Шерон спала сладко и крепко — так, как не спала уже очень долго. Ей снился Петербург.

Она стояла на набережной Невы, но не той, что на открытках, а какой-то другой — узкой, почти скрытой, где дома вплотную подходят к воде, а фонари светят мягким жёлтым светом. Была белая ночь: небо не чёрное, а густо-синее, с розоватыми полосами на горизонте. Воздух пах рекой, мокрым камнем и чем-то цветочным — может, липами, может, чем-то незнакомым.

Рядом с ней был мужчина. Она не знала, кто он. Лицо было смутным — не размытым, как в плохих снах, а просто неважным. Глаза тёмные, внимательные, губы чуть улыбаются. Они стояли на набережной и смотрели на проплывающие по реке корабли.

Она оборачивается и тянуться к его губам. Миг. Они уже стоят в маленькой комнате — кажется, на последнем этаже старого дома. Высокие окна, открытые настежь, белые занавески колышутся от сквозняка. На полу — старый паркет, скрипит под ногами. На кровати — смятая простыня цвета слоновой кости.

Они целуются. Он целовал её медленно, не торопясь. Сначала губы, потом шею, потом ключицы. Шерон чувствовала каждое прикосновение — тёплое, уверенное, но без грубости. Его руки скользили по её спине, под футболку, по рёбрам, обхватывали грудь — не сжимали сильно, а именно обхватывали, как будто это самое ценное, что у неё есть. Она выгибалась ему навстречу, тянулась к нему, снимала с него рубашку, прижималась всем телом.

Всё было правильно. Не как с Коннором — механически, по привычке. Здесь было ощущение, что её хотят. Не используют. Хотят именно её — вот такую, с растрёпанными волосами, с лёгкой дрожью в коленях, с дыханием, которое сбивается от одного взгляда.

И вот они уже кровати. Она лежит на спине, ноги разведены, он между ними. Он не спешит. Целует внутреннюю сторону бёдер — долго, нежно, пока она не начинает тихо постанывать и тянуть его за волосы. Потом язык — тёплый, мягкий, уверенный. Он знает, как нужно: медленно кружит вокруг клитора, то надавливая чуть сильнее, то снова отступая, дразня и разжигая ее огонь. Шерон чувствовала, как всё внутри собирается в тугой комок, как жар поднимается от низа живота к груди.

Она была уже очень близко. Ещё чуть-чуть — и оргазм накроет её, как волна, тёплая, долгая, настоящая.

В этот миг он входит в неё — медленно, глубоко, заполняя полностью. Она ощущает, как тело принимает его, как лоно плотно обнимает член, откликаясь теплом и напряжением, от которого сбивается дыхание. Она выдыхает его имя — хотя и не знает, как его зовут. Просто выдыхает, потому что нужно что-то сказать, потому что молчать невозможно.

Он движется ровно, сильно, но не грубо — каждый толчок отзывается внутри вспышкой удовольствия, расходящейся по телу. Она чувствует, как эмоции накрывают, как желание становится всё настойчивее, как теряется контроль над дыханием и мыслями.

Она обхватывает его ногами, притягивает ближе, вцепляется ногтями в спину.Ещё немного.Ещё чуть-чуть.

Она уже чувствует, как всё внутри сжимается, как волна поднимается всё выше, подступая к самому краю, оставляя только напряжённое ожидание и сладкую дрожь.

И вдруг — резкий, пронзительный писк. Будильник.Сон разлетается, как стекло, и Шерон резко открывает глаза.

Она лежит в своей комнате в Уиклоу. Одеяло сбито в ком, ночнушка задрана до груди, простыни смяты. Между ног всё ещё влажно и горячо, тело будто не сразу понимает, что всё закончилось. Сердце колотится слишком быстро, дыхание тяжёлое, рваное — как после бега или плача. Внутри всё помнит: прикосновения, тепло, ритм, нарастающее напряжение — и этого сладкого финала так и не случилось.

Будильник пищит безжалостно, врезаясь в голову.

Она тянется к нему, выключает, садится на кровати. Волосы липнут к шее, кожа горячая, чувствительная, как после долгого прикосновения. Внизу живота всё ещё пульсирует — не больно, а тоскливо, глухо, будто тело обиделось, что его обманули и бросили на полпути.

Шерон закрывает лицо руками и медленно выдыхает.

— Чёрт…

В голосе нет злости. Только усталое признание. Она вдруг ясно понимает, насколько сильно ей этого не хватало. Не просто разрядки. Не просто оргазма. А именно этого ощущения — когда тебя хотят по-настоящему, когда можно не думать, не контролировать себя, когда всё живое, тёплое и честное. Когда можно расслабиться и довериться — хотя бы на мгновение.

Шерон лежит на спине, глядя в потолок своей комнаты, и вдруг осознаёт еще две вещи, на которые спросонья она не обратила внимания.Во-первых, между ног горячо и влажно — не просто остаточное эхо сна, а настоящее, живое, пульсирующее тепло. Тело реагирует само, слишком явно, слишком честно, напоминая о том, как давно она не чувствовала этого так остро и бесстыдно.

И во-вторых, на ней нет трусиков.Ночнушка задралась почти до груди, простыня под бёдрами влажная, а трусиков нигде не видно. В тот же миг воспоминания вчерашнего вечера накрывают её разом, как вода из сорванного крана, не оставляя времени отвернуться.

Раздевалка паба. Тусклый свет. Коннор стоящий на коленях перед Джоном Смитом, его губы вокруг большого тёмного члена, руку, которая двигается в том же ритме — уверенно, привычно. Вспоминает, как сама стоит в полумраке, смотрит — и не чувствует почти ничего. Ни возбуждения, ни отвращения. Пустоту.

Дорога домой. привычный минет в машине. Горький, жидкий вкус спермы, который она глотает механически, без мыслей и эмоций, словно исполняет роль. Вспоминает, как приходит домой, раздевается, ложится в постель — и только там, в тишине, наконец остаётся одна. Как запускает пальцы между ног и кончает — впервые за несколько месяцев. По-настоящему, сильно, с дрожью во всём теле, с болезненным но сладостным облегчением.

А потом — шалость. Её мокрые, пахнущие ею трусики, которые она осторожно запихивает в карман джинсов спящего Кевина.

Поначалу щёки вспыхнули жаром. Уши загорелись. Она густо покраснела, представляя, как брат, ничего не подозревая, оденет джинсы, засунет руку в карман и найдет их там.

Стыд кольнул — коротко, остро. Но уже в следующую секунду она хихикнула — тихо, почти беззвучно. А потом смех прорвался наружу. Она уткнулась лицом в подушку, зажала рот ладонью, плечи затряслись. Смех был не злой, не нервный — лёгкий, озорной, почти детский.

«Вот тебе и лиса Шэрон», — подумала она, давясь смехом. Столько лет — послушная, правильная, скромная. Делала всё, что от неё ждали: училась, улыбалась, трахалась с Коннором по расписанию, проглатывала его сперму, не морщась. А за один вечер, увидев, как парень сосёт другому мужчине, нафантазировала себе черти что, потом кончила так, что простыня промокла, и ещё подарила брату свои трусики как ночной подарок.

Это было так нелепо, так далеко от той Шерон, которую все знали, что она не могла не смеяться. Смех постепенно утих. Она откинулась на спину, раскинула руки, глубоко вдохнула. Ей вспомнился сон.

Невский. Белая ночь. Незнакомец с тёмными, внимательными глазами. Его губы на внутренней стороне бедра. Язык, который знал, как именно нужно — медленно, нежно, дразняще. Его руки, которые держали её за бёдра крепко, но бережно. То, как она выгибалась, тянула его за волосы, шептала что-то бессвязное. И то, как всё внутри сжималось, готовое взорваться — и писк будильника, который отнял у неё этот оргазм.

Внизу живота снова потеплело. Не резко. Медленно, сладко, как будто тело напоминало: «Я ещё здесь. И я хочу». Это было не просто возбуждение. Это было желание почувствовать себя снова — живой, желанной, настоящей. Желание, которого она давно не испытывала. Не привычка, не обязанность, а именно желание — своё, чистое, жгучее.

Сердце стучало чуть быстрее обычного. Кожа была горячей, соски проступали сквозь тонкую ткань ночнушки, между ног всё ещё влажно и чувствительно. Она чувствовала каждую клеточку своего тела — как будто оно проснулось после долгого сна. И это ощущение было таким новым, таким желанным.

«Почему бы и нет», — подумала она спокойно, почти торжественно. — «Я дома. В своей комнате. Никто не войдёт. Никто не увидит. И я могу делать всё, что захочу».

Она медленно развела ноги. Колени упали в стороны, ночнушка окончательно задралась до талии. Пальцы правой руки скользнули вниз — сначала по животу, оставляя за собой мурашки, потом по внутренней стороне бедра, где кожа была особенно нежной. Она коснулась губ — они были набухшими, горячими, скользкими от сна и от воспоминаний. Один палец прошёлся по ним, раздвинул, нашёл клитор — и сразу отозвалось тёплой, мягкой волной, которая разлилась от низа живота до самой груди.

Она закрыла глаза. И снова оказалась там — на той кровати с белыми занавесками, под высоким петербургским небом. Незнакомец целовал её бёдра — долго, нежно, пока она не начала тихо постанывать. Его язык снова находил нужные точки — медленно кружил, потом надавливал чуть сильнее, потом отступал, дразня. Шерон чувствовала каждое прикосновение — тёплое, уверенное, заботливое. Она хотела его. Хотела, чтобы он продолжал. Хотела раствориться в этом ощущении — быть желанной, быть нужной, быть живой.

Она добавила второй палец, ввела его внутрь — медленно, чувствуя, как стенки обхватывают его, горячие, жадные, пульсирующие. Большой палец продолжал ласкать клитор — то круговыми движениями, то лёгкими постукиваниями, то надавливая чуть сильнее. Дыхание стало прерывистым. Бёдра сами начали двигаться навстречу руке — маленькими толчками, как будто она трахала саму себя. Внутри нарастал жар — сначала мягкий, потом всё более настойчивый, требовательный. Она прикусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но тихие, сдавленные звуки всё равно вырывались — сладкие, почти болезненные.

Она представляла, как он входит в неё — медленно, глубоко, заполняя полностью. Как его руки держат её за бёдра, как он двигается ровно, сильно, но нежно — каждый толчок отзывается внутри вспышкой удовольствия. Она обхватывала его ногами, притягивала ближе, вцеплялась ногтями в спину. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Она чувствовала, как всё сжимается — внутри, вокруг пальцев, вокруг клитора. Жар стал невыносимым, волны удовольствия катились одна за другой, всё сильнее, всё ближе к краю.

Оргазм пришёл мягко, но мощно — как тёплая волна, которая накрыла её с головой. Она выгнулась на кровати, спина прогнулась дугой, ноги напряглись, ступни упёрлись в матрас. Пальцы замерли внутри, чувствуя, как стенки пульсируют, сжимаются, отпускают. Тело задрожало мелкой дрожью, из горла вырвался долгий, приглушённый стон — низкий, сладкий, почти рыдающий. Волны прокатывались от низа живота к груди, к кончикам пальцев, к макушке. Она кончала долго — дольше, чем вчера, дольше, чем когда-либо с Коннором. Это было не просто разрядка. Это было возвращение к себе.

Шерон лежала, тяжело дыша, и улыбалась в потолок. Пальцы были мокрыми, липкими. Простыня под попой — ещё влажнее. Но внутри — не пустота. Тепло. Спокойствие. И маленькое, очень ясное ощущение: «Я живая».

Она медленно вытащила пальцы, поднесла их к губам — лизнула, попробовала свой вкус. Сладковатый, чуть солоноватый, живой. Потом закрыла глаза.

И поэтому не видела, как недавно проснувшийся Кевин, который направлялся в туалет, случайно бросил взгляд на её дверь. Дверь была приоткрыта — всего на пару сантиметров, но достаточно. Он замер. Увидел сестру — раскинувшуюся на кровати, ночнушку задранную, ноги разведены, руку между бёдер, лицо в блаженной гримасе, тихий стон, который она пыталась заглушить.

Кевин не смог отвести взгляд. Он стоял, как вкопанный, чувствуя, как кровь приливает вниз, как член мгновенно твердеет, натягивая ткань боксеров. Он смотрел, как Шерон выгибается, как её бёдра дрожат, как она кончает — тихо, но так красиво, так искренне. Только когда её тело расслабилось, когда она тяжело выдохнула и улыбнулась в потолок, он наконец очнулся.

Тихо, на цыпочках, он спустился с лестницы. Заперся в туалете. Долго стоял, прислонившись спиной к двери, пытаясь успокоить дыхание. Писать он не мог — член стоял колом. Кевин закрыл глаза, прислонился лбом к холодному кафелю и тихо выдохнул.

А наверху Шерон всё ещё лежала, улыбаясь, и думала только об одном:

«Лиса проснулась».

И ей это нравилось.

Шерон поднялась с кровати — медленно, чувствуя приятную тяжесть в ногах и лёгкую дрожь в бёдрах после оргазма. Тело было горячим, кожа слегка липкой от пота и её собственной влаги, но это ощущение не раздражало — наоборот, оно было живым, настоящим, как напоминание, что она проснулась не только физически.

Она подошла к окну и раскрыла его на распашку — широко, без раздумий. В комнату ворвался свежий утренний ветерок — прохладный, с запахом мокрой травы и далёкого моря. Он растрепал её короткие чёрные волосы, пробежался по обнажённым рукам, скользнул под задравшуюся ночнушку и коснулся кожи между ног, где всё ещё было влажно и чувствительно. Шерон потянулась — высоко подняв руки над головой, выгнув спину, как кошка после сна. Ночнушка задралась почти до груди, полностью обнажив низ живота, бёдра и то, что под ней ничего не было.

Она стояла так несколько секунд — голая от пояса и ниже, ветер ласкал кожу, а солнце, пробивающееся сквозь облака, грело её лицо. Только потом она заметила взгляды.

Двое парней — лет двадцати, может, чуть старше — шли по тротуару напротив дома. Видимо, поворачивали голову на звук открывающегося окна. И замерли. Уставились прямо на неё — сначала удивлённо, потом с явным интересом. Один даже улыбнулся — широко, нагло, другой просто стоял с открытым ртом.

Поначалу Шерон не поняла, чего они так смотрят. А потом дошло.И в следующий миг чуть снова не упала на кровать от хохота.

Она схватилась за подоконник, согнулась пополам, зажав рот ладонью. Смех вырывался короткими, приглушёнными всхлипами. Парни внизу наконец очнулись — один махнул рукой, другой засмеялся в ответ, они ускорили шаг и скрылись за углом.

В голове вдруг зазвучал голос бабули — низкий, добродушный, чуть хрипловатый, как всегда, когда она ругала, но с любовью:

— Шэри, Шэри… Лиса ты вредная, чего народ шокируешь? Смотри, доиграешься — поймают тебя на горячем, и что тогда?

Шерон улыбнулась — широко, тепло. Воспоминание о бабушке было таким ярким, таким живым, что на мгновение показалось — она здесь, в комнате, стоит за спиной и качает головой с притворной строгостью.

Она поднялась, окинула уже опустевшую улицу и отошла от окна. Выбирая какие трусики ей одеть она вдруг захотела вновь стать рыжей. Как раньше. Как в детстве, когда бабушка заплетала ей косички и называла «Шэрон Патрикеевна, рыжая лиса». Краску, конечно, не отмыть за один день, но можно перекраситься — в ближайший салон, в ближайшие выходные. А потом отрастить родные волосы — пусть медленно, но свои. Рыжие.

«И снизу брить не буду!» — подумала она с внезапным озорством, вспоминая свои первые робкие движения когда впервые проводила лезвием по лобку, сбривая волоски — «Пусть и там будет рыжий пушок. Как у настоящей лисы. Пусть будет видно, что я — это я».

С этой мыслью она встала, подошла к комоду, выдвинула ящик. Достала свежие трусики — простые, белые, хлопковые, с маленьким кружевным краем. Подхватила их пальцами, улыбнулась своему отражению в зеркале комода — растрёпанной, счастливой, живой.

Потом направилась в ванну — босиком, легко, почти танцуя.

Ветер всё ещё гулял по комнате, шевеля занавески. А Шерон вышла из комнаты и спускаясь думала об одном: «Сегодня будет хороший день».

И впервые за очень долгое время она в это верила.

Спустившись на первый этаж, с трусиками в руке, она заглянула на кухню и направилась в ванную — босиком, легко ступая по прохладному деревянному полу. Дверь была заперта. Она постучала — тихо, привычно, как всегда, когда кто-то внутри. Ответа не последовало. Только шум воды — ровный, монотонный, как будто кто-то стоит под душем и просто думает.

Она пожала плечами. «Наверное, Кевин» Повернулась и вернулась на кухню.

Там было светло и уютно — солнце пробивалось сквозь занавески, на столе стояла вчерашняя миска с хлопьями, рядом — банка с кофе. Шерон включила чайник, поставила сковородку на термоплиту, разбила по два яйца себе и брату. Желтки растеклись красиво, идеальными кругами. Она добавила порезанные помидоры, кружочки колбасы, посыпала зеленью из пакета, который мама всегда держала в холодильнике. Посолила, поперчила, убавила огонь до самого слабого — пусть доходит медленно.

Пока яичница шипела и источала запах, она стояла у плиты, опираясь ладонями о столешницу, и поймала себя на мысли:

«Жаль, сала нет. Надо будет заехать в русский магазин и обязательно купить. А ещё творогу. И съесть. Или так — с сахаром и сметаной. Или сделать сырники. Найти рецепт в интернете. Бабушка всегда говорила: “Настоящие сырники — это когда творог не жалеешь”».

Живот заурчал — громко, требовательно. Она улыбнулась. Это было приятно — хотеть есть по-настоящему, а не просто механически жевать, потому что пора.

Она ещё раз подошла к ванной, постучала сильнее.

— Кев, ты скоро?

Голос брата ответил — приглушённый шумом воды:

— Скоро выйду!

— Можно побыстрее, я писать хочу, — крикнула она и вернулась на кухню.

Но ни через пять, ни через десять минут дверь так и не открылась. Шум воды всё продолжался. Терпеть уже было невозможно — мочевой пузырь давил так, что она переминалась с ноги на ногу, как маленькая.

Шерон вздохнула — не раздражённо, а почти весело. «Ну и ладно».

Она открыла дверь, ведущую в сад, сбежала с каменного крыльца босиком — трава была прохладной, мокрой от утренней росы. Подошла к большому кусту шиповника в углу сада — тому самому, под которым они с Кевином в детстве строили шалаши и прятались от дождя. Присела, задрав ночнушку до талии. Расслабилась.

Струйка вырвалась сразу — сильная, горячая, с весёлым журчанием, которое разнеслось по тихому саду. Она почувствовала облегчение — такое острое, почти блаженное, что даже засмеялась тихо, прикрыв рот ладонью.

«Почти как в детстве», — подумала она, удивляясь тому, как всё изменилось буквально за один день.

Тогда, в восемь-десять лет, они с Кевином бегали по саду голышом, мочились под кустами, потому что «так проще», и никто не ругал — мама только качала головой и говорила: «Вы у меня дикари». А теперь — она сидит здесь, взрослая, двадцатилетняя, только что мастурбировала два раза за утро, показала себя случайным парням в окне, и всё это кажется… нормальным. Естественным. Живым.

Струйка закончилась. Шерон встала, отряхнула ночнушку, улыбнулась кусту — как старому другу. Вернулась в дом, босиком, чувствуя, как трава щекочет ступни.

На кухне яичница уже была готова — желтки чуть поджарились по краям, помидоры пустили сок. Она выключила плиту, положила еду на тарелку, налила чай.

И только тогда услышала, как наверху открылась дверь ванной.

Кевин спускался по лестнице — волосы мокрые, полотенце на плечах, взгляд виноватый.

— Прости, Шэри… долго стоял под душем.

Она посмотрела на него — спокойно, без упрёка.

— Ничего страшного. Я уже… справилась.

Он замер на ступеньке, видимо, понял, что она сделала в саду. Щёки снова порозовели.

Шерон улыбнулась — тепло, по-сестрински.

— Иди завтракать. Яичница почти остыла.

Кевин кивнул и спустился.

А Шерон села за стол, взяла вилку и подумала:

«Да, всё изменилось. И это хорошо».

Она откусила кусочек яичницы и закрыла глаза от удовольствия.

Сегодня действительно будет хороший день.

Кевин уселся вслед за ней, волосы ещё влажные после душа, футболка прилипла к плечам. Он замер рассматривая сестру — и не смог сразу отвести взгляд.

Шерон обернулась — улыбнулась ему широко, легко, почти озорно, нисколько не стесняясь своего вида, и того что ее тонкая ночнушка была почти прозрачной от стирок и ветхости и уже ничего не скрывала, что должна была. Ни красивую грудь, ни камушки её напряженных сосков.

— Садись, Кев. Всё уже готово. Яичница почти остыла, но ещё вкусная.

Голос у неё был непривычно мягкий, с лёгкой иронией, как будто она подшучивает над собой и над всем миром одновременно. Кевин привык к другой Шерон — той, что утром бурчала "не трогай мою кружку", той, что отмахивалась от него коротким "отстань" или просто молчала, глядя в телефон. А сейчас она… светилась. Не ярко, не наигранно — просто была живой, настоящей, и это почему-то заставляло его щеки гореть.

Он сел за стол, стараясь не смотреть слишком пристально. Но было сложно.

Шерон поставила перед ним тарелку — аккуратно, почти заботливо. Когда она наклонилась, ткань ночнушки натянулась на груди, и Кевин невольно заметил, как проступают соски — твёрдые, маленькие, явно без лифчика. Он быстро отвёл взгляд, уставившись в яичницу, но сердце уже стучало чаще.

Потом она села напротив — просто села, без лишних движений, но ночнушка задралась чуть выше, и когда она устроилась поудобнее, ткань плотно обрисовала изгиб бедра. Кевин бросил короткий взгляд — и замер. Под ночнушкой ничего не было и снизу. Просто кожа, гладкая, чуть розоватая от утреннего тепла. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, а внизу живота становится тесно.

А на столе, недалеко от края, лежали свежие трусики — те самые, которые она только что достала из комода. Шерон не спешила их убрать. Она просто отодвинула их в сторону, ближе к краю стола, чтобы не мешали тарелкам, и продолжила есть, как будто это была самая обычная вещь на свете. Кевин знал: вчерашние трусики — те, в которых она была весь день, — сейчас в корзине с грязным бельём в ванной. А эти — чистые, приготовленные для нового дня. И тот факт, что она сидит перед ним без белья, а трусики лежат вот так, открыто, как будто нарочно, заставлял его горло сжиматься.

Он ковырял вилкой в тарелке, стараясь не смотреть на неё, но глаза сами возвращались.

Шерон ела спокойно, с удовольствием — откусывала, жевала медленно, иногда облизывала губы. Она была непривычно весёлой — не громко, не наигранно, а тихо, по-кошачьи довольной.

— Знаешь, Кев, я сегодня решила перекраситься в рыжий, — сказала она вдруг, глядя на него через стол. — Как раньше. Как бабушка любила. Буду настоящей Патрикеевной.

Кевин поднял глаза — и сразу пожалел. Она сидела чуть наклонившись вперёд, локти на столе, ночнушка натянулась на груди, соски проступали ещё чётче. Он проглотил ком в горле.

— Это… круто, — выдавил он, голос чуть хриплый. — Тебе рыжий всегда шёл.

Она улыбнулась — тепло, почти нежно.

— Спасибо. А ты не против, если я буду ходить дома… вот так? — Она чуть повела плечами, и ночнушка снова натянулась. — Без лишнего. Лето же. Жарко.

Кевин кивнул — слишком быстро, слишком резко.

— Н-нет… нормально.

Шерон рассмеялась — тихо, мелодично, и этот смех был как будто из другого мира. Она откинулась на спинку стула, потянулась — снова, как утром, высоко подняв руки. Ночнушка задралась ещё выше, показав край бедра, и Кевин почувствовал, как в штанах становится тесно до боли. Он опустил взгляд в тарелку, вилка дрожала в пальцах.

Она заметила — конечно, заметила. Но не смутилась. Не стала прикрываться. Просто продолжила есть, глядя на него с той же мягкой иронией.

— Ешь давай, Кев. А то остынет.

Он кивнул, заставил себя взять кусок колбасы. Но внутри всё дрожало. Не от страха. Не от стыда. От того, что сестра — та самая Шерон, которая раньше была далёкой, холодной, недоступной — вдруг стала такой… близкой. Такой настоящей.

И это пугало. И это нравилось.

Шерон доела свою порцию, отставила тарелку. Потом взяла трусики со стола — небрежно, двумя пальцами — и покачала ими перед ним, как флагом.

— Пойду приму душ и оденусь, — сказала она с улыбкой. — А то ты сейчас совсем покраснеешь.

Она встала, прошла мимо него — так близко, что он почувствовал запах её кожи — и ушла наверх, напевая ту же мелодию Kino.

Кевин остался сидеть, уставившись в пустую тарелку. Сердце колотилось. В штанах — стояк, который не собирался проходить. И в голове — одна мысль:

«Что с ней случилось? И почему мне это… так нравится?»

Он откинулся на стуле и закрыл глаза.

А зайдя в ванную Шерон скинула ночнушку и улыбнулась своему отражению в зеркале.

И включив душ шагнула под струи.

___________

Небольшое пост объявление. Некоторые рассказы выставлены платно на другом профильном сайте, поэтому тут их скорее всего не будет. Также, скорее всего часть ранних историй с этого сайта тоже будет удалена.

Не знаю можно ли тут оставлять ссылки на другие страницы, но вот они:

Pattreon. Тестовое и фото наполнение.

https://www.patreon.com/cw/Viraella

Redbubble. Магазин с нашими мордашками и товарами с ними. Пока он пустой, так как товар ещё в обработке.

https://www.redbubble.com/people/ViraOlla/explore?page=1&sortOrder=recent