу пробежала судорога. Из её горла вырвался тихий, сдавленный звук. Она открыла глаза и уставилась в потолок, окрашенный в серый цвет. Что она должна делать? Оттолкнуть его? Разбудить? Устроить сцену?

Но её тело... её тело реагировало на это прикосновение с предательской готовностью. Между ног стала нарастать знакомая, влажная теплота. Грудь под его ладонью налилась, стала ещё тяжелее и чувствительнее. Она ненавидела себя за эту физиологическую измену. Но не могла остановить.

Она медленно, стараясь не шелохнуться, повернула голову и посмотрела на него. Его лицо было расслабленным, губы слегка приоткрыты. Он выглядел... моложе. Без своей обычной наглой ухмылки. Но даже во сне в его чертах читалась сила, воля. Та самая воля, что методично стирала её границы.

Она лежала, наверное, пять минут, а может, и десять. Время потеряло смысл. В комнате было тихо, только их дыхание и далёкий крик вороны за окном.

И вдруг его пальцы снова пошевелились. Во сне. Они нежно сжали её грудь, помассировали, и его большой палец снова надавил на сосок, сделал медленный, чувственный круг.

Таня зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не застонать. Это было невыносимо. Это было слишком. Она не могла больше это терпеть. Собрав всю свою волю, она подняла руку и накрыла его ладонь своей. Не чтобы оттолкнуть. Просто... коснулась. Её тонкие, холодные пальцы легли поверх его широких, тёплых костяшек.

И в этот момент Дэн открыл глаза.

Он не вздрогнул. Не отдернул руку. Он просто открыл глаза и посмотрел прямо на неё. Его взгляд был мутным от сна, но очень скоро в нём появилось понимание. А затем — тёмное, глубокое удовлетворение.

Они смотрели друг на друга в сером утреннем свете. Его рука всё так же лежала на её голой груди. Её рука лежала поверх его. Они были связаны этим порочным, молчаливым контактом.

— Доброе утро — наконец сказал он, и его голос был хриплым от сна. Он не шевелился.

— Убери руку — прошептала она, но в её голосе не было силы. Была лишь констатация факта, которая, как она уже знала, была бессильна.

— А если мне тут удобно? — он едва заметно пошевелил пальцами, и она почувствовала, как её сосок скользит под его кожей. — Тебе же не холодно?

— Дэн... — её голос сорвался. — Это неправильно.

— Что неправильно? — он приподнялся на локте, его лицо оказалось прямо над её. Его рука так и не ушла с её груди. — Ты проснулась, а моя рука на тебе. Это факт. Ты могла её убрать. Но не убрала. Почему?

Она не знала, что ответить. Потому что это была правда. Она лежала и позволяла. Сначала из оцепенения, потом из... любопытства? Из той странной, щекочущей нервы слабости, что разливалась по её телу от его прикосновения.

— Я... я не проснулась сразу — солгала она, отводя глаза.

— Врёшь — он сказал это мягко, почти ласково. — Ты проснулась и решила, что тебе это нравится. И ты права. Это должно тебе нравиться.

Он наклонился и поцеловал её в уголок рта. Быстро, почти нежно. Потом его губы скользнули по её щеке к уху.

— Твоя грудь создана для таких рук — прошептал он, и его пальцы снова начали двигаться. Теперь уже сознательно. Он массировал её грудь, сжимал, перекатывал тяжёлую, упругую плоть в своей ладони соприкасался с сосочками и снова мял ее как любимую игрушку. Его большой палец снова и снова возвращался к соску, надавливая, пощипывая. — Она совершенна. И теперь она помнит моё прикосновение. Будешь лежать с мужем, а твоя кожа и твои сиськи будут вспоминать мою ладонь.

Её глаза наполнились слезами от унижения и от того странного, извращённого возбуждения, что поднималось в ней волной. Она не могла больше это выносить. Она с силой оттолкнула его руку, откатилась к краю кровати и встала, накидывая халат. Её грудь под тонкой тканью пижамы тяжело колыхалась, соски отчётливо выпирали.

— Больше никогда! — выдохнула она, но звучало это как заклинание для самой себя, а не как угроза ему.

Дэн лёг на спину, закинув руки за голову, и смотрел на её смущённую, разгорячённую фигуру с довольной улыбкой.

— Как скажешь, невеста. Но холода ещё будут. И тётя Маша будет слушать нас. Так что... готовься.

За завтраком напряжение висело в воздухе, густое, как туман за окнами. Антоха пришёл на кухню с тёмными кругами под глазами. Он сел рядом с Таней, но она не посмотрела на него. Она уставилась в свою тарелку с овсянкой, которую снова не могла есть.

— Ты как, Тань? Хорошо спала? — спросил он, пытаясь взять её руку. Она инстинктивно отдернула её.

— Нормально — буркнула она.

— А я... я почти не спал, — признался Антоха, бросая тяжёлый взгляд на Дэна, который беззаботно намазывал масло на хлеб. — Стены тут, знаешь ли, вроде из камня, но тонкие, все бегало шуршало. Всё слышно.

Тётя Катя, сидевшая напротив, изящно подняла бровь.

— О, молодость. Какие страсти. У нас с Виктором, было также — она сладко вздохнула, положив руку на руку мужа. Тот не отреагировал, продолжая изучать этикетку на бутылке минералки.

Анфиса и Кирилл переглянулись и смущённо заулыбались. Казалось, они единственные во всём этом цирке испытывали настоящие, пусть и наивные, чувства.

Тётя Маша вошла бесшумно, как призрак. Она села во главе стола и начала завтрак, не проронив ни слова. Но её глаза, холодные и всевидящие, скользили по каждому. Она заметила, как Таня избегает прикосновений мужа. Как Антоха нервно теребит ложку. Как Дэн ведёт себя с показной, почти вызывающей расслабленностью.

— После завтрака — произнесла она, нарушая тишину, — каждая пара займётся своим заданием и делами. Денис и Татьяна — расчистка дорожек от первого снега у главного входа. Она кивнула Антохе — поможешь мне с инвентаризацией в кладовой. Остальные — по расписанию на кухне.

Антоха нахмурился.

— А почему я с вами? Я могу помочь...

— Ваша помощь требуется мне — отрезала тётя Мария, не оставляя места для возражений. — Молодые пусть проводят время вместе. Это полезно для... сплочения.

По её тону было ясно, что это не просьба, а приказ. Она разлучала мужа с женой, оставляя Таню наедине с Дэном.

Расчистка снега оказалась каторгой. Снег был мокрым, тяжёлым, его намело за ночь прилично. Дэн работал лопатой энергично, с какой-то животной силой. Таня пыталась помогать метлой, но её мысли были далеко. Она чувствовала на себе его взгляд каждый раз, когда наклонялась. Чувствовала, как её тело, разбуженное утром его рукой, всё ещё находится в странном, взведённом состоянии.

— Не устала? — спросил он, подойдя так близко, что от него пахло потом и холодным воздухом.

— Нет

— Лжёшь — Он взял её за руку в толстой варежке. — Ты дрожишь. От холода или от чего-то ещё?

Она попыталась вырвать руку, но он не отпускал.

— Оставь меня, Дэн. При тёте Маше мы уже поработали на утренний спектакль. Сейчас перерыв.

— Какой перерыв? — он наклонился к её лицу. Его дыхание стелилось белым паром. — Ты думаешь, это спектакль? Для кого? Для тёти? Для мужа? Или для себя самой? Чтобы оправдать то, что тебе нравится, когда я тебя трогаю?

— Мне не нравится! — вырвалось у неё, но звучало это фальшиво даже в её собственных ушах.

— Тогда почему твой сосок был твёрдым, как гвоздь у меня в ладони? Почему ты не кричала? Почему не разбудила меня пинком?

Она не нашла, что ответить. Она просто стояла, глядя на него, и её губы дрожали — от холода, ярости и бессилия.

В этот момент из-за угла дома вышел Саша, сын тёти Маши. Он шёл, засунув руки в карманы старого пуховика, и что-то бормотал себе под нос, уставившись в землю. Увидев их, он резко остановился, смутился и покраснел так, что это было заметно даже на морозе.

— Извините... я... мама послала проверить, как работа идёт — пробормотал он, не поднимая глаз. Его взгляд упал на их соединённые руки, и он покраснел ещё сильнее.

Дэн медленно отпустил руку Тани.

— Всё в порядке, Саш. Работаем. Держимся за руки, чтобы не упасть на льду. Правильно же, Таня?

Таня молча кивнула, опустив голову. Саша что-то невнятно пробормотал и, пятясь, скрылся за углом. Но в последний момент, прежде чем исчезнуть, он бросил на Таню быстрый, жадный взгляд. Не наглый, как у Дэна. А восхищённый, почти благоговейный. И в этом было что-то ещё более жуткое.

— Видишь? — тихо сказал Дэн, когда Саша ушёл. — Ты всех сводишь с ума. Даже этого ботаника. Представляешь, каково мне? Я должен каждый день быть рядом с тобой, притворяться, что мне всё равно... когда ты знаешь, что это не так.

Он снова взял её за руку, но на этот раз не за варежку. Он стянул её и взял за голые пальцы. Они были ледяными. Он поднёс её руку к своим губам и подышал на неё, согревая. Его губы почти касались её кожи.

— Я согрею тебя, Таня — прошептал он. — Не там, на улице. А внутри. Там, где у тебя сейчас холодно и страшно. Я заменю этот холод на... на что-то другое.

Она вырвала руку, но было уже поздно. Его слова, прикосновение, этот поцелуй её пальцев — всё это работало, как яд медленного действия. Она чувствовала, как внутри у неё что-то сдаётся, тает, как этот мокрый снег под их ногами.

Весь остаток дня Антоха ходил за ней по пятам, как настороженная собака. Он видел её рассеянность, её нежелание говорить. Во время обеда, когда Дэн «случайно» коснулся её груди, передавая хлеб, Антоха не выдержал.

— Ты чего, Дэн, совсем уже? — бросил он сквозь зубы, когда тётя Маша вышла из столовой. — Хватит её трогать каждую минуту. Я не слепой.

— А я что делаю? — Дэн развёл руками с невинным видом. — Я же просто играю любящего жениха. Это же ради денег, Антон. Ради твоей студии. Ты же сам просил быть убедительным.

— Убедительным — не значит лапать её при каждом удобном случае! — голос Антохи дрожал от сдерживаемой ярости. — Таня, скажи ему сама!

Таня подняла на него глаза. В её взгляде была усталость и что-то вроде жалости.

— Антон... он прав. Это... представление. Надо же как-то...

— Какое представление? — перебил её Антоха. — Вы вчера ночью... я всё слышал! Это было слишком... реалистично.

— Так и должно было быть, — спокойно сказал Дэн. — Тётя Маша слушала. Мы это знали. Мы сделали то, что нужно. Ты же не хочешь провалить всё из-за своей ревности? Мы же взрослые люди. Контролируем ситуацию.

Антоха сжал кулаки, но промолчал. Деньги. Всегда эти чёртовы деньги. Они были и его мечтой, и его цепями.

Вечером, когда они поднимались в свою комнату, Антоха остановил Дэна в коридоре.

— Сегодня я хочу поговорить с Таней наедине. Хотя бы полчаса.

— Конечно, друг — легко согласился Дэн. — Я схожу вниз, проверю, не забыли ли мы лопаты на улице. У вас есть полчаса.

Но он не пошёл вниз. Он прошёл в комнату в мезонине, которая, как он выяснил, имела любопытную акустику. Если прижаться ухом к вентиляционной решётке в углу, можно было услышать отголоски разговора в их комнате на втором этаже. Не всё, но достаточно.

Он прислушался.

Сначала голос Антохи, сдавленный, взволнованный: «...Тань, я не могу так больше. Этот клоун... он пользуется ситуацией. Я вижу, как он на тебя смотрит. А ты... ты стала какой-то другой».

Потом её голос, тихий, усталый: «Антон, ничего не происходит. Я просто устала. Здесь жутко. И эта тётя...»

— А что было сегодня утром? Почему ты от меня отстраняешься?

— Я не отстраняюсь. Мне просто... тяжело играть эту роль постоянно. Иногда нужно побыть одной.

— Разве ты одна? Вы же... вы в одной комнате! Он что, действительно спит на полу?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— Таня?

— ...Да и на полу, но на полу холодно. Я ему позволила спать с краю, он же твой друг, спал рядом одетый. Но это ничего не значит! Мы просто спим. Каждый на своём краю.

Тишина. Потом голос Антохи, полный боли и неверия: «В одной кровати? Ты спишь с ним в одной кровати? И ты говоришь, что это ничего не значит?»

— А что мне делать? Замёрзнуть? Заболеть? И сорвать всё? Ты же сам говорил ради денег можно потерпеть!

Её голос звучал почти истерично. В нём была правда — и самооправдание. Дэн улыбнулся в темноте комнаты. Она защищала их тайну. Даже перед мужем. Она уже втянулась в игру.

— Потерпеть — это одно, Таня. А спать с другим мужиком в одной кровати — это другое! Я тебе не верю! Что-то происходит! Я это чувствую!

— Ничего не происходит! — её голос сорвался на крик. — Хочешь, я поклянусь? Хочешь? Да пошло оно всё, Антон! Ты сам загнал меня в эту ситуацию! Сам! А теперь ревнуешь! Может, хватит? Может, заберём свои вещи и уедем? Откажемся от этих денег? Готов?»

Гробовая тишина в ответ. Дэн представлял себе лицо Антохи — бледное, искажённое внутренней борьбой. Мечта о студии против чести жены. Деньги против любви.

И Антоха сделал свой выбор. Его голос прозвучал тихо, сломлено:

«Ладно... ладно, прости. Ты права. Я... я просто сойду с ума от всего этого. Продержись, ладно? Ещё немного. Ради нас. Ради будущего».

Дэн отошёл от решётки. Ему было всё ясно. Антоха сломлен. Он выберет деньги. Он позволит всему продолжаться, потому что не сможет отказаться от мечты. Он будет мучиться, ревновать, но не остановит это. И это было даже лучше, чем если бы он был в неведении. Его страдания добавляли пикантности.

Когда Дэн вернулся в их комнату, Антоха уже ушёл. Таня сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно на падающие снежинки. Её лицо было мокрым от слёз.

— Что, поругались? — спросил Дэн, скидывая куртку.

— Не твоё дело.

— Моё — он сел рядом с ней. Она не отодвинулась. — Потому что всё, что касается тебя, теперь — моё дело. Ты же поняла это утром, да? Когда проснулась с моей рукой на своей груди.

Она не ответила. Она просто сидела и смотрела в окно, а слёзы медленно текли по её щекам. Но это были не слёзы протеста. Это были слёзы капитуляции. Осознания того, в какую ловушку она попала. И того, что часть её... не хочет из неё выбираться.

Дэн обнял её за плечи. Она не сопротивлялась. Она позволила ему притянуть себя к его груди, гладить её волосы.

— Всё будет хорошо — прошептал он, целуя её в макушку. — Скоро всё закончится. И ты будешь свободна. А пока... просто доверься мне.

И она, преданная мужем, запутавшаяся в собственных чувствах, позволила ему держать себя. Позволила, потому что больше не было сил бороться. Потому что его тепло, сила и наглая уверенность были единственной опорой в этом холодном, враждебном доме.

А в своей комнате на первом этаже Саша, сын тёти Маши, лихорадочно что-то строчил в своём потрёпанном блокноте. Он писал стихи. Стихи о рыжеволосой богине с зелёными глазами, которая появилась в их доме и принесла с собой ветер безумия. Он писал о её груди, губах, печали. Он ничего не сделает. Он только будет наблюдать, мечтать и записывать. Он был тихим хронистом их общего падения. Тёмной лошадкой, чьи мысли были гораздо опаснее, чем он сам.

Ночь снова сгущалась над особняком. И в комнате на втором этаже двое людей ложились в одну кровать, уже не как актёры, а как сообщники по несчастью и страсти.

ГЛАВА 7: КОГДА КОТА И НЕ БЫЛО

Антона вызвали в город по работе. Он уезжал на рассвете. Его старый седан, покорно простоявший неделю у входа, фыркнул выхлопом чёрного дыма, будто нехотя просыпаясь. Он стоял на крыльце, сумка через плечо, и смотрел на Таню, которая вышла проводить его в одном халате, накинутом на пижаму.

— Два дня, Тань, максимум — говорил он, поправляя воротник. Глаза у него были запавшие, не выспавшиеся. — Улажу дела с этим контрактом — и сразу назад. Ты... ты держись тут.

Он обнял её, прижал к себе. Таня стояла в его объятиях, не обнимая в ответ, её руки висели по швам. Она чувствовала, как бьётся его сердце — тревожно часто. И запах его — знакомый, простой, домашний. Запах её мужа. Тот самый запах, который раньше успокаивал, а теперь вызывал лишь щемящее чувство вины.

— Всё будет хорошо — сказала она механически, глядя куда-то мимо его плеча, туда, где на втором этаже в их окне стояла тёмная фигура Дэна, наблюдающая за сценой прощания.

— Ты мне будешь звонить, да? — Антоха отстранился, взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Каждый вечер. Рассказывать, как дела.

— Буду — кивнула она.

— И... с Дэном... — он запнулся, проглотил ком в горле. — Ты же понимаешь. Будь осторожна. Он... он всё-таки мужик. А ты... ты красивая.

В этих словах было всё: и предупреждение, и страх, и признание собственного бессилия. Он уезжал, оставляя её наедине с волком, и мог лишь слабо попросить её быть осторожной.

— Я всё понимаю, Антон — сказала она, и её голос прозвучал удивительно твёрдо. — Не переживай. Это всего лишь игра. Игра ради денег. Ради нас.

Она сказала это, чтобы успокоить его. Но произнеся эти слова, она поняла, что говорит и для себя. Напоминает себе.

Он ещё раз обнял её, поцеловал в лоб, сел в машину и уехал, не оглядываясь. Машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь тишину и следы шин на подтаявшем снегу.

Таня стояла на крыльце, пока холод не начал пробираться сквозь тонкий халат. Она ощутила на себе чей-то взгляд. Подняла глаза. Дэн всё так же стоял у окна, неподвижный, как хищник, высматривающий добычу. Он поднял руку и поманил её пальцем. Медленно.

Она развернулась и вошла в дом, не поднимая на него глаз. Но в груди у неё что-то ёкнуло — тревожно и одновременно сладко.

День без Антохи прошёл в странной, звенящей пустоте. Тётя Маша дала им задание разобрать старые журналы в библиотеке. Они сидели на полу, в облаках пыли, и Дэн вёл себя... почти прилично. Он не прикасался к ней. Не говорил похабностей. Он просто работал, изредка перекидываясь какими-то нейтральными замечаниями. И это было хуже любых приставаний. Это ожидание. Это знание, что он просто выжидает, копит силы, даёт ей расслабиться, чтобы потом ударить точнее.

Он наблюдал за ней. Видел, как она нервно теребит страницы, как её взгляд всё время ускользает, как она вздрагивает от каждого скрипа половиц. Она была как струна, натянутая до предела.

В полдень он налил ей чаю из термоса. Их пальцы соприкоснулись, когда она брала кружку. Она отдернула руку, словно обожглась. Он усмехнулся.

— Чего боишься? Антона нет. Можешь расслабиться.

— Я не боюсь — солгала она.

— Врёшь. Но это хорошо. Страх — это афродизиак. Самый сильный.

Он произнёс это спокойно, как констатацию факта, и продолжил разбирать пачку журналов «Огонёк» за 1973 год. Его спокойствие сводило её с ума.

Вечером, во время ужина, зазвонил её телефон. Антон. Первый звонок.

Она вышла в коридор, подальше от стола, где тётя Маша ела суп, не отрывая от неё своего ледяного взгляда.

— Привет.

— Тань, как ты? — его голос в трубке звучал напряжённо, натянуто. На фоне слышался гул городского трафика. — Что делаете?

— Ничего особенного. Ужинаем. Разбирали журналы.

— А Дэн? Он где?

— За столом. Рядом.

— Он... он ничего? Не лезет?

— Нет, Антон, всё нормально. Всё как обычно.

Она говорила ровным, монотонным голосом, глядя в стену. И в этот момент из столовой вышел Дэн. Он прошёл мимо, направляясь, видимо, в туалет. Проходя, он провёл рукой по её спине, от шеи до поясницы. Медленно. Заигрывая. Она вздрогнула всем телом и зажала трубку, чтобы не вырвался стон.

— Тань? Ты что?

— Ничего... споткнулась. Темно в коридоре.

— Будь осторожней. Ладно, я позже позвоню. Люблю тебя.

— И я тебя.

Она бросила трубку, будто это была раскалённая монета. Дэн уже возвращался обратно. Он остановился перед ней, преградив путь.

— Что сказала любимому мужу? — спросил он тихо.

— Отстань.

— Ты соврала. Сказала, что всё нормально. А ведь моя рука только что была у тебя на спине. И тебе это понравилось. Я почувствовал, как ты прогнулась.

Она попыталась пройти, но он не отодвинулся. Его тело преграждало коридор, как стена.

— Пропусти меня.

— Скажи «пожалуйста».

— Дэн...

— Скажи.

Она сжала зубы.

— Пожалуйста.

— Вот видишь, — он улыбнулся, оскалив ровные белые зубы. — Уже лучше. Но «пожалуйста» нужно говорить не так. С мольбой в голосе. Этому я научу тебя позже.

Он пропустил её, и она прошла, чувствуя, как ноги стали ватными, а сердце колотилось где-то в горле.

Звонки Антохи продолжались часто, почти каждый час. Он звонил в семь, в восемь, в девять. Каждый раз одни и те же вопросы: «Что делаете? Всё в порядке? Дэн рядом? Он себя нормально ведёт?» Его параноидальная забота становилась удушающей. И с каждым звонком Таня врала всё искуснее, её голос становился всё ровнее, а внутри всё холоднее. Она превращалась в актрису, играющую роль верной жены по телефону, пока в реальности её тело помнило прикосновение чужой руки на спине.

В десять вечера, когда они уже были в своей комнате, телефон завибрировал снова. Антоха. Последний звонок на ночь.

Таня сидела на кровати, Дэн лежал рядом, читая какую-то старую книгу, найденную в библиотеке. Он не смотрел на Таню, но всё его внимание было сосредоточено на ней.

— Алло?

— Тань, ты уже в постели? — голос Антохи звучал устало, но беспокойство в нём не утихало.

— Да, ложусь.

— А Дэн?

— Он... уже спит — она посмотрела на Дэна. Он отложил книгу и смотрел на неё, и в его глазах горели тихие, тёмные огоньки. Он медленно покачал головой.

Нет, не сплю.

— На полу? — спросил Антоха.

Таня закрыла глаза. «Игра ради денег. Ради нас».

— Да... на полу. Конечно.

Дэн беззвучно рассмеялся. Он приподнялся и подполз к ней. Его лицо оказалось в сантиметре от её лица. Его губы сложились в беззвучное: «Ври дальше».

— Ты уверена, что с ним всё нормально? — настаивал Антон. — Может, мне вернуться завтра утром? Дела могу и позже...

— Не надо — быстро сказала Таня, чувствуя, как Дэн кладёт свою ладонь ей на колено поверх одеяла. Его пальцы начали медленно водить по её коленной чашечке, потом выше, по бедру. — Всё хорошо. Не переживай. Высыпайся.

Рука Дэна под одеялом нащупала подол её ночной рубашки и скользнула под него. Его пальцы коснулись голой кожи её бедра. Она ахнула, но успела прикрыть рот ладонью.

— Тань? Что такое?

— Ничего... мышь, кажется, пробежала. Испугалась.

Дэн усмехнулся. Его рука медленно скользила по внутренней стороне бедра, неумолимо поднимаясь выше. Его пальцы были тёплыми, шершавыми. Они оставляли на её коже следы, будто ожоги.

— Фу, противно — выдавила она в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ладно, Антон, я устала. Спокойной ночи.

— Спокойной, любимая. Я завтра позвоню утром.

Она бросила телефон на тумбочку, как только он положил трубку. Дэн не убирал руку. Его пальцы были уже совсем близко к тому месту, где сходились её ноги, где тонкое хлопковое бельё уже стало влажным от её предательского возбуждения.

— Мышь? — тихо прошипел он, его губы коснулись её уха. — Я тебе покажу мышь.

И в этот момент снизу, из гостиной, донёсся голос тёти Маши. Она говорила с Сашей, но намеренно повышала голос, чтобы было слышно наверху:

«...поздно. Всем пора спать. Надеюсь, наверху тоже понимают, что шуметь после десяти — неприлично».

Это был сигнал. Напоминание: за вами следят. Оценивают.

Дэн замер. Его пальцы остановились в сантиметре от самой запретной зоны. Он вынул руку из-под её рубашки, вздохнул.

— Работа зовёт, невеста — сказал он, и в его голосе снова появились театральные нотки. — Тётя хочет спектакля. Давай не будем её разочаровывать.

Он лёг на спину и громко, преувеличенно зевнул.

— Ох, Танюш, а давай-ка перед сном... — он начал говорить громко, для стен.

Таня поняла. Он снова включал режим «влюблённой пары» для подслушивающей тёти. Но на этот раз всё было иначе. Антона не было. Не было мужа, который слышал бы это. Были только они и давящая тишина дома, в которой каждый звук отдавался втрое громче.

— Что «давай»? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал естественно, но он срывался на фальцет.

— Давай я тебя... немного помассирую, устала же за день, —сказал Дэн громко и повернулся к ней. В темноте его глаза блестели, как у хищника.

Он накрыл её своим телом, но не всей тяжестью. Он упёрся руками в подушки по бокам от её головы. Его лицо было над её лицом. И он начал двигать бёдрами, создавая тот самый, знакомый уже звук трения тел о простыни. Скрип пружин. Шорох ткани.

— Ах... вот так... — застонал он, но этот стон был не громким, а сдавленным, чувственным, как будто он действительно получает удовольствие.

Таня лежала под ним, парализованная. Его тело было так близко. От него пахло кожей, мылом и чем-то чисто мужским, животным. Его дыхание было горячим на её лице.

— Стони — приказал он ей на ухо шёпотом, продолжая двигать бёдрами. — Сейчас. Для тёти.

И его рука снова скользнула под её рубашку. На этот раз не к бедру. Прямо к груди. Его ладонь накрыла её левую грудь, сжала её, и его большой палец начал тереть сосок через тонкую ткань бюстгальтера.

Она вскрикнула. Настоящим, неконтролируемым криком, который тут же превратился в сдавленный, хриплый стон, когда она закусила губу. Это был не спектакль. Это была реакция её тела на его прикосновение. На ту смесь унижения, страха и дикого, запретного возбуждения, что захлёстывала её.

— Да... вот так... — подыгрывал он ей громко, а сам в это время склонился к её груди и, оттянув край рубашки и бюстгальтера, взял её сосок в рот.

Она замерла, её глаза широко раскрылись в темноте. Его губы были горячими, влажными. Его язык обвил её сосок, покусывал, втягивал. Боль, щекотка, невыносимое удовольствие — всё смешалось. Она не могла сдержать стоны. Они лились из её горла сами, низкие, гортанные, совершенно настоящие.

Дэн, не отрываясь от её груди, одной рукой продолжал создавать звуки секса, а другой опустился между её ног. Его ладонь легла на её лобок, надавила. Даже через одеяло и пижамные штаны она почувствовала давление, и её бёдра сами собой приподнялись навстречу.

— Ты вся горишь — прошептал он, отпустив её сосок. Его лицо снова оказалось над её. — И вся мокрая. Я чувствую.

Он был прав. Она была мокрой насквозь. Её тело, преданное разумом, полностью сдалось на его милость. Она лежала и позволяла ему имитировать секс, в то время как на самом деле он доводил её до настоящего, животного возбуждения своими прикосновениями.

Вдруг её телефон на тумбочке снова завибрировал. СМС. Она, в полубреду, потянулась к нему. Дэн не мешал. Он продолжал двигаться над ней, его член, твёрдый и огромный, давил ей на бедро через ткань его боксёров и её пижамы.

Она прочитала сообщение. От Антохи. Текст был коротким, написанным, видимо, в порыве ревности и тоски:

«Тань, я тут один в гостиничном номере. Скучаю. Вы там... не показываете театр свой?. Ничего не говорила тетя? я уже просто схожу с ума»

Ирония была чудовищной. Он скучал по ней. Беспокоился. И в этот самый момент его лучший друг сосал грудь его жены, а она, зажмурившись, подавляла крики наслаждения.

Дэн увидел её лицо, озарённое светом экрана. Он выхватил телефон у неё из рук, прочитал СМС и тихо рассмеялся.

— Ответь ему — сказал он, суя телефон ей обратно в руку. — Успокой. Скажи, что всё хорошо. Что мы уже спим.

Таня, дрожащими пальцами, начала набирать ответ. А Дэн в это время снова опустил голову к её груди и взял в рот другой сосок, одновременно просунув руку под резинку её пижамных штанов и трусиков. Его пальцы, наконец, коснулись её самой сокровенной, уже набухшей и залитой влагой, киски, которая уже была мокрая минут десять от ласк ее груди.

Она вскрикнула, её пальцы сжались на телефоне.

— Пиши — приказал он шёпотом, а сам начал водить пальцем по её щёлке, медленно, сверху вниз, собирая её соки. — Скажи, что всё хорошо.

Она, задыхаясь, сквозь зубы, набрала и отправила: «Всё хорошо, родной. Уже спим. Ты не сходи с ума. Я тоже скучаю.»

Ложь была горькой на вкус, как яд. Она отправила сообщение любящему мужу в то время, как пальцы другого мужчины играли с её телом, доводя её до безумия.

Дэн, получив то, что хотел, не стал доводить её до оргазма. Он снова остановился на самом краю.Провел пальчиком по ее мокрой киске. Вынул руку, лёг рядом, тяжело дыша.

— Достаточно на сегодня — сказал он, его голос был хриплым от возбуждения. — Тётя, думаю, удовлетворена. А муж — успокоен.

Таня лежала, не двигаясь, вся дрожа, как в лихорадке. Её тело требовало завершения, её разум был в смятении. Она ненавидела его. Ненавидела себя. Но больше всего она ненавидела ту часть себя, которая уже ждала следующей ночи. Следующего прикосновения.

Дэн повернулся к ней спиной, делая вид, что засыпает. Но она знала — он не спит. Он ждёт. Как и она.

А внизу, в гостиной, тётя Маша делала очередную запись в своей тетради:

«Пара Дениса. Ночь вторая. Активность интенсивная, продолжительная. Звуки менее театральные, более... натуральные. Женские стоны особенно убедительны. Есть прогресс. Но нужна проверка на ложь.»

И где-то в городе, в дешёвом гостиничном номере, Антоха смотрел на ответное сообщение жены и не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Но он гнал от себя эти мысли. Доверял другу. Доверял жене. И этот разрыв между доверием и инстинктом разъедал его изнутри, готовя почву для будущего взрыва.

ГЛАВА 8: ИГРЫ И ИСКРЫ

День начался с хлопка дверью. Громкого, злого, с вибрацией по старому каркасу дома. Это хлопнула дверь в комнату Анфисы и Кирилла.

Таня, выходившая из ванной с полотенцем на мокрых волосах, замерла в коридоре. Из-за двери доносились приглушённые, но яростные голоса.

— Ты вообще не понимаешь, что здесь происходит! — это был сдавленный, почти истеричный голос Анфисы. — Мы тут не на пикнике! Нас оценивают! А ты... ты весь день тупишь в телефон!

— А что мне делать? — хрипло парировал Кирилл. — Пыль вытирать, как прислуга? Я не для этого сюда приехал!

— Ты приехал, чтобы мы получили деньги! А для этого надо хотя бы делать вид, что мы пара! Что ты меня любишь! А ты даже взгляда лишнего не кинешь!

Таня потупила взгляд и быстро прошла мимо к своей комнате. Её собственные проблемы казались ей монументальными, но вид чужого, такого же лопнувшего под давлением союза, вызывал странную жалость. И понимание: она не одна здесь сходит с ума.

За завтраком напряжение висело в воздухе плотнее, чем запах жареного лука от пережаренных яиц, которые подала тётя Маша. Анфиса сидела, отвернувшись к окну, её худенькие плечи были напряжены под большим свитером. Кирилл, мрачный и надутый, ковырял вилкой в тарелке. Тётя Катя с мужем Виктором обменивались безразличными, уставшими взглядами. Дэн, как всегда, излучал спокойную, почти животную уверенность. Он отломил кусок хлеба, поймал взгляд Тани и медленно, на её глазах, облизал масло с пальца. Она покраснела и опустила глаза.

Тётя Маша, закончив завтрак, огласила работу на день.

— Сегодня генеральная уборка первого этажа. Анфиса, Татьяна — вы моете пол в гостиной и кабинете. Кирилл, Денис — выносите ковры на снег и выбиваете. Виктор — проверьте, не подтекает ли кран в ванной.

Анфиса громко вздохнула, демонстративно выражая своё недовольство. Кирилл буркнул что-то невнятное. Дэн лишь кивнул.

Уборка превратилась в ад. Анфиса, похоже, решила выместить злость на муже на окружающем мире. Она швыряла ведро, так что мыльная вода расплёскивалась, бросала тряпку и стояла, уставившись в телефон, пока Таня, согнувшись в три погибели, терла старый паркет в кабинете.

— Боже, какая тоска — протянула Анфиса, глядя, как Таня отжимает тряпку. Её взгляд скользнул по фигуре Тани, по её округлым ягодицам, выпирающим из джинсов, когда она наклонялась. — И как ты только с ним уживаешься? С этим... Дэном. Он же такой... дикий. Напрягает, наверное.

Таня пожала плечами, не поднимая головы.

— Всё нормально.

— Да ладно тебе — Анфиса фыркнула. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Как будто хочет съесть. Мой Кирилл даже взглядом так не смотрит. Хотя... — она задумалась, и в её глазах мелькнул лукавый, испорченный огонёк. — Может, это и неплохо. Когда на тебя смотрят, как на кусок мяса. Это хоть честно.

В этот момент в кабинет вошёл Дэн, неся на плече старый тяжёлый ковёр. Он был в майке, несмотря на холод, и мышцы на его руках и плечах играли под кожей от напряжения. Он бросил ковёр в угол и выпрямился, вытирая пот со лба.

— Жарко — бросил он, и его взгляд упал на сестру, а потом на Таню. — Как дела, девочки? Не перетруждаетесь?

— Мы бы не перетруждались, если бы кто-то помогал — язвительно сказала Анфиса, но её глаза недвусмысленно скользили по торсу брата. Было что-то неприличное в этом взгляде — сестринском и одновременно оценивающем. — Ты сильный, мог бы и пол помыть.

Дэн ухмыльнулся.

— Моё дело — тяжёлое. А ваше — красивое. Так и должно быть. — Он подошёл к Тане, которая пыталась сделать вид, что не замечает его. Он наклонился, будто чтобы посмотреть на чистоту пола, и его рука легла ей на поясницу, чуть ниже спины. — Хорошо трёшь. Молодец.

Его прикосновение было коротким, но властным. Таня вздрогнула. Анфиса наблюдала за этой сценой с каким-то жадным интересом.

— Ой, какие мы нежные — протянула она. — Прямо завидую. Мой вот даже за руку не возьмёт при людях.

— Может, ему просто неинтересно — парировал Дэн, не убирая руку. Его взгляд встретился со взглядом сестры. Между ними пробежала странная искра — не родственная, а скорее... соревновательная. — Не всем везёт с такими... ухоженными жёнами.

Он сделал ударение на слове «ухоженными», и его глаза снова вернулись к Тане. Анфиса покраснела от злости, отошла к окну и стала агрессивно тереть уже чистое стекло. Дэн, довольный произведённым эффектом, хлопнул Таню по попе — легко, но однозначно — и вышел из кабинета.

— Видишь? — сказала Анфиса, не оборачиваясь, её голос дрожал. — Он издевается. Над всеми. Ему просто всё равно.

Таня промолчала. Но в глубине души она понимала, что Анфиса не совсем права. Ему было не всё равно. Ему было важно именно это — доминировать, вызывать реакции, сеять смуту. И в этом была его сила и опасность.

Позже, во время перерыва на кухне, разразился ещё один конфликт. Тётя Маша поручила Тане вымыть огромную груду грязной посуды, скопившуюся после всех. Анфиса, раздражённая и уставшая, отказалась помогать.

— Я уже пол мыла! Пусть Катя моет, она же без дела сидит! — закапризничала она, указывая на тётю Катю, которая в это время делала маникюр у окна.

— Анфиса, не спорь — устало сказала тётя Маша.

— А почему я? Почему всегда я? — голос девушки сорвался на визг.

И тут вмешался Дэн. Он вошёл на кухню, услышав шум. Увидев Таню у раковины с грудой тарелок и красную от злости сестру, он нахмурился.

— В чём дело?

— Да вот, принцесса не хочет посуду мыть, — язвительно бросила тётя Катя, не отрываясь от своего ногтя.

— Это не моя очередь! — упёрлась Анфиса.

Дэн подошёл к раковине, взял из рук Тани губку и бросил её в воду.

— Иди отдыхай, — тихо сказал он Тане. Потом повернулся к сестре. Его лицо стало холодным и жёстким. — Анфис, хватит истерик. Таня итак надрывается. Если не хочешь мыть — иди наверх. Но хамить не надо. Ни ей, ни кому-либо ещё. Понятно?

В кухне повисла тишина. Даже тётя Маша подняла бровь. Дэн защищал Таню. Публично. И в его тоне не было игры. Была простая, грубая мужская защита своей... Невесты? Собственности?

Анфиса, сражённая его тоном, что-то пробормотала и, шмыгнув носом, выбежала из кухни. Таня стояла, смотря на широкую спину Дэна, пока он, ворча, начинал мыть тарелки. В её груди что-то ёкнуло — тёплое, незнакомое. Благодарность. Заступничество. В этом аду подозрений, фальши и пошлых игр он встал на её сторону. Просто так. И это было опасно. Потому что заставляло видеть в нём не только манипулятора, но и... человека. Сильного. Способного на защиту.

Вечер был тихим и тяжёлым. Анфиса и Кирилл не вышли к ужину. Тётя Катя и Виктор быстро удалились в свою комнату. Дэн раздобыл где-то бутылку дешёвого красного вина и принёс её в их комнату.

— Выпьем? — предложил он. — За... выживание.

Таня, измученная днём и внутренней борьбой, кивнула. Они сели на кровать, прислонившись к изголовью. Он налил вино в два стакана из-под зубных щёток. Вино было кислым, терпким, но оно согревало.

Первые глотки прошли в молчании. Потом Дэн заговорил. Не похабно, не издеваясь. А как-то... по-другому.

— Знаешь, я в этом доме в последний раз был лет десять назад. После ссоры с отцом. Он тогда сказал, что я — ошибка. Что из меня ничего путного не выйдет. — Он сделал глоток, смотрел в темноту за окном. — И знаешь что? Он, наверное, был прав. Я и правда ничего путного не сделал. Только тратил его деньги, портил его имя. А теперь вот... сижу здесь и пытаюсь эти же деньги заполучить, притворяясь тем, кем не являюсь.

Таня смотрела на его профиль. В полумраке, без обычной наглой улыбки, он выглядел уставшим. Почти уязвимым. Это было ново. И снова — опасно.

— Почему ты такой... злой? — спросила она тихо, неожиданно для себя.

Он повернулся к ней. Его глаза в темноте блестели.

— Злой? Я не злой, Таня. Я просто... не верю в сказки. В любовь, дружбу, честность. Всё это — сказки для слабых. Мир держится на силе, на деньгах и желании. И на умении брать то, что хочешь. Как я хочу тебя.

Он сказал это без прежней похабности. С констатацией. И от этого слова прозвучали ещё откровеннее и страшнее.

— А я... я для тебя что? Ещё один приз? Как эти деньги?

— Нет — он покачал головой. — Ты сложнее. Ты... жена друга. Самое сложное, что я когда-либо хотел. Потому что тебя нельзя просто купить или взять силой. Тебя нужно... завоевать. И заставить захотеть. И это... это интересно.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не просто похоть. Была азартная, тёмная страсть охотника, который уважает свою дичь.

Таня выпила вина. Оно пошло в голову, согрело, притупило острые углы страха и стыда. Она чувствовала себя странно — не жертвой, а... участницей. Соучастницей этой опасной игры.

— А если я не сломаюсь? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, но без прежней дрожи.

— Сломаешься — уверенно сказал он. — Потому что ты уже не та, что приехала сюда. Ты уже изменилась. Ты уже позволяешь мне больше, чем позволила бы тогда. И часть тебя... часть тебя уже хочет, чтобы я пошёл дальше.

Он был прав. И она знала это. Вино и усталость сняли последние барьеры. Она смотрела на его губы. На сильные, немного грубые черты лица. На тело, которое она уже знала так близко.

Он наклонился к ней. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Их губы встретились.

Первый поцелуй был нежным, вопреки всему. Он касался её губ осторожно, почти робко. Потом страсть, сдержанная все эти дни, прорвалась. Его поцелуй стал глубже, жаднее. Его язык вошёл в её рот, и она ответила ему. Её руки сами потянулись к его шее, вцепились в волосы.

Он повалил её на спину, не отрывая губ. Его тело прижалось к её и она почувствовала его твёрдую, мощную эрекцию. Его член буквально пульсировал около ее.Она стонала ему в рот, тихими, прерывистыми звуками, которые были не игрой, а настоящей, дикой потребностью. Его руки скользили под её футболкой, сжимали грудь, и она выгибалась навстречу, желая больше.

Он уже дотянулся до пуговицы её джинсов, уже готов был сорвать их, когда на тумбочке оглушительно зазвонил телефон. Антон.

Звонок был как удар ледяной воды. Таня замерла, её глаза широко открылись. Дэн застонал от досады, оторвался от неё, но не убрал руку с её груди.

— Не бери — прошептал он хрипло.

— Я должна... — её голос дрогнул.

Телефон звонил, настойчиво, разрывая плёнку страсти, что окутала их. Дэн с силой выдохнул, откатился и сел на край кровати, проведя рукой по лицу. Таня, дрожа, взяла трубку.

— Ал... алло?

— Тань, это я — голос Антона звучал взволнованно и радостно. — Дела закрыл раньше! Выезжаю обратно. Буду к утру, к завтраку. Как ты? Всё хорошо?

Таня сидела на кровати, с рукой Дэна на своей обнажённой груди, с губами, распухшими от его поцелуев, и лгала:

— Всё... всё хорошо. Я рада, что ты возвращаешься.

— Я тоже. Соскучился дико. Ладно, не буду отвлекать. Ложись спать. Утром увидимся.

— Увидимся.

Она положила трубку. Тишина в комнате стала оглушительной. Страсть ушла, оставив после себя лишь стыд, холод и неразбериху. Дэн молча встал, отошёл к окну, закурил. Его спина была напряжённой.

— Ну что ж — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Игра продолжается. Муж возвращается. Надо возвращаться в роль.

Таня ничего не сказала. Она легла, отвернулась к стене и закрыла глаза, пытаясь заглушить бурю внутри. Она едва не переступила ту самую грань. И часть её безумно сожалела, что телефон зазвонил. А другая часть — благодарила небеса за этот звонок.

Ночью её разбудил собственный мочевой пузырь и остатки выпитого вина. Она осторожно выбралась из кровати, стараясь не разбудить Дэна, который спал, повернувшись к стене, и на цыпочках вышла в коридор.

Дом был погружён в гробовую тишину, нарушаемую лишь скрипом старых брёвен. Тусклый ночник горел в конце коридора первого этажа. Проходя мимо гостиной, Таня замерла. Оттуда доносились звуки. Тихие, но отчётливые. Приглушённые всхлипы, шорох одежды... и влажные, чавкающие звуки.

Она, затаив дыхание, краем глаза заглянула в полуоткрытую дверь.

В тусклом свете торшера она увидела их. Анфиса стояла на коленях на старом ковре. Перед ней, прислонившись спиной к дивану, стоял Саша, сын тёти Маши. Его глаза были закрыты за стёклами очков, его лицо искажала гримаса невероятного, шокированного наслаждения. Руки он держал неловко по швам, будто не знал, куда их деть.

Анфиса, его двоюродная сестра, работала ртом над его членом.Это что-то необычное... Её губы, такие тонкие и капризные днём, теперь были растянуты вокруг его члена. Он был не таким большим, как у Дэна, но в контексте происходящего это зрелище было шокирующим. Анфиса двигала головой вперёд-назад, её великолепные пряди падали на лицо, губы чуть пухлые идеально были для члена и издавая те самые влажные, похабные звуки. Она делала это с какой-то отчаянной, почти злой старательностью, будто мстила кому-то — мужу, миру, самой себе.Она посмотрела рядом, рядом было много пустых бутылок вина и один бокал.

Саша застонал, Анфиса начала ротиком буквально трахать себя членом Саши, его руки наконец поднялись и неуверенно легли на её голову. Анфиса, не останавливаясь, подняла на него глаза. И в её взгляде Таня увидела не страсть, а торжество. Власть. Унижение этого застенчивого, неловкого юноши было для неё лекарством от собственного унижения.

Таня отпрянула от двери, её сердце бешено колотилось. Она почти побежала в туалет, а потом обратно в свою комнату, чувствуя, как её собственное тело, возбуждённое ночной сценой с Дэном, откликается на это грязное, подпольное зрелище. Влажность между её ног стала явной, назойливой.

Она тихо закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Дэн спал. Всё было тихо. Но в её голове стояли образы: его поцелуй, его руки... и сцена в гостиной. Весь этот дом был пропитан пороком, скрытым под слоем формальности и тяжёлых портьер. И она, верная Таня, стала частью этого. Её тело горело, а разум метался. И где-то на дороге мчался к ней муж, её Антон, ничего не подозревающий о том, в каком аду и в каком огне желания он её оставил. И в каком она теперь пребывает сама.

ГЛАВА 9: ЛЕКАРСТВО ОТ СОВЕСТИ

Утро пришло серое и безнадёжное, как пепел. Таня проснулась раньше всех — её вырвало из сна тяжёлое предчувствие, осевшее в груди после ночных видений. Она лежала, глядя в потолок, и слушала мерное дыхание Дэна за своей спиной. Его рука, как и прошлой ночью, лежала на её талии, но теперь это не казалось ни шокирующим, ни возбуждающим. Это было просто фактом её новой, грязной реальности.

В шесть утра зазвонил её телефон. Вибрация разорвала тишину, как нож. Она потянулась к тумбочке, сердце ёкнуло: Антон. Он обещал быть к завтраку.

— Алло? — её голос был сонным, естественно-хриплым.

— Тань... — голос мужа на другом конце звучал сдавленно, разбито. Не радостно, как вчера, а устало и зло. — Прости... я не смогу сегодня. Моя ласточка... двигатель захлебнулся, ремень порвало. Чёрт знает где, в какой-то дыре. Буду завтра, не раньше.

В его голосе слышалась ярость — на машину, на обстоятельства, на весь мир. И подспудно — стыд. Стыд, что подвёл, что оставил её там ещё на один день.

У Тани в груди что-то упало и разбилось. Не разочарование. Облегчение. Дикое, предательское, мгновенное облегчение. Ещё один день. Ещё одна ночь. Без его взглядов, его вопросов, его... присутствия.

— Ничего страшного — сказала она, и её голос прозвучал на удивление мягко. — Главное, что ты в порядке. Машину починят.

— Да уж... — он вздохнул. — Ты как там? Всё... нормально?

— Всё как всегда. Убираемся, едим, спим. — Ложь лилась так же легко, как дыхание. Она стала профессионалом. — Не переживай.

Он что-то пробормотал про любовь и бросил трубку, торопясь к механику. Таня положила телефон и закрыла глаза. Ещё один день. Что он принесёт?

День принёс тётю Машу, необычно оживлённую. Она объявила, что вечером будет семейный ужин в честь «успешного завершения первой недели испытаний». На её тонких, бескровных губах дрожало подобие улыбки. Это было жутковато.

— Я приготовлю что-то особенное — сказала она, и её ледяной взгляд скользнул по всем присутствующим за завтраком. — Надеюсь, всем понравится.

Тётя Катя фыркнула. Анфиса, сидевшая с опухшими глазами и избегавшая взгляда Саши, который краснел, глядя в тарелку, ничего не сказала. Кирилл мрачно ковырялся в тарелке. Дэн лишь кивнул, но Таня поймала его настороженный взгляд. Он что-то чувствовал. Он, как дикий зверь, улавливал фальшь в атмосфере.

Ужин действительно был особенным. Тётя Маша, обычно аскетичная, накрыла стол по-праздничному: старинный фарфор, серебряные приборы, тяжёлая скатерть. Было жаркое, салаты, даже какая-то заливная рыба, выглядевшая подозрительно. Но главным был суп. Густой, наваристый борщ, от которого шёл пар и невероятный, пряный аромат.

— Старинный рецепт — пояснила тётя Маша, разливая суп по тарелкам. — С секретными специями. Очень... согревающий.

Таня, чувствуя на себе её взгляд, сделала первый глоток. Суп был действительно необычным — очень острым, с какой-то древесной, почти дымной ноткой, и послевкусием, от которого слегка немел язык. Она увидела, как Дэн, попробовав, нахмурился, но всё же доел. Анфиса ковырялась ложкой. Кирилл ел жадно. Тётя Катя кокетливо отодвинула тарелку: «Ой, я на диете». Её муж Виктор выпил залпом стакан воды после первой же ложки.

Прошло минут двадцать. Сначала Таня почувствовала лёгкий жар, разливающийся от желудка. Подумала — от остроты. Потом жар стал нарастать. Приятная, тёплая волна разлилась по телу, кожа стала чувствительной к прикосновению ткани. Она увидела, как Анфиса поправила воротник блузки, её щёки порозовели. Кирилл стал беспокойно ёрзать на стуле. Даже Саша, скромно сидевший в углу, стал чаще дышать.

Дэн отложил ложку. Его глаза, когда он посмотрел на Таню, были тёмными, почти чёрными. В них плясали огоньки понимания и... предвкушения. Он понял. Все, кроме, возможно, тёти Кати и Виктора, поняли. Старинный афродизиак, крепкий, беспощадный.

Тётя Маша встала из-за стола.

— Надеюсь, ужин был по вкусу. Теперь у вас есть вечер для... вашего общения. Я не буду вас беспокоить.

Она удалилась с тем же ледяным достоинством, оставив их наедине с разгорающимся внутри пожаром.

В комнате стало невыносимо душно, хотя окна были приоткрыты. Анфиса первая сорвалась с места и, не глядя ни на кого, почти побежала наверх. Кирилл, кряхтя, последовал за ней. Тётя Катя с мужем удалились в свою комнату, плотно закрыв дверь.

Дэн встал и протянул руку Тане.

— Пойдём.

Её рука в его ладони горела. Она позволила ему увести себя наверх. Каждый шаг отдавался в её теле пульсацией. Её кровь гудела, как высоковольтная линия. Каждая клетка кожи кричала о жажде прикосновения.

В их комнате он закрыл дверь на ключ. Повернулся к ней. В свете единственной лампы его лицо было напряжённым, скулы резко очерчены. Он тоже был под действием зелья. Но в отличие от других, он не терял контроля. Он был его хозяином. И это делало его ещё опаснее и притягательнее.

— Старая ведьма — хрипло сказал он. — Устроила нам вечеринку.

— Что... что с нами? — прошептала Таня, прислоняясь к стене. Её ноги были ватными, а между ними стояла тупая, навязчивая пульсация.

— С нами то, что должно было случиться рано или поздно, — он подошёл вплотную. От него исходил жар. Его руки легли на стену по бокам от её головы, загораживая путь. — Она просто ускорила процесс.

Его взгляд упал на её грудь, которая высоко вздымалась под тонкой кофтой. На её губы, влажные и приоткрытые. Он наклонился и поцеловал её. Не как вчера — нежно. А жадно, голодно, с той самой животной страстью, которую тётя Маша влила в них вместе с супом.

Таня ответила ему с той же дикой отдачей. Её руки впились в его волосы, её тело прижалось к его и она почувствовала его готовность — твёрдую, неумолимую, упирающуюся ей в живот. Она стонала ему в рот, её бёдра сами собой терлись о его ногу, ища облегчения.

Он оторвался, тяжело дыша.

— Видишь? Ты не можешь сопротивляться. Не хочешь. Это твоё тело говорит. И сегодня... сегодня у него будет право голоса.

Он повёл её к кровати. Она не сопротивлялась. Её разум утонул в тумане желания и этого чёртова зелья. Он усадил её на край, а сам встал перед ней на колени. Его руки дрожали, когда он расстёгивал её джинсы. Он стянул их вместе с трусиками, обнажив её. Воздух коснулся её горячей кожи, и она вздрогнула.

Он смотрел на неё — на её смуглую, гладкую кожу, на аккуратные светлые кудри волос, на влажный, припухший от возбуждения бутон ее половых губок. Его взгляд был настолько голодным и в то же время почти... благоговейным, что у неё перехватило дыхание.

— Идеальная киска — прошептал он и наклонился.

Его язык коснулся её. Сначала осторожно, кончиком, проводя по самым чувствительным местам ее вагины. Потом шире, глубже влажнее, настойчивее. Он не торопился. Он изучал её клитор, как карту сокровищ, находил каждую точку, которая заставляла её вздрагивать и стонать. Его руки держали её за бёдра, прижимая к его лицу.

Таня откинула голову назад, её глаза закатились. Мир сузился до этого жгучего, невыносимого удовольствия, что растекалось от его губ и языка. Она сжимала простыни в кулаках, её тело выгибалось, подчиняясь его ритму. Он довёл её до края, до той белой, ослепляющей вспышки, и остановился, заставив повиснуть в мучительном предвкушении.

— Пожалуйста... — выдохнула она, не узнавая свой собственный голос, полный мольбы.

— Пожалуйста, что? — он поднял на неё глаза. Его губы и подбородок блестели от неё. — Скажи, чего ты хочешь.

Она не могла говорить. Она могла только стонать. Он улыбнулся, довольный, и снова опустил голову между ее ног а язык погрузился в клитор находя круговые движения языком. На этот раз он не играл. Он работал, чтобы довести её до конца. И он сделал это. Оргазм накрыл её с такой силой, что она закричала, впиваясь пальцами в его волосы, её тело билось в конвульсиях, выжимая из себя каждую каплю наслаждения.

Когда она откинулась на спину, вся мокрая и дрожащая, он встал на ноги перед ней. Он был всё ещё одет, но ширинка его джинсов была расстёгнута, и из-под неё выпирало его желание — огромный член, напряжённый, с капелькой влаги на кончике.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была не только похоть. Была просьба. Немая, но от этого ещё более мощная. Он, такой сильный и властный, стоял перед ней уязвимый, отдавая ей контроль. Он страдал от того же зелья, что и она. И он хотел её.

И тут в Тане проснулось что-то новое. Не страх. Не злость. Жалость. И странная, извращённая нежность к этому монстру, который за неделю изнасиловал её волю, но сейчас выглядел почти... мальчишкой, мучающимся от желания. Он сделал ей невероятно. Он дал ей первый в её жизни настоящий, сокрушительный оргазм от мужских ласк языка в ее киске. И теперь он ждал. Он заслужил хоть какую-то награду. И Антона не будет до завтра. И никто не узнает. Это будет их маленькая, грязная тайна. Дружеская услуга. Лекарство от этого чёртова зелья.

Она медленно поднялась на колени на кровати, перед ним. Её глаза встретились с его. Он замер, не дыша.

— Только... только из жалости — прошептала она, и её голос дрогнул. — И чтобы муж не узнал. Потому что я не хочу его терять.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.Она потянулась к его ширинке. Её пальцы дрожали, когда она освободила его. Он выпрыгнул на свободу — горячий, тяжёлый, пульсирующий. Она никогда раньше не видела его так близко, при свете. Он был внушительным. И пугающим. И безумно желанным в данный момент.

Она обхватила его ладонью. Он был твёрдым, как сталь, обтянутой бархатистой кожей. Она медленно повела рукой вверх-вниз, глядя на его лицо. Он зажмурился, его челюсть напряглась. Из его горла вырвался низкий, животный мужской стон.

Её движение стало увереннее она смочила пальчики собственным соком. Она добавляла вторую руку, училась ритму, наблюдая, как на кончике появляется больше прозрачной жидкости. Его стоны становились громче. Его руки легли ей на голову, но не давили. Просто лежали, дрожа.

И тогда она наклонилась. Сделала первый шаг в самое порочное. Её губы коснулись кончика. Солоноватый, специфический вкус заполнил её рот. Она взяла его глубже, насколько могла, чувствуя, как он упирается в нёбо в ее великолепном ротика. Она начала двигать головой, подражая тому, что видела в порно, что чувствовала на себе. Её язык скользил по напряжённому стволу члена, её губы плотно обхватывали его.

Дэн застонал, его пальцы впились в её волосы.

— Боже... Таня... да...

Он потерял дар речи. Он просто стоял и получал, а она, на коленях, служила ему, чувствуя, как её собственная влажность возвращается с новой силой. Унижение смешивалось с властью. Она держала его удовольствие в своих руках и во рту. Она была хозяйкой положения.

И в этот самый момент, когда она набирала ритм, когда его дыхание стало прерывистым, на тумбочке оглушительно зазвонил телефон. АНТОН.

Звонок прозвучал как выстрел. Таня замерла с его членом во рту. Дэн вздрогнул, но не отстранил её. Наоборот, его руки сжали её голову, не давая оторваться.

— Бери — прохрипел он. — Говори с ним.

Это было безумием. Садизмом высшей пробы. Но зелье, жалость, азарт — всё смешалось в её голове. Она, не выпуская его изо рта, потянулась к телефону и нажала на громкую связь.

— А... алло? — её голос прозвучал странно, сдавленно, потому что её рот был занят.

— Тань, привет, это я снова — голос Антона был усталым, но более спокойным. — Машину вроде починили, но я заночевал у механика, тут далеко. Просто хотел услышать твой голос. Что делаешь?

Дэн медленно, властно, двинул бёдрами вперёд, заставляя его член глубже войти в её горло. Она подавилась, и звук превратился в лёгкий кашель.

— Я... я тут... кушаю — выдохнула она, отстраняясь на секунду, чтобы перевести дух. Слюна стекала по её подбородку. — Банан. Спелый.

Она снова взяла его член в рот, и на этот раз, глядя в его горящие глаза, она одной рукой стянула с себя кофту и лифчик. Её грудь, тяжёлая и чувствительная, вывалилась наружу. Она поймала его взгляд, полный животного восторга, и это придало ей смелости.

— Банан? В десять вечера? — Антон усмехнулся. — Проголодалась, вижу.

— Да... очень — она прошептала в трубку, а сама увеличила темп, её язык виртуозно работал вокруг его уздечки. Дэн закинул голову, сдерживая стоны. — Такой... большой и сладкий.

Она играла с огнём. С дьявольским, сладким огнём. Её рука ласкала его яйца, а потом и вовсе она сжимала свою обнажённую грудь, щипала сосок, представляя, что это Дэн делает. Зрелище её соблазняло не меньше, чем его член во рту.

— Ну, не объедайся — сказал Антон, и в его голосе послышалась нотка тепла. — Скучаю. Завтра точно буду.

— Я... я тоже — она выдавила, чувствуя, как Дэн приближается к кульминации. Его тело напряглось. — Ой, сейчас... сейчас проглочу.

Эти слова стали для него последней каплей. С подавленным рыком он кончил ей в горло, мощными, пульсирующими толчками. Она, не отрываясь, сглотнула всё, чувствуя, как её собственное тело содрогнулось в ответном, тихом оргазме просто от осознания происходящего.

— Всё, проглотила — прошептала она в трубку, отрываясь от него и вытирая губы.

— Ну вот и хорошо — сказал Антон, ничего не подозревая. — Ладно, спокойной ночи, любимая.

— Спокойной.

Она бросила телефон. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Дэн, опустошённый, опустился на кровать рядом с ней. Она сидела на коленях, голая по пояс, с размазанной помадой и слюной, с его спермой в желудке. И с чувством, что она перешла точку невозврата.

Он первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, но удивительно мягким.

— Спасибо

Одно слово. И в нём было больше, чем просто благодарность за услугу. Было признание. Уважение. И что-то вроде... близости.

Таня ничего не ответила. Она просто легла на спину и закрыла глаза. Она только что совершила самое грязное, самое отвратительное предательство. И часть её... не жалела. Часть её чувствовала себя живой, сильной, сексуальной, как никогда. Она утолила жажду зверя. И в процессе сама стала немного зверем.

А за стеной, в своей комнате, Саша лихорадочно перечитывал свои записи. Страницу, где он описывал, как Анфиса после "особенного вина Тети" опускалась перед ним на колени. Он добавлял новые строчки, слыша через стену приглушённые звуки, доносившиеся из комнаты Дэна и Тани. Его рука сама потянулась вниз. Он был хронистом. Жертвой и участником. Все они теперь были связаны одной цепью порока, которую сплела для них тётя Маша. И самое страшное было впереди. Потому что завтра должен был вернуться муж. И игра должна была снова стать только игрой. Но смогут ли они? Сможет ли она, познавшая вкус настоящей, греховной власти и наслаждения, снова надеть маску верной жены?

Если вдруг вас зацепило, дальше будет жарче

Для особых читателей, продолжение уже ждет в тг

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

А также подписывайся на наш Telegram-канал:

https://t.me/tvoyamesti_club

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)