Анатолий мрачно брёл по берегу озера. Высокое июньское солнце нещадно жгло буйную свежую зелень, настроение было, как всегда в последние годы — полное говно. Нет, говнище.

"Гелик" свой он оставил за полкилометра отсюда, у рва, который лесничие нарочно выкопали поперёк дороги, чтобы на озеро не ездили на машинах. Иначе, конечно, здесь был бы сейчас весь их коттеджный посёлок, плюс вся округа, плюс ещё и из Москвы приезжали бы. А это озеро — оно кого надо озеро, чужим сюда нечего ездить. Для кого надо — вон вертолётная площадка из армейских бетонных плит выложена. Пешие — ладно, хер с ними, от них не отгородишься, по закону, но они хотя бы много не натопчут. Да и всё равно пешком в такую даль никто из нормальных людей не ходит в наше время. А кататься на машинах и разбрасывать мусор, который у нас никто за собой принципиально не забирает обратно — нечего. Потому что кто надо — будет ругаться.

Дорога в том месте идёт по насыпи, по обе стороны непролазное болото, не объедешь даже на "Гелике". Можно было бы, конечно, купить какие-нибудь раскладные дюралевые мостки для форсирования рвов, как на Кэмел-Трофи, но это же их ещё найти надо… Багажник для них ставить, грузить, снимать, раскладывать… Нуевонах, в общем. Можно иногда и пешком пройти, в самом деле.

Ходить в лес его надоумил двоюродный брат: сходи, говорил, прогуляйся, развейся — полегчает. Может, ещё и зверьё какое встретишь; чем больше смотришь на животных — тем лучше понимаешь людей. Самому ему, философу х#еву, под пенсию было нечем и похвастаться-то в жизни. Москву он ненавидел и сбегал из неё в свои турпоходы при любой возможности. А потом и вовсе продал родительскую квартиру на Патриарших — за бесценок по нынешним временам, но такие тогда были цены — и уехал жить к жене в какой-то областной ПГТ. Анатолий в душе посмеивался над этим нищебродом, у которого не то что машины своей не было — он даже водить никогда не умел. Это взрослый-то мужик, в наше-то время. Но сейчас, когда не стало ни отца, ни матери, брат остался для него единственным близким человеком.

Впереди показался обелиск со звездой и искорёженным пропеллером. Это была отдельная история. Ещё несколько лет назад, когда только появились первые дроны, его сосед и дружбан Вовка купил эту недешёвую, по тем временам, игрушку и начал летать по окрестностям. И в первом же полёте над озером увидел сверху цельный самолёт, лежавший плашмя на неглубоком песчаном дне. Этим-то их озеро и было примечательно: все другие вокруг были тёмные, торфяные, и только здесь — абсолютно прозрачная чистая вода и песочек.

Написали про этот самолёт поисковикам, те на следующее же лето подняли его — в идеальном состоянии, все металлические части на месте, погнут был только винт. Судя по остаткам зимнего обмундирования, смертельно раненый лётчик сумел посадить машину на брюхо на лёд, но выбраться из кабины уже не смог. А весной машина без повреждений ушла на дно. Номера всех агрегатов, как и номер ТТ в остатках кобуры, читались без труда, из архивов быстро пришли сведения о лётчике и дата его последнего полёта. Самолёт тот, кстати, потом восстановили и даже поставили на крыло: "Ахтунг, Ахтунг, Шварце Тод ин дер Люфт!" Летает на разных исторических шоу, и до Берлина тоже уже долетел своим ходом. Правильно, чтобы не забывали. А лётчика похоронили под троекратный салют здесь же, на берегу. Кто надо — одобрил.

Анатолий с Вовкой тоже тогда помогали. Заодно они обшарили дроном всё озеро, до последнего закоулка. Но ничего больше не нашли, и поисковики уехали в соседний район помогать коллегам доставать "тридцатьчетвёрку" из болота с шестиметровой глубины. Про неё, кстати, тоже есть на ютубе, поищите.

Постояв у обелиска и помянув краткой молитвой воина Николая, Анатолий пошёл дальше по берегу. Брат был как будто бы прав: на душе стало немного легче. Что ж, идти — так уж до упора. Там в самом конце, он знал, была приметная полянка над заливчиком, с могучим вековым дубом. Говорили, что он последний остался от парка, заложенного в бывшей графской усадьбе то ли при государыне Екатерине Великой, то ли и вовсе при Анне "Бужениновне". Кто-то ещё приколотил к нему обрывок толстой цепи — то ли чисто по приколу, то ли конкретные бандиты в память браткá, которого здесь якобы замочили на какой-то стрелке ещё в 90-е. На неё никто не зарился: все знали, что никакая она не золотая, а только с виду позолоченная. На Канарах такие на улицах прямо с катушек продаются, на метраж.

Чу! Кто-то там уже есть на поляне, какое-то движение. Огромный, чёрный как уголь котище спрыгнул с дуба и окинул Анатолия недобрым взглядом жгучих зелёных глаз. Мол, чё ты сюда припёрся, человече? Дéла ль, в натуре, пытаешь, али от дела лытаешь? Анатолий сел передохнуть на бревно на берегу, краем глаза держа кота в поле зрения — не зашёл бы сзади этот тип, а то мало ли чего… Застарелая привычка — то ли с тех же 90-х, то ли вообще с армии осталась. Но кот уселся на берегу поодаль сам по себе, тоже глядя на воду и косясь, на всякий случай, на Анатолия.

Чу! Чем дальше, тем чудесатее и чудесатее. Из-под воды вдруг показалась девичья голова. Привычно встряхнула светлыми длинными волосами, освобождая лицо. Увидела Анатолия и замерла, неловко прикрывая руками грудь. На голых плечах, сверкавших над водой, не было ни бретельки, ни завязки от купальника. И на берегу не было видно никакой её одежды или хотя бы обуви.

— Привет, красавица! — развязно, как всегда с бабами, сказал Анатолий. — Ты что здесь, нудизмом занимаешься? Или вещи все утопила?

— Ну, я это… Местная здесь… — неопределённо отговорилась девушка.

— Мне отвернуться, пока ты вылезать будешь? — нарочито галантно предложил он. Куда ей, в самом деле, вылезать, что надевать-то?

— Не надо. А ты чего не купаешься? Залезай, вместе сплаваем. Вода — чудо! — теперь уже она перехватила инициативу.

— Да я… Нее… — начал вяло отнекиваться Анатолий. Подчинённое положение в разговоре было для него неестественным. — И плавок у меня с собой нет…

— Да полезай так! Ну, давай я отвернусь, пока ты в воду заходишь, — звонко рассмеялась девушка и снова нырнула с головой, только круги по воде разошлись.

Анатолий вообще-то никогда не позволял женщинам манипулировать собой. Но сейчас он, как заворожённый, быстро и покорно скинул с себя всю одежду и прыгнул в воду. В конце концов, отчего бы нет? Может быть, ещё и потискаться с этой цыпочкой удастся немного. Девица немедленно вынырнула рядом:

— Поплыли на тот берег!

Плыть через всё озеро туда и обратно Анатолий не решился, поэтому на середине они повернули обратно. Девица плыла легко и быстро, но как-то странно: ногами она как будто совсем не гребла, да и руками работала не то чтобы сильно. И, несмотря на это, то и дело очевидным образом притормаживала, поджидая его. Остановились на мелководье недалеко от берега, по грудь в воде.

— Уфф! Я, пожалуй, пойду вылезать, холодно уже.

— Подожди! — девица обвила руками его шею и откровенно прижалась к нему грудью, животом… Действительно, никакого купальника на ней не было, а грудь была, как минимум, верная трёшка. Зато животик плоский, даже подкачанный немного. Тонкая гибкая талия... Член Анатолия, съёжившийся и застывший в прохладной воде, начал предательски напрягаться. А к ногам его вдруг стал прижиматься, призывно тереться об них, гибкий и мускулистый… хвост! Плавник на самом конце постоянно хлестал по пяткам. Анатолий попытался ухватить её, как он привык обращаться с тёлками, за попу — но попы не было, спина переходила прямо в хвост. Впрочем, на его стояке это удивление никак не сказалось. Девица впилась в его губы жарким поцелуем, и внезапно он почувствовал, как его член проваливается в какие-то горячие и мускулистые объятья там, внизу. Такого с ним ещё не бывало… Но девица и не требовала от него многого: ему достаточно было просто стоять на дне, а она сама, не размыкая объятий, жадно нашпиливалась на его член вплотную и тут же cъезжала с него по самую головку. Кончили они быстро и одновременно.

— Здóрово! — выдохнула девица. — Ты классный парень!

— А ты… Ты тоже классно трахаешься, — только и нашёлся выговорить он.

— А что ты такой удивлённый? Ты что, никогда с русалками не трахался?

— Нет… — растерянно признался Анатолий. Действительно, уж сколько он перетрахал за свою жизнь и баб, и девиц, и работниц коммерческого секса, и уж, тем более, чужих жён — но настоящую русалку он даже видел в жизни в первый раз, не то что трахать.

— Ну, я поплыла? Приходи ещё! — девица попыталась вырваться из его объятий. — Я тебя здесь каждый день ждать буду. А если вдруг меня нет — скажи Василию, он знает заклинание, чтобы меня позвать.

Котяра, дрыхнувший на берегу, услышав своё имя, приподнял кончик хвоста, пошевелил им в воздухе, и снова сделал вид, что спит.

— Нет уж, подожди! — Анатолия обуял естествоиспытательский научный раж и одновременно чисто практический жизненный интерес: а как оно там, в самом же деле, устроено у русалок? Он похватил незнакомку на руки и, потрясая мудями, потащил её к берегу.

— Ты что делаешь?! Отпусти! Отпусти сейчас же! — верещала она, колотя ладошками по его спине. Но он, невзирая на это притворное сопротивление, вынес её из воды и уложил на траву под дубом. Действительно, это была русалка — самая настоящая, точь-в-точь как в сказках написано. Василий приоткрыл один глаз, лениво покосился на них и перевернулся на другой бок, спиной к ним, как будто бы он совсем не ведает, чем они там занимаются.

А заниматься им было чем. Руки их снова сплелись с руками, уста слились с устами, ноги Анатолия — с её хвостом, но при этом он не забывал исследовать её необычное тело. Действительно, ниже живота у неё обнаружилась плотная мускулистая складка, та самая, которую никогда не рисуют в детских книжках, чтобы дети не смущали взрослых срамными вопросами. Но ведь у нас-то с вами, право же, сказка не для детей? А за этой складкой — то, что и делает женщину женщиной, будь она хоть двуногая, хоть четвероногая, хоть с рыбьим хвостом. Анатолий проник туда пальцами — как профессиональный медик и как опытный бабник, он, конечно же, знал женскую анатомию во всяких вариациях, так что ещё один клинический случай не стал для него большим сюрпризом. Без труда ему удалось найти ту волшебную точку, от прикосновения к которой тело подруги забилось в сладких конвульсиях, то выгибаясь дугой, то извиваясь, как змея…

— Ну хватит, отпусти уже, — простонала она, измученная, наконец. — Мне на берегу долго нельзя быть. Кожа высыхает. И дышать тяжело. Ох-хх…

— Ладно, плыви. Я ещё приду как-нибудь, — согласился Анатолий.

Русалка, извиваясь, заскользила к воде, помогая себе руками.

— Постой, красавица! — встрепенулся вдруг Анатолий. — Звать-то тебя как?

— Звать? — растерянно откликнулась она уже из озера. — Не знаю… Меня никто никогда никак не звал…

"А ведь и вправду, — подумал он. — Это у англичан и всяких прочих немцев так принято говорить: 'Я есть Анатолий'. Или там Джон какой-нибудь. И пусть весь мир теперь живёт с этим, как хочет. А у нас в России не важно, как ты сам себя называешь — важно, как зовут тебя другие люди. Иначе какая разница, если ты, скажем, живёшь один на необитаемом острове?"

— Зови меня… — задумалась девушка. — Зови меня νερό. Это "вода" по-гречески.

— Нерό? Хорошо… — рассеянно ответил Анатолий. Имя было незнакомое, но, по крайней мере, запомнить его было несложно, по первой букве "ню". — А лучше Нéра… Нерка…

— Прощай… Нет, пока! — спохватилась девушка. Послала ему воздушный поцелуй и скрылась, плеснув на прощанье хвостом по воде.

Кот встрепенулся, прыгнул невероятно далеко прямо с места и тоже исчез в непролазных зарослях.

На Анатолия снова накатила хандра — это часто случалось с ним в последнее время после секса. А сегодня она никуда, в сущности, и не уходила, лишь ненадолго уступив место привычному кайфу от дозы дофамина. Теперь — ломка, да… Мрачный вернулся он к своему "Гелику" и покатил обратно в посёлок, в свой огромный зáмок с привидениями покойных родителей, несостоявшихся жён, нерождённых детей…

Коттедж этот в дорогом и престижном посёлке начал строить ещё его отец — известный учёный с мировым, как принято говорить, именем. Был он при этом ещё и ловким администратором и, в хорошем смысле слова, удачливым карьеристом: даже в самые тяжёлые для науки годы он ухитрялся то занять хорошую позицию где-нибудь за бугром, то набрать изрядно грантов для своей московской лаборатории.

Мать пошла за медицину вслед за дедом, врачом от бога. И тоже была не последним человеком в своей области.

Сам Анатолий тоже не изменил семейной профессии, но сразу выбрал для себя, чего греха таить, самую денежную специальность — по тем самым болезням, которые приключаются не от злоупотребления, как все прочие, а от удовольствия. И не прогадал: уж на неё-то спрос был и будет всегда. В самые смутные времена, пожалуй, даже больше, чем в спокойные годы. Он быстро раскрутил собственную частную клинику, которую и возглавлял до сих пор. Правда, в результате ему теперь приходилось заниматься больше административными делами, чем собственно медициной.

Так что денег в семье всегда хватало — не хватало чего-то другого. Чего именно? Да кто ж его знает… Достраивать дом довелось уже Анатолию. Да ещё сразу переделывать немалую часть по своему разумению, на правах старшего мужчины в семье. А полгода назад ушла и мать. Тогда он перенёс это как-то легко. Даже слишком легко и формально, признавался он себе. И только теперь родители стали приходить к нему в тяжёлых, душных снах. Анатолий начал физически, до боли, осознавать, что в свой полтинник с лишним он остался последним в роду. Совсем последним. Не считая братца-голодранца, конечно. Да и у того тоже детей не было по какой-то причине. И Анатолий печально мерил шагами пустые комнаты огромного особняка.

— Ты чего-о не приходил так до-олго? — обиженно пропела Нера, когда он снова выбрался на озеро. — Я тебя три дня уже здесь жду-у…

— Так получилось, милая… Извини, дела…

Не станешь же, в самом деле, объяснять русалке, что тебе то с налоговой надо было разбираться срочно, то пожнадзор в гости пожаловал, то бухгалтерия с годовой отчётностью накосячила… Это только ей бы всё об одном:

— Али жена молодая тебя не отпускает? Так веди её сюда. Мы тут с ней поладим, не боись. Мы, русалки, до всякого тела охочие. И тебе веселие будет.

Жена, ха… Анатолий никогда и не был женат. Конечно, вокруг него, как и вокруг всякого видного мужчины с большим достоинством в штанах (с тем, которое в заднем кармане — с лопатником), раньше постоянно вились какие-нибудь девицы и дамы самого разного возраста и экстерьера. Чем он, не стоит скрывать, всегда не без удовольствия пользовался. Наибольшего результата среди них достигла тогда одна — Анжелика, танцуля из его любимого стрип-бара. На самом деле просто Анна, конечно. С ней у Анатолия всё закрутилось на полном серьёзе прямо с первой же её "увольнительной". Ей единственной удалось развести его не только на консумационный шампусик и суши за безумную цену, но и на ребёнка. Оплошал он в тот раз, да. Бывает и на старуху проруха, бывает и у опытного мужчины одно неверное движение, и…

Но продвинуться дальше по пунктам её жизненного плана он ей всё равно не дал. Деньгами обеспечивал, конечно, безо всяких исполнительных листов (на всякий случай — официально, через банк), но расписываться… Нет уж. Долго она его ждала, уже и дочку он в первый класс отвёл… Но так и не дождалась, вышла, в конце концов, за какого-то папика ещё на десяток лет старше, зато тоже с хорошими деньгами. И на следующей же встрече дочка сказала ему, что "у ребёнка может быть только один папа". С тех пор он её почти не видел. Даже на похоронах её не было — ни деда своего, ни бабушки. Сейчас уже девятнадцать лет девке, совсем другое, поди, на уме. Наверное, и на его собственные похороны тоже не приедет, пройдёт это мимо неё. Только через полгода где-нибудь, может быть, вспомнит…

Может быть, и зря он тогда эту Анну так отшил, думал он теперь… А тогда он так и жил дальше, не заморачивался, гулял направо и налево, благо деньги всегда были — и не заметил, как со всего размаху вмазался, как мордой в бетон, в известный мужской кризис среднего возраста. То есть, в то самое состояние, когда и молодые уже не дают, и пожилые ещё не привлекают. И уже который год ему если и удавалось где-то погреть писюн, то разве что случайно.

Нера… Нерочка… Как же она его заводила! Всю свою неизлитую страсть за эти годы, все свои запасы души для последнего, может быть, в его жизни мужского загула он отдавал ей. Веселились они отменно всё лето. Но с приходом осени Нера начала становиться какой-то нервной, беспокойной, как будто в ожидании чего-то страшного и неизбежного.

Анатолий догадывался, что дело в надвигающейся зиме. А и как же, в самом деле, зимуют русалки? Начать этот тяжёлый разговор он долго не решался, но так или иначе его было не избежать.

— Уйду я, наверное, скоро… — всё-таки выдавила из себя Нера в один из последних погожих дней. Это был один из тех нечастых уже дней золотой осени, когда ненадолго небо проясняется, и низкое солнышко, по старой памяти, начинает даже пригревать, и лес стоит ещё весь в жёлто-багряном уборе, прежде чем уронить его под первым же настоящим порывом северного ветра.

— Как это — уйдёшь? — пытаясь скрыть накатившую тревогу, переспросил Анатолий. — Куда — на зимовку? Туда, где раки зимуют? Или в спячку заляжешь?

— Нет. Я совсем уйду. Русалки зимой не живут. Просто не живут.

Нера вытянулась из воды и прощально обвила руками шею Анатолия.

— Не волнуйся, я просто нырну однажды глубоко-глубоко, и… И не будет меня больше.

— Нет уж! Не отпущу я тебя! Никуда не отпущу! — Анатолий резко выпрямился, выдернув девушку из воды. Подхватил её на руки и потащил прочь от берега.

— Стой, что ты делаешь!… Я не могу… Я должна… — она из всех сил колотила его по спине и по всему, куда могла дотянуться. Не так, как в первый раз — сопротивлялась отчаянно, иссуплённо, как будто боролась всеми силами за свою жизнь, а не за смерть свою. Билась, извивалась, как пойманная рыбина, всем скользким мокрым телом. Несколько раз ей даже удавалось вырваться — но это было уже далеко от воды, а на суше она была всё-таки совсем не такой ловкой и проворной. Анатолий снова ловил её и нёс дальше, до самого рва, где стоял его "Гелик". Не выпуская пленницу, локтем нажал в кармане брелок, запихнул её на переднее сиденье и снова заблокировал двери. Обошёл с водительской стороны, разблокировал, быстро запрыгнул сам на сиденье, снова запер.

— Отпусти меня… Что ты со мной делаешь?… — заплакала она.

— Да, что-то ты, мужик, не то задумал… — раздался голос сзади. На заднем сиденье, растянувшись во всю длину и нервно колотя хвостищем из стороны в сторону, уже лежал Василий. И когда только он успел заскочить в машину? — С русалками так не поступают.

— Не поступают, потому что не любят, — отрезал Анатолий. — А Нера… — тут только он понял, в какие дебри залез и что ему сейчас предстоит сказать, впервые в жизни. — Нера, я люблю тебя, Нера!

Он втопил педаль в пол и погнал домой, не забывая приглядывать в зеркало заднего вида за недовольно хмурящимся Василием и не отрывая, на всякий случай, шею от подголовника.

окончание следует