Утро, впрочем, наступило неизбежно, как наступает оно для всех, даже для тех, кому лучше бы вовсе не просыпаться. Будильник — эта адская машинка, изобретенная, верно, самим дьяволом, чтобы мучить человечество — заверещал пронзительно и гнусно, врываясь в сон, который только-только начал становиться сладок. Я открыл глаза — и тотчас же холодный пол обжег ступни, напоминая, что я существую, что я здесь, в этой квартире, в этой жизни, из которой, кажется, нет и не будет выхода. В ванной зеркало запотело, скрывая мое лицо — и слава Богу, подумал я, потому что видеть себя по утрам сделалось мне давно уже нестерпимо. Чистил зубы, глядя в мутное стекло, за которым угадывался чей-то помятый, постаревший за ночь человек с мешками под глазами и небритой щетиной. Потом закрыл глаза, чтобы сплюнуть пасту, — и тотчас же, будто кто-то дернул за ниточку в мозгу, явилась ОНА.

Девушка из лифта. Та самая, что живет этажом выше, с длинными русыми волосами и родинкой над губой, — стояла передо мной на коленях на кафельном полу, прямо здесь, в тесной ванной, где еще не осел пар от моего душа. Губы ее — пухлые, девичьи, совсем еще юные — были сомкнуты на моем члене, и голова двигалась ритмично, с какой-то пугающей, механической покорностью. Она смотрела на меня снизу, и глаза ее — Боже, эти глаза! — были влажны, и в них светилось что-то такое, отчего сердце мое заколотилось в дурном, сладком предчувствии. Я открыл глаза — ванная была пуста, только зубная щетка во рту, только паста стекает по подбородку, только тишина, нарушаемая шумом воды из крана. Я привык. Вытер лицо и пошел на кухню.

Жена моя, Анна Ильинична, хлопотала у плиты, и спина ее, чуть согнутая, в старом, застиранном халате, выражала всю многолетнюю усталость нашего совместного существования. Дочь, Катерина, шестнадцати лет, сидела за столом, ковыряя ложкой кашу и уткнувшись в телефон — этот маленький ящичек Пандоры, из которого лезут теперь все несчастья рода человеческого. Я сел на свое место, взял чашку с кофе, глотнул — обжигающе горячо, как сама жизнь. Закрыл глаза на секунду — и вот она, Катерина, под столом. Моя дочь, с бантом в волосах, в школьной форме, сидит на корточках между моих ног и дрожащими пальцами расстегивает ширинку. Пальцы ее, тонкие, с розовыми ногтями — такими же, как у матери в молодости — касаются меня, и я чувствую это прикосновение так остро, так реально, что мне делается дурно. Я открываю глаза. Катерина пьет чай, смотрит в телефон, на меня — ноль внимания. Анна Ильинична жарит яичницу, напевает что-то глупое, из вчерашней радиопередачи.

— Ты сегодня рано, — говорит она, не оборачиваясь. — Успеешь позавтракать?

— Успею, — отвечаю я ровно, и голос мой не дрожит. Ничего не дрожит во мне внешне. Внутри же — там все ходуном ходит, все кипит и стынет одновременно. Но я привык.

На работе, где я служу бухгалтером вот уже пятнадцать лет, происходило то же самое. Сижу в кабинете, смотрю в монитор, правлю отчеты, и цифры плывут перед глазами, складываясь в иные, совсем не бухгалтерские комбинации. Секретарша наша, Настенька, девица двадцати трех лет, в узкой юбке, обтягивающей формы, входит с кофе, ставит чашку, улыбается мне — дежурно, как улыбаются всем мужчинам старше сорока. Киваю, беру чашку. Она выходит, цокая каблучками, и я закрываю глаза.

Она под столом. Стоит на коленях на грязном коврике, задрав голову, глядя на меня снизу вверх, как смотрят на икону. Член мой у нее во рту, и она двигается медленно, с какой-то остервенелой старательностью, обводя языком головку, заглатывая глубоко, до самого горла, до спазмов. Руки ее гладят мои бедра, сжимают яйца, и я чувствую, как по спине течет пот, как воздух в кабинете становится плотным, как кисель. Открываю глаза. Кофе остыл. Отчеты ждут. Член упирается в джинсы, мешает сидеть, но я привык. Поправляю, сажусь удобнее и продолжаю работать. А что делать? Жить надо.

В столовой, куда я хожу обедать каждый день уже много лет, все повторилось. Взял поднос с борщом, сел за свободный столик. Напротив — девушка в очках, с хвостиком, читает книгу, жует бутерброд. Незнакомая, никогда прежде не виданная. Моргнул — и вот она уже верхом на мне. Сидит, двигается, вжимаясь в мой пах, прикусив губу до крови, чтобы не закричать. Поднос с ее едой сдвинулся на край стола, книга упала на пол, полная грудь под свитером колышется в такт, а по стволу моего члена течет влага, капает на кафель, оставляя темные пятна. Открываю глаза. Девушка читает книгу, жует бутерброд. Даже не взглянула. Доел борщ и вышел.

И так весь день. В магазине, куда заехал вечером за хлебом и молоком, — женщина с ребенком в очереди стояла на коленях передо мной у кассы, сосала, глотая глубоко, а сын ее, лет пяти, сидел в тележке, жевал шоколадку и даже не глядел. В метро, в вагоне, битком набитом народом, — девушка с портфелем, в одних только гетрах ниже пояса, ерзала безволосыми губками вдоль моего пульсирующего члена, вжавшись спиной в поручень, и никто не видел, никто не оборачивался, все читали книги, смотрели в телефоны, дремали. А я смотрел на них и видел — обычные лица, обычную жизнь, обычный ад, в котором мы все варимся, сами того не замечая.

Вечером мы ужинали все вместе. Анна Ильинична, Катерина и я. Говорили о школе, о работе, о планах на выходные, которые никогда не сбудутся, потому что никаких планов у нас нет, а есть только тягучая, бесконечная череда дней, похожих один на другой, как близнецы. Я смотрел на них и видел — лица родные, любимые, единственные — и чувствовал, как внутри меня разверзается черная, липкая бездна. Потому что стоило мне закрыть глаза — и они обе были здесь, со мной, но не так, не так, Боже мой, не так!

Катерина сидела откинувшись на локотки на четвереньках на столе, среди тарелок, опрокидывая чашки, разливая чай. Анна Ильинична вылизывала ее, спиной ко мне, двигаясь быстро, ритмично, как заведенная. Дочка смотрела на меня, обе улыбалась — и лицо их были то же, что за ужином, но выражение... выражение было иное, такое, отчего душа моя разрывалась на части, отчего хотелось выть и биться головой об стену.

Открыл глаза. Катерина ест салат, смотрит в свою тарелку. Анна Ильинична наливает чай, спрашивает, не хочу ли я варенья. Хочу, говорю. Варенья хочу. Клубничного. Она улыбается, достает из шкафа банку. Все как всегда. Все как у людей.

Потом Катерина ушла к себе, делать уроки. Мы с Анной Ильиничной остались вдвоем. Посидели перед телевизором, посмотрели какие-то глупости, потом она сказала, что устала, и мы пошли в спальню.

Она легла рядом, обняла меня, прижалась теплым своим, знакомым до каждой родинки телом. Пахло от нее ее шампунем, ее кожей, ее — такой родной, такой обычной, такой человеческой — сутью.

— Устал? — спросила она.

— Устал, — ответил я.

Она поцеловала меня в плечо, положила голову мне на грудь. Рука ее — теплая, мягкая, с кольцом, которое я надел ей шестнадцать лет назад, когда мы были молоды и счастливы, когда еще верили, что жизнь можно прожить иначе — легла мне на живот, потом ниже, расстегнула пижаму, взяла в ладонь. Я почувствовал мягкое кольцо губ, щекотку. Ее нос уперся в мой живот.

Я был мягкий. Весь день стоявший колом, готовый разорвать штаны, сейчас был вял и спокоен, как старая, никому не нужная вещь.

Она не удивилась. Легонько пощекотала яички, прикусила вялый член зубами у основания, буравчиком прошлась языком под кожицей обводя головку.

— Давай, — шепнула она. — Я соскучилась.

И я закрыл глаза.

О Господи! Что я увидел, когда закрыл глаза! Они были здесь все. Девушка из лифта, Катерина, Настенька, женщина из магазина, незнакомка из столовой, студентка из метро — все они лежали на нашей кровати, стояли на коленях, сидели на мне верхом, брали в рот, вставляли в себя. Все сразу, все вокруг, сплетение рук, ног, ртов, вагин — горячо, влажно, безумно, дико, сладко до одури, до крика, до боли. И Анна Ильинична была с ними — двигалась на мне сверху, тихо постанывала, целовала в губы, шептала что-то ласковое, глупое, родное. А я видел их всех, чувствовал их всех, тонул в них всех — и кончал, кончал, кончал глубоко, долго, судорожно, в темноту закрытых век, в бездну, из которой нет возврата.

Потом открыл глаза.

Анна Ильинична лежала рядом, тяжело дыша, улыбаясь той самой улыбкой, какой улыбалась мне шестнадцать лет назад, в нашей первой, студенческой, общажной постели.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— Я тебя тоже, — ответил я.

Она уснула почти сразу, прижавшись ко мне, довольная, теплая, живая. Я смотрел, как в слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавеску, движется ее грудь при дыхании, как шевелятся седые волосы на виске, как подрагивают веки — ей что-то снится, хорошее, наверное, доброе. И думал я, глядя на нее, о том, что она — единственное, что у меня есть. Единственное настоящее в этом моем существовании, разорванном надвое, между явью, где я — бухгалтер, муж, отец, просто человек, и тем, что является мне за закрытыми веками.

Думал я и о том, что скоро утро. И все повторится сначала. Незнакомки — все они будут со мной, за моими закрытыми глазами, будут сосать, двигаться, стонать, смотреть на меня снизу вверх с той самой покорностью, которой нет и не может быть в реальной жизни. А я буду просто жить, потому что я привык. Привык к этому раздвоению, к этой шизофрении, к этому аду, который ношу в себе и который, кажется, уже неотделим от меня, сросся со мной, въелся в самую суть моего естества.

Но было в этой ночной тишине, в этом покое, в этом тепле спящей рядом женщины что-то еще, кроме привычки и отчаяния. Была, если хотите, правда. Самая простая и самая страшная правда: я любил ее. Любил Анну Ильиничну, свою жену, мать моей дочери, женщину, с которой прожил полжизни. Любил не за то, что она делала со мной ночью, а за то, что она просто была. Была здесь, рядом, настоящая, теплая, живая, дышащая. За то, что просыпалась по утрам и жарила яичницу, и наливала чай, и спрашивала, не хочу ли я варенья. За то, что верила мне, не знала, не догадывалась о том, что творится со мной, когда я закрываю глаза.

И я понял вдруг, лежа в темноте, глядя на спящую жену, что это, быть может, и есть самое страшное мое наказание. Не видения эти, не безумие, не раздвоение личности — а любовь. Любовь к ней, чистая, светлая, настоящая, которая не может, не должна уживаться с моим безумием. Но уживается. Живет. Дышит. Согревает.

И от этого противоречия — самого чудовищного, какое только можно вообразить — мне делалось и светло, и горько, и страшно до холодного пота на лбу. Потому что если любовь может существовать рядом с таким падением, значит, в человеке действительно нет ничего святого? Или, напротив, есть в нем нечто такое, что никаким падением не истребить?

Анна Ильинична пошевелилась во сне, что-то пробормотала, прижалась крепче. Я обнял ее, закрыл глаза — и провалился в темноту, где меня ждали. Ждали всегда.